Вне эфира

Миф № 1: Адаму нравится, когда над ним подшучивают. Суетливый и шумный Адам порой казался Джейми слишком уж суетливым и шумным. В периоды особо хорошего настроения улыбка не покидала его лица, а выкрикиваемые шутки чередовались с короткими всплесками смеха. Адам шутил про всё на свете: про взрывы, про разваливающиеся на винтики модели очередного безумного устройства, про лысую голову Хайнемана, а чаще всего — про себя. Про собственную физическую форму, про потерянную бровь, про десятый подряд неудачный чертёж, про морскую болезнь, про свои смешные рожи на замедленной съёмке. Над чужими ехидными замечаниями Адам тоже смеялся, но как-то без энтузиазма, почти через силу. По крайней мере, так казалось его напарнику, который подколками не злоупотреблял. Он вообще бы их не вставлял, но иногда приходилось, потому что «а» — сценарий требовал, чтобы даже бука Хайнеман изредка говорил что-нибудь смешное; и «б» — иногда Адам действительно доставал и требовалась пара-тройка слов, чтобы вернуть его с небес на землю. Ну и ещё было «в» — обычно Джейми всё-таки не хотелось злить Адама. Вот не хотелось, и всё тут. Было отчего-то очень неприятно наблюдать, как опускались у него вечно поднятые кверху уголки губ, даже если он трижды это заслужил. Джейми с самого начала знал, что ничем хорошим это не кончится. Даже странно, что Адам не догадался. Вернее, он догадался, но странно, что поверил в заверения о том, что совершенно ничего не случится, если он дотронется обеими руками до металлических фигурок. Как будто это самая обычная просьба такая. Может быть, у подведённых под напряжение позолоченных ангелочков был слишком безобидный вид? Хайнеман никогда не сомневался, что, кроме шуток, Сэвидж с лёгкостью может озвучивать ругательства, витиеватые и грубые. Не то чтобы он винил его за это. Он даже готов был признать, что это было почти уместно. Во всяком случае, Адам отпрянул от злосчастного устройства с весьма правдоподобной гримасой боли. И губы у него не просто искривились, а подрагивали очень характерно, словно он силился не заплакать от огорчения. Он сказал ещё пару слов, которые впоследствии должны были заменить протяжным пищащим звуком, и вышел из комнаты, оставив смущённых коллег мяться с виноватыми лицами. Вернее, виноватые лица были только у членов младшей команды; вид Джейми оставался непроницаемым, но это, конечно, не означало, что его совсем не затронула эта не слишком приятная сцена. Операторы выключали камеры, обмениваясь мрачными взглядами, провинившаяся троица лихорадочно шепталась между собой — вполне возможно, обсуждала, не уволят ли их всех этим же вечером, сценаристы тыкали друг другу в какие-то бумажки, а Хайнеман всё стоял на месте, засунув руки в карманы. Он всегда был немного медлительным и не слишком ловким, когда дело доходило до выяснения отношений, и сейчас никак не мог определиться, стоило ли ему вмешиваться, и если да, то с кого это самое вмешательство начать. Пользуясь тем, что на него временно перестали обращать внимание, он сделал выбор и ушёл в ту же дверь, через которую Сэвидж покинул съёмочную площадку несколько минут назад. Упрямство Адама заставило того уйти в самую дальнюю каморку мастерской. Он сидел в углу и внимательно разглядывал свои ладони, которые выглядели совершенно нормально — никаких ожогов и прочих последствий электрического удара: он, как обычно, реагировал немного сильнее, чем нужно было. Однако Джейми всё равно неприятно кольнуло: скорее всего, то, что Адам до сих пор был один, хотя дежурившим на съёмке медикам самое время было раскрыть своё присутствие. Рыжеволосый разрушитель мифов глянул на него исподлобья и со вздохом опустил руки на колени. — Ты в порядке, — мягко сказал Джейми. Адам, помедлив, кивнул, но не удержался с ответом: — Посмотрел бы я на тебя после того, как прикоснёшься к этой штуковине. Хайнеман хотел было заметить, что с ним и не такое случалось, но у Сэвиджа вид был всё ещё несчастный и без его ремарок. И кроме того, сила тока хоть и было небольшой, а Адам не страдал никакими заболеваниями, усиливающими риск, он схватился за металл двумя руками, а значит, заявлял совершенно буквально о том, что целая куча вольт прошла через его сердце. И, наверное, даже не особенно преувеличивал, жалуясь на боль. Джейми помог ему подняться на ноги. Потоптавшись на месте, Адам опять вздохнул и куда более спокойно поправил на себе футболку. — Ты правда не знал? — вдруг спросил он. Его напарник отрицательно покачал головой. — А если бы знал, согласился бы? Хайнеман усмехнулся в усы, прежде чем понял, что Адам был очень серьёзен. Куда серьёзнее, чем в девяносто девяти процентах случаев. — Нет, — в тон ему ответил он и добавил совершенно честно. — Идиотский был розыгрыш. Сэвидж расплылся в ухмылке, и в следующую секунду Джейми ощутил себя в его крепких объятиях. Адам совсем по-ребячески ткнулся носом в его плечо, так что Хайнеману ничего не оставалось, кроме как утешительно похлопать его по спине. — Возвращайся-ка ты, — неловко пробормотал он. — Молодёжь волнуется. Тот ещё на мгновение сильнее стиснул его, а потом что-то согласно хмыкнул и отправился назад. Может быть, Сэвидж и раздражался, как дитя малое, но, как и ребёнок, он не был злопамятным. Джейми снова засунул руки в карманы и замер, не зная, чего ему теперь хочется больше: почаще подкалывать Адама, чтобы нащупать границы дозволенного и оценить снова его забавную для окружающих особенность ненадолго впадать в детство; или защитить от издёвок взрослого самостоятельного мужчину, который теоретически в этой защите никак не нуждался, а практически — даже очень. Статус мифа: опровергнут. Лучше не шутить над Адамом, если, конечно, вы не обладаете иммунитетом к его капризам. И, разумеется, стоит всегда знать меру.