По законам стаи.

Запахи. Они витали вокруг, толкались, заменяли друг друга с немыслимой скоростью. Они сливались в адскую смесь, дробя сознание. Мир двоился, троился, менял цвета и оттенки, раскалывался на мелкие осколки – и немыслимым способом восстанавливался каждый раз, стоило ему моргнуть. Легкое дуновение ветерка казалось объятиями холода, которые сменялись хваткой адской жары. Голоса где-то за стеной слышались так четко и громко, словно люди обсуждали что-то прямо над его ухом. Хаято думал, что он сходит с ума. - Тебе уже легче? Сестра появилась с подносом в руках по своему обыкновению совершенно бесшумно… Вот только Гокудера мог поклясться, что ощущал её присутствие здесь, даже не в помещении, а на этаже, гораздо раньше, нежели она вошла. На молодой женщине красовались водолазные очки, однако затемненное стекло не мешало Хаято разглядеть в мельчайших подробностях лицо сестры: это нервировало и смущало одновременно, в частности, из-за отсутствия уже давным-давно ставшего привычным недомогания. Бьянки мягко улыбалась, но за отменной актерской игрой подрывник видел целую бурю эмоций. Её выдавало абсолютно все – от едва приметно подрагивающих уголков рта до слишком сильно сжимающих края подноса пальцев, от аромата пота, перебивающего витиеватое амбре цветочных духов, до смотрящих чересчур пристально зеленоватых глаз. Бьянки нервничала. От подноса шел дразнящий запах, и тело с готовностью отозвалось на него голодной судорогой. Хаято не пошевелился. - Чувствую себя… странно, - негромко произнес он, глядя чуть левее сестры. Язык странно царапало каждый раз, кода он касался ими зубов. Бьянки несмело улыбнулась – запах пота на миг стал сильнее – и присела рядом с ним на больничную койку, аккуратно водрузив поднос на колени брата. Гокудера перевел внимательный взгляд на то, что она ему принесла. Свежие салатные листья, нарезанные крупными дольками помидоры, перловая каша (которую Хаято терпеть не мог с детства), крупный ломоть свежего хлеба, не уступающий ему в размерах кусок мяса, от которого ощутимо веяло кровью (не прожаренный?..), стакан молока… и бокал с чем-то темным, вязким. Что-то внутри напряглось. Гокудере показалось, что в груди образовался подрагивающий плотный комок. Металлическое амбре, исходящее от этой жидкости, навеяло воспоминания о днях юности, когда он, Хаято, возвращался домой в полумертвом состоянии, избитый донельзя. И ответ, что же налито в эту чашку, белую, блестящую, украшенную каким-то издевательски детским рисунком ромашки, пришел сам собой – откуда-то из глубин подсознания. Часть Хаято хотела отпихнуть поднос, увидеть, как треклятая чашка разлетается осколками по полу. Другая часть настаивала – надо выпить жуткое вязкое вещество. К внутреннему ужасу молодого мужчины, победило второе желание. Бьянки молча наблюдала за тем, как её брат большими глотками осушает чашку с кровью. Она видела, что он делает это через силу… но сам факт того, что именно кровь из всего предложенного Хаято решил употребить первой, внушал женщине подобие почти что суеверного страха. Куросаки Ичиго предупреждал о возможных… изменениях в гастрономических интересах её брата. Именно он настоял на том, чтобы в первое «меню» Хаято после того, как он очнется после операции, входила кровь. На несмелое предположение отравительницы, мол де, а вдруг Хаято-кун не станет это пить, рыжеволосый атрибут Облака лишь пожал плечами и коротко, этак лаконично и бесчувственно произнес – «Всякое бывает». Действительно. Всякое бывает. Гокудера странным жестом, будто в полусне, отнял пустую чашку от губ, поставил её на поднос. В будто остекленевших глазах молодого мужчины Бьянки увидела смутное отражение вопроса – «Что я делаю?» Об этом… Куросаки Ичиго её тоже предупреждал. «Изменения в Вашем брате, Бьянки-сан, будут незначительными. Странными, неожиданными, возможно – даже шокирующими… Но, поверьте мне, совсем незначительными. Они не идут ни в какое сравнение с тем, что могло бы быть с Гокудерой Хаято, проведи он в «гостях» своих похитителей хотя бы неделю…» Вспоминая слова рыжего побратима Тсунаеши, Бьянки даже думать не хотела о чем-то подобном. - Я помню… Белое помещение, - неожиданно спустя долгую паузу произнес Хаято, сжимая кулаки: под бледной кожей вздулись синеватые вены. – Там был запах хлора… Лекарств… Чего-то металлического… Люди в снежно-белых халатах… - по лицу мужчины пробежала судорога. Бьянки сидела, опасаясь пошевелиться. Её инстинкты буквально вопили о том, что сейчас даже громко дышать для неё чрезвычайно опасно. Зрачки Гокудеры были расширены, буквально заполняли собой всю радужку, когда он, помолчав минуту, снова начал говорить: - Они обсуждали что-то… Я знаю несколько языков, ты же знаешь, Бьянки… Кажется, они говорили на испанском, но иногда мелькали… Японские слова… У одного был странный акцент, очень странный, - подрывник резко дернул головой, перевел взгляд в другую сторону. – Кажется, это он сделал со мной… Его как-то называли… Мне еще тогда показалось забавным такое имя… Наверное, нужно спросить, как же звали того ублюдка, который сотворил с её братом такое. Бьянки понимала – она должна спросить, обязана. Но что-то словно сжимало ей горло, не давая произнести ни звука. Впрочем, в вопросе не возникло необходимости. - Заэль-сама… Белладонна отметила, что голос её брата на краткий миг будто надломился, сменил интонации, тембр, высоту. Словно произнесено прозвучавшее имя было совершенно посторонним человеком, чужим ей. Она заметила, как кадык Хаято дернулся несколько раз, как напряглись мышцы его шеи, заиграв под тонкой кожей. Когда Гокудера вновь заговорил, его голос снова был нормальным. - Мне сделали… Несколько уколов, кажется. Было больно… Но не так, как после последней инъекции. Что-то оранжевое... Он вколол мне что-то оранжевое. Сказал другим, чтобы наблюдали за изменениями и ушел… А потом… - Хаято судорожно сглотнул. – Не помню… Бьянки невообразимым усилием заставила себя улыбнуться, разгладила складки на юбке. - Ты спал шестнадцать часов, - она поправила покрывало, ненароком коснувшись руки брата: та была холодной настолько, что казалась высеченной изо льда. - Но это вполне естественно, что ты еще не… Пришел в норму окончательно. Хаято моргнул – как-то по-совиному, словно веки плохо его слушались. - Шамал?.. – с нотками недоверия протянул пепельноголовый. Белладонна постаралась улыбнуться. - Нет… Куросаки-сан. …Рыжий… Гокудера несколько раз сжал и разжал кулак, ощущая, как по венам быстрее струится кровь. Его ноздри расширились, он жадно вдыхал воздух. Прожаренное не до конца мясо. Свежая зелень. Остывающая каша. Мягкий аромат молока. Душистый хлеб, от которого все еще веет теплом печи. Свербящие металлические нотки от подноса. Кисловатый запах кофе, исходящий от Бьянки. Приторная сладость отравы, запутавшаяся в волосах сестры. Мерзко-сладкие цветочные духи, масляными пятнами въевшиеся в кожу запястий и шеи отравительницы. Накрахмаленное постельное белье. Холодный камень стен. Чуть отдающая плесенью и клеем бумага обоев. Затхлость ковра. Старая краска. Кедровое дерево паркета. Вселенная состояла из запахов и ощущений, но… Подрывник едва приметно дернулся. …Кровь, много крови… Легкий оттенок шоколада и послевкусие ночного дождя… Странно. Хаято приоткрыл глаза, чуть поморщился от ярких красок окружающего мира. - У нас… Кого-то убили? – медленно, будто пытаясь вспомнить, каково это, вновь говорить, протянул молодой мужчина. Бьянки чуть приметно нахмурилась. - Нет… Нет, Хаято, здесь ничего такого не происходило. Конечно… Конечно же не происходило, всё верно… Гокудера уже и сам понял свою ошибку. Он двигался. Неспешно, словно желая показать свое присутствие. Размеренно, он шагал, поднимаясь по лестнице, чеканя шаг, будто зная, что его уже заметили, уже почувствовали, уже отслеживают. Облако ароматов окутывало его многоцветной вуалью, и перед внутренним взором Гокудеры двигался высокий изящно-тонкий силуэт, оставляющий после себя шлейф мутно-фиолетового марева. Дождь и шоколад, легкий отголосок цветущей вишни – и кровь, кровь, много крови. В воображении Хаято он истекал, он оставлял за собой алые следы. И казалось невозможным, что некто, настолько израненный, истерзанный, изувеченный, может передвигаться столь легко и плавно, сам, без чьей-либо помощи… Что он вообще может просто стоять на ногах. Фиолетовая нить, издевательски подрагивая, вилась перед внутренним взором подрывника. И только сейчас Хаято заметил, что он неё исходит мутное, почти неприметное янтарно-оранжевое сияние. Ну, и как это понимать, скажите на милость?.. Сейчас все виделось в другом свете. И молодой мужчина, замерший в дверном проеме, вызывал в полной смятения душе уже не былое раздражение, а нечто иное. Смесь… недоумения и невольного уважения?.. И еще какой-то вызывающий смутное удивление… почти детский восторг. Странная перемена в отношении, мелькнула мысль. Очень странная. Куросаки поприветствовал Бьянки уважительным кивком. Он заговорил, не глядя на Гокудеру, размеренно и ровно, без каких-либо эмоций в голосе – но Хаято ощущал, что все внимание рыжего сконцентрировано на нем: - Как я вижу, оклемался? Внутри всколыхнулась полузабытая злоба, но нечто гораздо более сильное поспешно заткнуло её. Гнев сменился смущением, заставляющим неловко отводить глаза в сторону. - Хаято уже лучше, - приветливо улыбнулась Белладонна, чувствуя нарастающее в геометрической прогрессии напряжение, витающее в воздухе. - При всем уважении, Бьянки-сан… Хаято ощутил, как нутро словно сдавило чужой рукой. Запах крови заполнял всё и вся, мешая думать. - …У него язык не отсохнет, если он сам за себя ответит, - голос звучал до жути близко: Гокудера невольно вздрогнул, осознав, что облачник стоит рядом с ним. – Теперь уже не отсохнет. Последняя фраза прозвучала весьма зловеще. Атрибут Урагана прерывисто вздохнул. Ощущение нереальности происходящего зашкаливало. Собравшись с духом, молодой мужчина поднял голову… …И почти нос к носу столкнулся с Куросаки. Японец склонился над ним, смотрел пристально, немигающе. Его зрачки вытянулись в узкие щели и казалось, что по радужке пробегают искры. Хаято был вынужден признать, что рыжий производит весьма жуткое впечатление. - Голоден? – отчужденно поинтересовался Ичиго, продолжая всматриваться в лицо своего недавнего пациента, и откуда-то у Гокудеры возникло чувство, что не о подносе с едой идет речь, о, вовсе не о подносе. - Эм… Есть такое, - говорить с этим… «человеком» было непривычно. Куросаки странно хмыкнул. - Голова кружится? - Нет… - Дискомфорт чувствуешь? - Немного… - Тянет убивать? Хаято замер. Он видел, что Куросаки напряжен до предела: под кожей мужчины перекатывались мышцы, ноздри трепетали, запах… стал острым, и нотки крови звучали отчетливее и еще более зловеще. Интуиция верещала, что достаточно лишнего движения, чтобы оппонент атаковал. А атаку этой особи он точно не переживет. Бьянки явно хотела вмешаться, но что-то удерживало её. Она только переводила обеспокоенный взгляд с брата на облачника и обратно. Куросаки продолжал смотреть на ураганника Десятого Поколения Вонголы. Запах крови раздражал и заставлял нервничать. - Н-нет… - выдавил из себя Хаято. – Не тянет. Несколько мгновений Ичиго молчал. Бьянки опасалась пошевелиться, она не сводила напряженного взгляда с существа, спасшего её брата. В тишине был слышен разговор в коридоре: кто-то обсуждал последний футбольный матч. Гокудера адски хотел закурить. - Доедай живее. Куросаки резко отдалился. Не обращая внимания ни на растерянного таким поворотом событий ураганника, ни на его сестру, рыжий направился к выходу. Хаято казалось, что каждый его шаг отдается гулом в его черепной коробке. Разрозненные чувства, ощущения, твердили, что лучше подчиниться… Набивать рот пищей, уж остывшей и почти потерявшей вкус, давиться, стараясь прожевать куски… Но сознание противилось. Сознание не желало следовать указаниям. И Гокудера медлил. - Доедай, ну! – Куросаки чуть обернулся, осознав, что его оппонент как сидел без единого движения, так и сидит. – Слабости у тебя быть уже не должно, поднять ложку ты можешь без какого-либо вреда для себя. Откат тоже прошел. Я сделал все, чтобы тебя не мучили изменения в твоем организме… Плюс морфий не дает боли захлестнуть твое сознание, так что… - Морфий?.. – встрепенулась Бьянки. – Вы… вкололи моему брату наркотик? Ичиго перевел взгляд на женщину. По радужке его глаз плясали золотистые искры. - Не сделай я этого, - размеренно и проникновенно начал он, и обоих ураганников возникло странное ощущение, будто рыжий воспринимает их, как малых детей, - и Ваш милый младший братец, едва проснувшись, ошалел бы от не ахти каких приятных ощущений. Он атаковал бы первого, кого увидел. Хаято вздрогнул. Воображение с готовностью подкинуло ему пару картинок с подобным развитием сюжета. - Значит… Я опасен? – негромко спросил он, чувствуя, как внутри что-то словно съеживается. Куосаки помолчал, не сводя с него пристального взгляда. - Всегда, - спустя долгую паузу выдал он. - Но ты сказал, что морфий… - Хаято! – Бьянки возмущенно посмотрела на брата. – Куросаки-сан спас тебе жизнь! Будь добр обращаться к нему более!.. - Ураганы такие Ураганы. Неважно, что ты для них делаешь, какую ступень в обществе занимаешь – они уважают лишь тех, кого хотят уважать, - Ичиго хмыкнул, забавно повел головой; в наступившей тишине раздался хруст. – И с этим ничего не попишешь. - Я… Я уважаю те… - Гокудера запнулся. – Вас. - Врать Ураганы тоже не умеют, - рыжий усмехнулся. – Не старайся, Хаято-кун. Я долго общался с двумя Ураганами, поэтому знаю, о чем говорю. Хаято сжал кулаки. По венам словно пробежалась горячая волна: Пламя вскипело, с радостью откликнувшись на гнев, зародившийся в душе носителя. Однако пыл Урагана Десятого Поколения остужало странное предчувствие – если он нападет, то морфия для заглушения боли ему потребуется куда больше, чем сейчас. И кстати, интересно, сколько этот… тип ему вколол? - Ураганы верны лишь тому, чей авторитет для них неоспорим. Даже если все прочие отвернутся от их предводителя, они продолжат следовать за ним. Это – дело чести. Их чести. А честь для Ураганов, что бы о них не говорили, самое важное, - в какой-то момент что-то во взгляде мужчина изменилось. - И, если что-то пятнает их честь… Чужое Пламя лизнуло лицо. Подрывник замер, ощущая, как его обволакивает пеленой чужеродная энергетика. Пламя Облака было холодным, от него мурашки шли по коже, и что-то внутри тихо скулило, пытаясь стать как можно меньше... И Гокудера понял – запоздало, но понял. Его часто удивляло то почтение, которое проявлял Кея по отношению к Куросаки. Ожидать чего-то подобного от своенравного и – чего уж тут – излишне гордого облачника Десятого Поколения Вонголы было, как минимум, глупо. Но Кея прислушивался к любому слову Ичиго, молчал, когда надо, и даже подчинялся, что уже вызывало небольшой ядерный взрыв в черепной коробке. Хаято долго пытался скумекать, в чем тут подвох, и порою к нему в голову приходили ну совсем уж дурацкие мысли и причинах подобного поведения экс-Главы Дисциплинарного Комитета Намимори. Но теперь, когда Пламя Куросаки этак жутко-любяще обнимало его, сковывая своим ледяным дыханием, он осознал… Атрибут перед ним находился на совершенно ином уровне, нежели Хибари. И в эмоциональном плане тоже. - Тебе было больнее всех, - Куросаки не спрашивал, он утверждал. Хаято сжал зубы аж до боли в деснах. - Мою вину… - процедил он сквозь зубы, глядя чуть левее нелюдя. – Её не искупить… - Но тебя контролировали, разве нет? Краем глаза подрывник заметил, как дернулась Бьянки. В какой-то момент молодому Урагану почудилось – в помещении словно разлился кисловатый аромат фальши. Куросаки продолжал смотреть на него. - Это…. Роли не играет, - тяжело говорить такое, тяжело выталкивать из себя горьковатую, отдающую этакой плесенью правду. Но где-то внутри она зрела, подобно гнойному нарыву, требовала выплеснуть себя наружу. Сестре такого не скажешь – она, как и другие члены Вонголы, будет с пеной у рта утверждать, что его вынудили, заставили. Что на него воздействовали сверх-техникой туманников. Им всем компостировали этим мозги. Им всем говорили об этом целыми сутками, стараясь вытащить из болота депрессии, куда они погрузились почти что с головой, осознав, что натворили почти пять лет назад. Хаято не винил – ни сестру, ни дорогостоящих психологов Вонголы. Они просто пытались не допустить их самоубийства, а ведь у самого подрывника какое-то время очень чесались руки затянуть петлю на своей шее. Но Куросаки – он другой. Он был там – в тех лабораториях. Он поддерживал Джудайме, выхаживал его, стал ему братом. Над ним так же ставили опыты. Он провел вместе с Джудайме эти треклятые пять лет, бок о бок. Он вынес всё то же самое. Он знает... И только он, помимо самого Тсунаеши, может судить. Гокудера медленно выдохнул, заставил себя разжать кулаки. Пламя, клекочущее внутри него, неохотно «улеглось». - Я.. предал Джудайме, - тяжело произнес Хаято. – У него есть все основания злиться на меня. - А как же та техника… Полное Подчинение Души? Подрывник прикрыл глаза, ощущая себя так, словно у него разом вскрылись все раны, которые он получил в течение всей своей жизни. - Если она смогла на меня подействовать… Значит, я мог бы предать Джудайме и без неё. Лишь это главное. - Ты понял. - Да, я понял. - Я вовсе не спрашивал. Куросаки несколько мгновений стоял совершено неподвижно. Его зрачки то заполняли всю радужку, то обращались в почти неприметные щели. Пламя Облака стелилось по полу, и, прикрыв глаза, Хаято мог увидеть фиолетовые всполохи, скользящие вдоль стен. - Кажется, я тебя недооценил. Бьянки и Хаято вздрогнули – голос Куросаки прозвучал резко и откровенно агрессивно. Он словно злился, но вот на кого конкретно, это был другой вопрос. Гокудера не ощущал направленной на себя злости. Куросаки закинул голову назад. Запах крови на миг стал ярче. - Как бы мерзко мне не было это говорить… - Ичиго дернул уголком рта. – Однако меня вполне… Убеждает… То, что ты сказал. Хаято вздрогнул против воли, ощутив, с какой силой сдавила его ладонь Бьянки. Скосив глаза, молодой мужчина увидела, как неестественно прямо сидит его сестра. Женщина выглядела напряженной: она до жути внимательно рассматривала нелюдя перед ними, и было в глубине её зеленоватых глаз нечто, в чем ураганник Десятого Поколения распознал недоверие. Словно его сестре… было тяжело поверить в то, что рыжеволосый атрибут Облака только что сказал. Невольно Хаято коснулся Белладонны своим Пламенем – Пламя отравительницы отреагировало почти мгновенно, передав подрывнику всю гамму чувств, которая овладевала его сестрой. Недоумение, недоверие, странная радость – последнее преобладало над остальными, что наводило на определенные мысли. - Я не буду повторять еще раз, - Куросаки скривил губы, отчего на какой-то миг принял весьма высокомерный вид. – Доедай и поднимайся. Я жду не больше десяти минут, после чего тащу тебя вне зависимости, успел ты одеться или нет. - Тащишь… куда? – Гокудера неуверенно взял в руку вилку: ощущение холода металла кольнуло пальцы. Куросаки пожевал губами. - Второй этаж, третья дверь, - хмыкнув, голосом лектора оповестил он. Память с едва заметной заминкой выдала нужную информацию, о какой именно двери говорит нелюдь. Пальцы предательски дрогнули, чуть не выпустив ложку из рук. Воздуха катастрофически не хватало. - Я… Я не могу!.. – задыхаясь, пролепетал Гокудера. Куросаки хмыкнул. - Можешь. Тебе всего лишь нужно пересилить себя, опустошить поднос и встать. - Я не об этом!.. - Я знаю. Облачник скрестил руки на груди. Его взгляд стал колким. - Послушай меня, моя милая немецкая овчарка, - проникновенно начал рыжий, проигнорировав вытянувшееся от подобного сравнения лицо Гокудеры. – Последние двое суток у меня выдались не ахти, а от осознания того, что может последовать за твоим похищением, у меня и вовсе начинается самая настоящая мигрень. С учетом того, что у моего… подвида подобное в принципе невозможно, данный факт вызывает у меня вполне обоснованные опасения, - Ичиго на мгновение замолк, словно позволяя оппоненту осмыслить все им сказанное. – Мне пришлось принять довольно тяжелое решение, и потому я сильно опасаюсь, что, если ничего не предприму, в скором времени для тебя и еще трех господ из Вонголы начнется самый настоящий Ад. Не все в Стае будут терпеть ваше присутствие рядом с Наешом, зная его историю. Хаято услышал краем уха шелест: Бьянки медленно поднялась, почти неверяще глядя на нелюдя. Подрывник отметил, что Куросаки все так же избегает смотреть на неё в ответ. - Стая… - «Ядовитый Скорпион» сглотнула. – Куросаки-сан, правильно ли я поняла… То, что Вы только что сказали, означает… - После произошедшего мы больше не можем… продолжать играть в прятки, - Ичиго упорно смотрел в другую сторону. – Теперь все вышло на совершенно иной уровень. Нам с Наешом небезопасно находиться тут одним. - Вонголу Вы в расчет не берете? – Хаято поразило то, насколько вольно говорит его сестра с этим существом: он помнил, как нерешительно и даже опасливо шли на контакт с рыжим окружающие. Лишь варийцы общались с ним свободно, почти панибратски, словно для них опасности вообще не существовало. Гокудеру… всегда что-то останавливало, когда он хотел приблизиться к нелюдю и заговорить с ним. Тогда он думал, что это всё страх, постыдный и неуместный страх. Сейчас он понимал, что это был инстинкт самосохранения. Куросаки скривился. - Вонгола… для них ничто. С их ресурсами и возможностями… - Значит, наши шансы противостоять им минимальны? Куросаки отвернулся. Он не произнес ни слова, но ответ, невысказанный, повис в воздухе, подобно призраку. И Гокудера, даже не зная, о чем именно говорили во время его беспамятства эти двое, прочувствовал не произнесенные слова собственным нутром. Шансы? Они не просто минимальны. Их нет. Просто напросто – их нет. - Доедай и поднимай свою тушку с койки, Гокудера Хаято, - спустя долгую паузу произнес Ичиго, непонятно дернув плечом. – Времени на сюсюканья с тобой у меня нет. Не управишься за десять минут – потащу полуголого силой, на потеху всей Вонголе. Радужно мерцающая действительность раздражала. Где-то на первом этаже кто-то мерзко рассмеялся. - Почему ты… То есть, Вы… - подрывник тихо ругнулся: внутри всколыхнулось Пламя Урагана. – Откуда запах крови? Бьянки с небольшим сомнением покосилась на брата. Хаято догадывался, что она нечего не чувствует… и не может приметить облако красноватых испарений, витающее вокруг Куросаки. Но ведь, в конце-то концов… Не ей же вкалывали какую-то хрень сутки назад! Рыжий пару секунд рассматривал молодого мужчину перед собой, после чего неожиданно широко улыбнулся, продемонстрировав заостренные зубы. - Я уже сказал, разве нет? – неестественно бодро протянул он. – Последние двое суток у меня выдались не ахти, - улыбка исчезал, словно по волшебству, сменившись обыденным отчужденным выражением. – Жду десять минут, а потом… Уж не обессудь, но будет больно. Дверь захлопнулась, неожиданно громко, оставив после рыжего остаточный оттенок дождя с горьким привкусом шоколада. Аромат крови плавно оседал вместе с пылью на пол и стены. Хаято вдохнул его остатки, пытаясь понять… Судя по всему… это была не кровь самого Куросаки – на рыжем острый взгляд подрывника не нашел ни одного синяка, не говоря уже о порезах. Убил ли он кого-то? Было нападение, пока сам Хаято валялся в отключке? Или ж что-то с Джудайме?.. Ураган Десятого Поколения втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы, зачерпнул ложкой остывшую кашу. Запах крови дразнил и порождал нехорошие предчувствия. Тимотео согнулся пополам в приступе кашля. Замер, пытаясь отдышаться. С каждым днем становилось все хуже. К проблемам с сердцем добавились еще и осложнения с дыхательными путями. Медики разводили руками и говорили, мол, все из-за нервов, стресса, депрессии… Ему прописывали лекарства, много лекарств, столько и выпить-то проблематично. Но Тимотео знал, что они вряд ли помогут. Быть атрибутом Пламени Посмертной Воли – это как заключить сделку с дьяволом. В какой-то момент власть и сверхвозможности оборачиваются неподъемным грузом и приходит час платить за них. Лишь единицам удавалось до самого конца продержаться на невообразимо высоком уровне – все остальные, не в силах совладать с собой, погружались с головой в пучину боли. Джотто Вонгола, основатель семьи, даже на смертном одре обладал немыслимым контролем Пламени, не позволив тому спалить себя изнутри. Если верить хроникам клана, только после того, как его сердце остановилось, Пламя Посмертной Воли вырвалось наружу, обратив тело основателя в ничто. Тимотео не приравнивал себя к Джотто, ни в коей мере. Но все же он надеялся, что ему удастся выдержать. Удастся сохранить власть над своим Пламенем, не позволить ему сломить себя. Не удалось. Сколько ему осталось, Вонгола Ноно не знал. Он мог лишь догадываться, когда небезызвестная Костлявая деликатно постучится в дверь, намекая, что хорошего понемножку… А его жизнь, невзирая ни на что, была именно, что хорошей. Тимотео не боялся смерти. Все мафиози подсознательно готовятся умереть, едва ступая на сей тернистый путь, и дон Скайрини не являлся исключением из правил. Единственное, что вызывало у него опасения, это дальнейшая судьба Вонголы, еще более неопределенная и туманная, нежели раньше… Тсунаеши вернулся. Вернулся из небытия, из загробного мира. Тимотео знал благодаря своим соглядатаям, что в других семьях его «внука» уже прозвали «Лазарем» - за поистине удивительное возрождение из числа мертвых, куда его уже «прописали». Впрочем, ему подходило подобное прозвище: пропавший без вести, похороненный всеми, даже родителями, ныне он был живее всех живых. Дон Тимотео так надеялся, что с его приходом будущее станет четким, определенным… Что все вновь обретет смысл, будет упорядоченным. Но Тснаеши… вернулся не совсем таким, каким он был раньше. Что-то изменило его. Что-то сделало его другим… И тут не об экспериментах кучки чокнутых ученых идет речь, вовсе нет. Они могли изменить его тело, да, но не душу. А у Тсуны изменилась именно душа. И будущее Вонголы вновь потерялось в белесом тумане. Пожилой мужчина провел подрагивающими пальцами по лбу. Жар сжирал его изнутри, заставлял задыхаться. Лекарства не помогали, воздействие атрибутов Солнца тоже, но Тимотео продолжал глотать таблетки и выносить сеансы исцеления, понимая, что все это хоть как-то продлевает дни его существования. Когда настанет его час, Вонгола погрузится в распри и междоусобицы. Даже Занзасу не удастся разрулить все это: он был приемным сыном Тимотео, а не родным, и все семьи уже давно узнали об этом, сразу после той нашумевшей истории с Колыбелью. Даже если дон Скайрини укажет в завещании имя Занзаса, как наследника, его просто не будут принимать всерьез. Вонголу вычеркнут из числа семей, вытеснив на задворки. Если повезет, то новой «Королевской семьей» мира мафии станет Каваллоне – и Дино поддержит Вонголу, так или иначе. А если нет?.. Откинувшись на спинку кресла, глава Вонголы глубоко вдохнул, медленно выдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Будущее, словно заядлая кокетка, вертело задом, то и дело ускользая. - Выглядите не очень хорошо. В тишине, прерываемой тяжелым дыханием Тимотео, раздались негромкие шаги, больше похожие на шелест. Дон Скайрини не знал, как юноше удалось проникнуть в его кабинет, тем паче, что заперт он был изнутри. Разве что через окно, благо оно открыто… Но не суть. Мужчина был раз его компании. Пламя Неба, такое родное и одновременно настолько чужеродное, осторожно коснулось плеч, обдавая теплом. Тсунаеши приблизился к столу, взял пузырек с лекарством. Таблетки перекатились внутри: их осталось не так уж и много. Тимотео заметил, как хищно раздулись ноздри молодого человека. - Сердечное, - негромко произнес шатен, сдув длинные пряди челки с лица. – Сильнодействующее. - Тебе… не стоит об этом беспокоиться, - дон Скайрини потянулся было за пузырьком, но Тсуна резко отдернул руку. - Сколько? - Тсунаеши… - Сколько, дедушка? Внутри что-то сжалось. Тимотео откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза и слабо улыбаясь уголками рта. - Врачи обещают год, Это максимум, при учете приема лекарств и сеансов лечения Пламенем Солнца. Тсунаеши промолчал. Его взгляд был прикован к пузырьку в его руке. - Меня… долго не было. - Ты не виноват, - Тимотео улыбнулся чуть шире. – На твоем месте, после произошедшего… Я бы тоже не хотел иметь никаких дел с теми, кто так обошелся со мной. Юноша поднял на него глаза. Дону Скайрини показалось, что они светятся в полумраке, словно глаза большой кошки. - Предательство, Тсунаеши, - поучительно произнес Тимотео, поднял один палец. – Самое мерзкое, что только может произойти с кем-либо. Оно оставляет весьма сильный… отпечаток на личности. Даже, если было спровоцировано чем-то наподобие техники туманников. - Вы знаете… - прошелестело в комнате: юный Савада казался одним из теней, порожденных электрическим светом настолько лампы. Тимотео невесело усмехнулся. - Предательство – самое худшее из всех козней нашего мафиозного мира, - задумчиво протянул дон Скайрини. – И при этом оно же – самое действенное. Где-то можно заплатить, где-то – вынудить шантажом… А где-то достаточно просто злобы. У моего Поколения ведь было два Хранителя Солнца, внучок. И первый попытался меня убить сразу после Церемонии Наследования, - пожилой мужчина помолчал, горько улыбаясь. – Его остановили, разумеется… Но шрам на спине у меня так и остался. Слишком сильным был удар – даже солнечники не смогли убрать эту метку предательства. Когда его уводили, он кричал, что его заставили, что он невиновен, что не хотел мне зла… Но я знал. Я видел, - Тимотео поджал губы. – Эта ненависть в его глазах не могла быть… результатом чьего-то внушения. Несколько минут в помещении царила тишина. Тсунаеши осторожно поставил пузырек с таблетками на стол. - Я могу понять, через что ты пошел в тот день. Поверь, я могу. И твоя обида на этих детей, она мне вполне понятна… - Я уже давно на них не злюсь. Куда больший гнев у меня вызывают те, кто сотворил со мной подобное, - Савада коснулся пальцами своей груди, имея ввиду изменения собственного тела. – То, что произошло пять лет назад… По сравнению с экспериментами тех людей, оно практически незначительно. Тимотео медленно моргнул. - Значит, ты… - Я, - юноша резко кивнул. – В том-то и дело, что только я. Пару мгновений дон Скайрини пытался вникнуть в смысл фразы. - Ичиго Куросаки, - понимающе протянул он. - Я не знаю, почему, но… брат воспринял то, что произошло со мной, крайне лично. Он не подпустит ко мне оставшихся до тех пор, пока не будет уверен – они в полной мере осознали свою вину и раскаялись. - У тебя очень… принципиальный побратим, внучок, - Тимотео не решился сказать «странный», но, судя по скользнувшей по губам Тсуны улыбке, тот понял подтекст секундной заминки. - Я не отрицаю этого. Но благодаря нему мне удалось выжить. В нем я нашел поддержку и соратника. И ближе, чем он, у меня нет никого. - Значит, оставшиеся должны пройти проверку Ичиго, так? - Да. Ичиго… Он одобрил «официальное прощение» Хибари и Ямамото. Но остальные вызывают у него настороженность. Тимотео хмыкнул. - Действительно… Принципиальный мальчик, - задумчиво протянул он. – Тсунаеши, а что… он думает по поводу Вонголы? Дон Скайрини не стал добавлять еще и вопрос «И что ты думаешь ты?», но он повис в воздухе шелестом листвы. Тсунаеши замер, на мгновение обратившись статую. - Если… Наши с Ичиго предположения касательно исчезновения группы Гокудеры-куна верны… То оставлять все на самотёк как минимум глупо, - Савада тщательно подбирал слова, старательно глядя левее Тимотео. – В таком случае… Вонголе лучше иметь лидера, который знает, с чем имеет дело, и не позволит своим людям делать ошибки в борьбе против новой угрозы… - Это ваше общее решение, или Ичиго пока что не знает о нем? – в улыбке Тимотео появилась толика искреннего тепла. Тсуна дернул уголком рта. - Пока не знает… Но не думаю, что это вызовет у него негативную реакцию… - уклончиво протянул юноша, заставив Ноно улыбнуться еще шире. – И, если уж мы про Ичиго… Занзас проявляет к нему интерес. У главы Вонголы приподнялась одна бровь. - Как к персоне? - Ну…. Скорее, к его способностям атрибута Облака. По помещению пронесся сухой старческий смех, слегка похожий на кашель. - Ну, внучок, тогда даже не знаю, кому больше сочувствовать - твоему побратиму или моему сыну? Самолет приземлился без каких-либо проблем. Впрочем, в частными самолетами проблем особо и не случается. Стюардесса со всеми почестями помогла спуститься по трапу бледной, болезненного вида женщина в мешковатой, какой-то бесцветной одежде. Судя по выражению, иногда появляющемуся на личике девицы, она бы с удовольствием осталась в салоне, пофлиртовала с молодым симпатичным капитаном, наплевав на пассажирку, однако присутствие двух мрачного вида мужчин в темных одеяниях деликатно намекало, что её желания тут не особенно учитываются. Емитсу встретил свою жену у трапа, кивком отпустил заискивающе хлопающую глазками стюардессу. Видеть Нану в таком состоянии ему было тяжело, но он осознавал, что отчасти сам виноват в подобном. Ему нужно было остаться в Намимори. Нужно было! Но та ситуация, в которой оказалась Вонгола после исчезновения Тсунаеши… - Хорошо долетела, милая? – стараясь добавить в голос как можно больше тепла и заботы, негромко спросил Консильери Вонголы, подводя жену к машине. Шофер уже открыл дверцу и теперь стоял рядом, вытянувшись по струнке смирно. - Зачем ты меня хотел видеть, Емитсу? – безжизненно откликнулась Нана, не поднимая глаз на супруга. Емитсу кинул быстрый взгляд на спутников своей жены. Один из них коротко мотнул головой. У Внешнего Советника отлегло от сердца: хорошо, очередной попытки свести счеты с жизнью не было. Просто обычная хандра, уже хорошо. Н-да. «Хорошо», конечно же. - Я просто подумал, что тебе захочется с ним увидеться, - помогая Нане усесться в машину, Емитсу тщательно следил за малейшими изменениями в её поведении. - С кем, Емитсу? От звуков голоса женщины, больше похожих на безжизненный шелест увядшей травы, по спине бежали мурашки. Емитсу заставил себя улыбнуться. - С Тсунаеши, милая. Нана вздрогнула всем телом. Оба её телохранителя, заметив подобно, рыпнулись было к женщине, но наткнулись на яростный взгляд нанимателя и замерли. - С Тсу?.. - Да. Нана, дорогая, - Внешний Советник Вонголы погладил супругу по руке, уселся рядом с ней на заднее сиденье. – Наш сын… Он жив. Он нашелся. - Тсуна… Жив?! Погода сегодня была мерзопакостной – минимум света, темная серая пелена над головой, покрапывающий дождь… Но Емитсу показалось, что все вокруг заливает солнечный слепящий свет. Нана, его Нана, наконец-то начала оживать.