Нас сделали братьями по ошибке

Нас сделали братьями по ошибке. Два человека, которые до такой степени ненавидят друг друга, априори не могли быть одноклеточными близнецами. Эта теория ошибки посетила меня еще в раннем детстве, когда я впервые понял всю свою ничтожность в сравнении с тобой — прекрасным, умным, сильным. Когда впервые посмотрел на мир довольно-таки реально, без розовой вуали и соплей, которые так старалась навязать мне мать. До какого-то момента она меня даже любила. Но потом возненавидела не хуже людей, этого мира, тебя. Не знаю, что во мне было такого. Но, наверное, я обладал всеми теми качествами, из-за которых человека могут невзлюбить: с рождения мне достался капризный, ревнивый, но вместе с тем депрессивный и меланхоличный характер, не лишенный сарказма. А когда мы с тобой, братец, дошли до апогея нашей неприязни друг к друг, я полюбил провоцировать тебя — ты так легко и быстро доходил до драки. Плохо, конечно, то, что уже лет с 10-11 я не мог тебе противостоять — ты был сильнее, но я, несмотря ни на что продолжал, и это приносило мне какое-то удовольствие. Наверное, просто разрядку. Близнецы — это не просто два одинаковых лица. Это две души, два живых организма, которым сама природа велела быть на разных ступенях. Что же получилось из нас в итоге? Ты — любимчик девочек и родителей, отличник, спортсмен, максималист и душа компании. И я — саркастическое унылое дерьмо, которое только и делает, что с утра еле ползет в школу, а после нее лениво плетется обратно в конуру, чтобы ни там, ни в ином месте ничем толком не заниматься. Правда, я иногда писал стихи... Но было стыдно даже самому читать, а чтобы поделиться с кем-либо другим... Ни за что. Словом, общество с детства показало мне, кто главный. А после общества это сделал наш отец. В день нашего рождения он решил умереть, обрадовав при этом кучу его недоброжелателей и в один миг сделав из матери, из цветущей женщины чахлый и старый цветок. Папа сделал одну вещь, из-за которой, собственно, в итоге и случилось то, что случилось. Он умер, предварительно составив завещание. Этот мужчина был, наверное, в детстве очень похожим на тебя. И сколько я его помню, он всегда был в белом лабораторном халате. Его голова работала на износ, из-за чего в результате не выдержало сердце. Будучи ученным, он разработал некую вакцину или еще что-то такое, за чем теперь гонялись люди, которым, собственно, она была безумно нужна. Но отец ее заморозил, все подробности предельно точно указав в завещании. Все его записи, конспекты, формулы и прочее достанется наследнику, а до этого момента они спрятаны в сейфе банка, под надежной защитой и кодом. Первым наследником шел ты — мой брат. В день твоего восемнадцатилетия ты должен был открыть ячейку банка и получить все, что тебе было предназначено. Что уж и говорить, до 18 лет ты должен был набраться такого же опыта, каким обладал наш старик. Удивительно, но у тебя получалось, я знаю. Ты всегда был гением. Вторым шел наш дядя. Отчего-то отец решил, что он расчетливее нашей матери, и, если что, сможет хотя бы выгодно продать все эти записи. Дядя был хирургом и очень часто захаживал к нам, принося с собой подарки. Не могу сказать, чтобы и он относился ко мне плохо. Он делал вид, словно меня и нет. Третьим наследником была моя мать. К моменту, о котором позже я расскажу, она уже стала повернутой на работе и почти забыла, что у нее есть два сына. И вот где-то в конце списка был я, как чистая формальность. Как немощный придурок с улицы, просто, если вдруг случится армагедон, и больше никого не останется. Я был запасным вариантом. Второсортным человеком. Даже несмотря на то, что я — его сын. Видимо, поэтому я пытался спровоцировать общество на еще больший конфликт. Ведь все однажды заедает до степени привычки. Я всегда терпел, что хуже тебя. Прекрасно понимал, что именно тебе я обязан всем. Не знаю почему, но каждый раз, видя тебя в школе, я просто преисполнялся слепой благодарностью за твое существование. И никак не мог тебя презирать. Другое дело дома — нас никто не видел. На публике ты ослепительно блистал собственной идеальностью, но, как только мы оказывались с тобой наедине (если такое вообще случалось), ты превращался в легко раздражаемого идиота, который готов метелить, как зверь. Иногда я даже позволял себе смеяться, когда получал под ребра. Ты совсем обозлился, когда нам стукнуло пятнадцать. Оказалось, что у тебя порок сердца. Теперь нельзя было совершать никаких тяжелых физических нагрузок, курить, пить алкоголь или кофе, переохлаждаться и делать кучу всего вредного, чтобы не ослаблять и без того рыхлую сердечную мышцу. Поэтому в тот же день ты выкурил свою первую сигарету, залпом опрокинул стакан вина, запивая кофе, и записался на бег. Ты сделал все это разом, чтобы показать — мир не может над тобой смеяться, издеваться и глумиться. В пример мне — тому, кто свыкся с этим, и теперь искал утешения, доводя эту ненависть общества до абсолюта. Тебе сорвало крышу — я видел это в твоих глазах. Ты слишком боялся потерять свою индивидуальность и внимание. В этом и есть проблема знания. Пока ты маленький и миленький то, что ты умный — прекрасно, наглядеться невозможно. Но лет так после 14, это становится нормой, если ты не превышаешь айкью великих. А ты не превышал, и я видел, как они, сделав тебя чувствительным к вниманию и всеобщей любви, теперь понемногу отстранялись — ты был уже не просто маленьким мальчиком, ты был соперником на наследство. Еще больше твоей индивидуальности мешало то, что у тебя был брат как две капли воды похожий на тебя. И я стал отращивать волосы. Твоя голова была вечно лохматой, я же за пару месяцев отрастил волосы чуть выше плеч, и они постоянно падали на мое лицо. Скорее всего, это было мое самоубеждение, но я как будто ощущал, что ты понял меня правильно, и даже благодарен. Друзей у меня никогда не было, равно как и у тебя. Только я это признавал и не водился с кем-то только ради статуса, а ты поддерживал амплуа идеального Тома. В те дни, когда ты понемногу сходил с ума в своей комнате, я тихо припадал ухом к стене, пытаясь вслушаться в то, что происходило вне моей комнаты. Но не мог. Не мог понять, что с тобой творится. Я заметил, что ты стал еще более замкнутым, еще более сосредоточенным, а твоя улыбка — пластмассовой. Искренность как будто ушла из тебя, оставляя только восковую маску, которая понемногу прирастала. Да, я ненавидел тебя, когда ты меня бил или когда я специально тебя на это провоцировал... Но если бы кто-нибудь однажды спросил у меня, как я к тебе отношусь, то я бы ответил, что всегда тебя любил. Всегда. Я знал, как вся эта куча прогрессирующих дегенератов тебя бесила. Я знал, что отношусь к этой куче. Я был тупым, скучным, нытиком и депрессивным дерьмом, по твоему мнению. Смешно, но ты никогда не ошибался в людях, именно таким я и был. Но мне так хотелось быть к тебе ближе. Всю жизнь идя в разрез с миром, понимая, что это значит, когда тебе нигде нет места. Я все равно, несмотря на эту оболочку вражды, хотел с тобой говорить. Однажды моя храбрость даже взяла верх, и я стукнул в дверь твоей комнаты. Ты не ответил, и я просто зашел. Не бывая в твоей комнате больше двух лет, я тебя абсолютно не знал. Бывает же: близнецы, а как будто два разных мира. В комнате была одна настольная лампа, а вместо внешнего освещения — множество новогодних лампочек, которые своим тусклым светом создавали уют. Здесь у тебя был бардак: от нахламленных вещей на компьютерном столе, до разбросанных вокруг кровати тетрадей. Ты всегда учился. В твоем распоряжении было все меньше времени до совершеннолетия... Но я никогда не слышал, чтобы ты жаловался на больное сердце. И даже на тренировках ты выкладывался на полную... Я не понимал, как так. Ты мирно сопел на своей импровизированной кровати. Обняв подушку, глубоко и спокойно дышал, совсем не хмурясь, не притворяясь. Во сне становился совсем обычным. В тот момент я захотел просто посмотреть на тебя с изнанки. Вывернуть твое нутро, чтобы увидеть — ты такой же как и я, или нет. Что ты есть на самом деле. И какова природа твоей ненависти ко мне. Я плавно коснулся волос. Они были мягкими, как в детстве. В это было сложно поверить: я дотронулся до тебя, а ты не шарахнулся. Я лишь сильнее нажимал пальцами, как бы делая массаж головы, наблюдая, как ты податливо, сквозь сон, вытягиваешь шею навстречу приятным ощущениям, как кот, которого решили почесать за ушком. Отчего-то на меня даже слезы накатили. Это было настолько нереальным, что я прямо в тот же миг понял, что я не просто тебя люблю. Я на тебя даже не злюсь. Единственное, чего мне хотелось, чтобы дрожь меня отпустила. Дело было плохо: мне нравилось это до дикого возбуждения. Я, правда, сходил с ума от всего этого: от запаха в твоей комнате, тебя — беспомощного и сонного. Никогда не умел себя контролировать. Предательство поджидало меня даже от себя. Мне было уже 16. Самый пик полового созревания. И я возбудился. Мне не понадобилось даже использовать руки: на белой ткани трусов проступили влажные следы. Я бы, клянусь, поцеловал тебя хотя бы в лоб, если бы ты не проснулся... Вскочил, резко меня отталкивая. Я упал, быстро сворачиваясь комочком и беспорядочно хохоча, чтобы скрыть следы на трусах и сбитое дыхание. Ты, верно, считал меня сумасшедшим. Я только услышал твой крик: «Какого черта, Кай?! Что ты здесь забыл?!» А потом я уже чувствовал твою руку на своих волосах, и как ты силком меня тащишь к выходу из своей комнаты. Когда ты вышвырнул меня, я не прекратил улыбаться. Ведь ты из-за этого меня ненавидел? Ты ни разу не видел моих слез, Том. И если бы я заплакал при тебе, это бы значило только две вещи: либо я абсолютно разбит, либо я тебе сдался. Ты швырнул меня так, что я распластался посреди коридора, и тогда я увидел ужас в твоих глазах, задающих немой вопрос: «Что это?» Ты смотрел, как следы моего возбуждения медленно высыхали, и не мог связать эти события. Ты хлопнул дверью, просто буркнув: «Начерта ты вообще приперся?» И то ли от стыда, то ли от боли, что ты опять меня не понял, втянул голову в подушку и заорал. Дальше стало только хуже. Ты перестал меня замечать. Как будто я был пустым местом. Нет, я и раньше был серой мышью в сравнении с твоими «друзьями», которые, кстати говоря, тоже любили кинуть пару нелестных словечек в мой адрес... Но я теперь вообще тебя не чувствовал. Ты стал где-то еще на пару уровней выше. Недосягаемый. Парадоксально, но единственное место, где я мог на тебя немного посмотреть — это школьный кабинет. С задней парты я поедал взглядом твой затылок. Ловил каждое твое движение. Все эмоции. Я впервые наблюдал за тобой так пристально. И теперь четко видел, что ты лицемеришь. Я видел, как ты устал. Как ты хочешь все это послать, и как давят на тебя обязанности. Отец поглумился над нами в двух вещах: первая — это то, что я появился следом за тобой, а вторая — он обрек тебя на бесконечную нервотрепку, попытки унижения и невероятно сильный характер. Я рад, что я бесхребетный. Я рад, что вся наша сила в тебе. Я честно этому рад. С тех пор я перестал спать спокойно. Кошмары менялись твоим образом, и наоборот. Я старался не делать себе намеренных фобий, но когда я выходил ночью в туалет, я боялся увидеть открытую дверь в твою комнату, а там ты... Без дыхания. Раньше я не боялся твоей смерти. Думал, что если ты умрешь, я много не потеряю. Теперь, понимая, что такое порок сердца, особенно с тем, как ты себя не бережешь, я стал трястись по ночам от подобных сновидений. Зиму сменила весна, и я все это время не переставал за тобой наблюдать. Но однажды я просто не пришел в школу. Проснувшись, все было как обычно: моя кровать, одеяло, одежда, рюкзак. Но в одно мгновение меня прошибло. Как будто череп раскололся надвое, вырывая все мысли, кроме одной. Ты понимаешь какой, да? Я не смог пойти в то утро в школу, потому, что понял: я безоговорочно влюбился. В собственного брата. В брата-близнеца. Слишком восприимчивым я оказался. Меня затрясло до того, что поднялся жар. Так я и заболел. Целую неделю, зная, что я болен, ты ни разу ко мне не зашел. Что ж. И поделом мне. Но каждый раз, находясь в полном одиночестве, и будучи чуть ли не полным психом, я думал только о том, как я касаюсь твоих волос. Иногда мои мысли заходили и дальше... Но обычно к тому моменту, я уже заканчивал. Собственно, матери было плевать. Поэтому я решил посимулировать и задержаться дома на еще одну неделю. Думал, как бы к тебе подойти. Знал, что это не правильно, и все такое... Но я божился удержать себя в себе, не выдать, не рассказать. Я знал, что смогу. Просто я хотел стать тебе хотя бы другом... Помочь преодолеть давление со стороны. Хотел, чтобы во мне ты нашел успокоение. Но ты лишь кинул на меня один пронизывающий взгляд за семейным ужином. Я не стеснялся признаваться себе в этом, но ты бы меня никогда не понял... Не знаю, сколько я об этом думал на самом деле, вынашивая такой план, но я решился. Я хотел с тобой общаться и нашел-таки способ. Зарегистрировав страницу под самым обычным ником, я только через два дня решился написать тебе: «Привет». Зубы дрожали, и я чувствовал, что от волнения тошнота подбирается все ближе. Ты не мог меня рассекретить, но я настолько параноик, что... Я видел, как ты набираешь сообщение. Ощущал, как долго длится эта доля минуты. Когда же я увидел вопрос: «Кто ты?», я спокойно выдохнул, заставил себя собраться, и ответил: «Кем хочешь, тем и буду». Должно быть, тебя это заинтересовало, или ты просто от скуки решил не прерывать диалог, но все же ответил: «Буду называть тебя Анонимом. А так... Собственно, что ты хотел?» Утирая седьмой пот, который лил с меня градом, я приказывал рукам не дрожать. В горле пересохло. Это были первые слова, не сопровождающиеся пинком или криком от тебя ко мне, и от меня тебе. В тот вечер я чувствовал себя невообразимо счастливым — ты заговорил со мной. Просто, без лишних ругательств. Как с равным. Это было настолько пьянящее чувство, что на следующий день я вновь тебе написал... Ты ответил. И мы проговорили всю ночь. Я чувствовал, как ты мне близок. Чувствовал, какое тепло исходит от тебя. И как это дерьмово: на экране монитора твои сообщения — это оплот для друга, преданного и родного человека, но стоит мне только выйти из комнаты и столкнуться с тобой, я тут же стану тебе врагом и предателем. Когда я заканчивал разговаривать с тобой, то ложился на бок и прислонял ладонь к стене. Это было безумно тоскливо: вот он ты, такой близкий и родной, прячешься за холодной стеной внешнего непонимания. С того дня я увяз в тебе окончательно.