Нас сделали братьями по ошибке

— Что за кунсткамера в твоей голове?! — Я не понимаю, почему тебе так необходимо язвить мне. Стоя в магазине «Товары для дома», ты внимательно изучаешь плотность веревок. Кая удивляется каждому гаечному ключу, будто видит нечто невероятное. — Почему?! — мой крик выходит шепотом. Но больше всего меня бесит твое спокойствие. Просто каменное. Пуленепробиваемое. Как будто тебе и, правда, плевать. — Том, не будь сумасшедшим. — Это мне говоришь ты, человек-я-смеюсь-когда-мне-больно? — усмешка, но какая-то азартная. Как будто мы с тобой играем в игру «защищайся», где вместо шпаг остроты. — Это говорю тебе я, человек-не-хочу-лежать-в-гробу. — Кто это у нас боится? — губы расходятся в добродушно-зловещей улыбке. Как будто ты желаешь мне доброй загробной жизни, проникая под ребра ножом. Аккуратно взяв с одной из полок универсальный баллон клея, ты дотрагиваешься наконечником бутылки до моего подбородка, чуть приподнимая голову. Взгляд сосредоточен на моих губах, и выглядишь ты сам весьма соблазнительно. Говоришь, дыша в самые мои губы: — А помимо гроба тебя еще и подстричь придется, Кай. — Обязательные пункты плана? — Ага, — томно сообщаешь ты. Так томно, что внизу живота начинает тяжелеть. — Но я тебе очень хорошо заплачу за работу. Ты убираешь из-под моего подбородка бутылку клея, позволяя голове принять естественное положение, и взглянуть на тебя исподлобья. Взгляд становится заигрывающим. Сейчас мы почти в опасности, однако, это не мешает мне хотеть тебя. Чувствую, как ты подходишь катастрофически близко. В магазине нет камер, а в этом отсеке стеллажей — людей. Вскидываешь бровь и чуть отводишь вбок уголок рта. Чертова ухмылка. Даже в науке привлекательности ты лучший. — Том, хватит соблазнять брата, а то уже видно его небольшую неприличность. Кая проходит мимо, размахивая новенькой граблей. Неловко опускаю взгляд на свою топорщащуюся ширинку. Как будто я виноват! Щеки сами заливаются румянцем. — Нам нужны лопаты, — мило улыбаешься ты, глядя, как меня все это до задницы смущает. — И тебе придется все это сделать. Всего лишь провести полдня в бессознательном состоянии под землей. Точно так же, как я. Потом мы тебя вытащим, обещаю. Веришь мне? — Верю, — буркаю я, натягивая пайту ниже, чтобы прикрыла мою «небольшую неприличность». Ты аккуратно берешь меня за подбородок. Приподнимаешь голову. — Славно. И хватит мне дерзить. А то отшлепаю. И, ухмыльнувшись по-своему, ты поворачиваешься на одних пятках, удаляясь в другую сторону магазина. Наглый и самодовольный. Идиот. *** Чтобы не изувечивать свою голову лишними раздумьями, я предпочитаю сразу отсортировать все мысли, систематизировать их хоть как-то и уже окончательно выстроить хоть какую-нибудь хлипкую картинку предстоящего. Итак, моя роль заключалась в том, чтобы лежать. Как ни странно. По твоим словам, как только наш дядя сойдет с самолета, то в этот же день его нервы сдадут, и он приедет на кладбище с двумя-тремя ребятами, которые не будут задавать вопросов, а просто раскопают гроб, перекинут тело в машину, а он довезет его до больницы, и уж там… Словом, моя роль заключалась в том, чтобы изобразить твое тело. Потому что ты будешь уже с Каей в его больнице, где он и будет это проводить. Это единственное логически обоснованное место, в которое он сможет отвезти труп без лишних вопросов. В конце конов, если это его клиника, то никто и слова ему не скажет. По твоим словам, ты снабдишь мой организм ударной дозой успокоительных, усыпительных, умертвительных и проч, и проч. Я должен буду очнуться уже там, в кабинете, вероятно, на разделочном столе. А дальше уже действовать придется, исходя из природной смекалки, потому что человеческий фактор непредсказуем, и мы не можем четко полагать, как будут развиваться события. Лично моя конечная цель — найти в больнице вас, не привлекая лишнего внимания. В ваши планы с Каей ты решил меня не сильно посвящать, потому что сказал, что там по сути одни медицинские выводы, как и что делать с ним. То есть ты просто обсуждал убийство с этой девушкой, не посвящая меня. Но я не возражал. Пускай. Если ты решаешь, что так будет лучше — я тебе доверяю. Я умею верить и полагаться на других. Сейчас я сижу на стуле в центре зала квартиры, мебели здесь минимум — два кресла и маленький стол. В углу лежит наш с тобой матрац. Около окна висит «космическая» конструкция, в углу стопками лежат книги. Сейчас я сижу с ровной спиной на стуле, обмотанный клеенкой. А Кая, стоя сзади, режет ножницами воздух, щелкая металлом. — После смерти волосы растут не так уж и долго. Режь покороче. Сидя на кресле чуть сбоку от меня, ты перебираешь в руках фотографии с твоих похорон. На них ты в черном костюме, с мертвенно бледным лицом, в гробу. Это заставляет поежиться и меня, и Каю. — Ты когда-нибудь стригла людей? — с надеждой спрашиваю я. — Эм… Ну нет. Но все бывает в первый раз. Без лишних колебаний, с этими своими словами, она резко отсекает мне огромную прядь. Так, что я чувствую почти что голой кожей ее дыхание. Глаза сразу стали стеклянными. Волосы. Я всегда так любил свои волосы, а теперь они падают вниз мертвыми. — Расслабься, — ты улыбаешься, — они отрастут. Это всего лишь волосы. К тому же теперь у меня такие же. — У тебя не такие бархатные и шелковистые, — говорю я, чуть хихикая. Разряжаю обстановку как могу. Ты тоже улыбаешься. А Кая снова и снова отсекает мне по пряди. — Садистка, — иногда я подаю голос. — Ты ужасная женщина, Кая. Она молчит, сосредоточенная. Я слышу только, как звенят ножницы и как она пытается мне подровнять всю эту прическу. Когда она заканчивает, приходит чувство, будто голове холодно. И ты, и она важно обходите меня, рассматривая хаер на голове. В итоге, сложив руки на груди, ты произносишь: — Похоже, если не сравнивать с фотографиями. — Я врач, а не стилист, — обиженно сообщает Кая, проводя своей рукой по моим оставшимся волосам. — Ты очень похож на него прошлогоднего, Кай, — девушка указывает взглядом в твою сторону. — Осталось только примерить костюмчик. Костюмчик твой был мне слегка великоват в обхвате груди и бедер. Я смотрел на себя, но, несмотря на то, что мы близнецы, я не узнавал тебя в отражении. Я был лишь плохой копией стоящего оригинала. Но ты очень меня взбодрил, когда сказал, что «годный косплей». Кае это показалось смешным, а меня почти обидела твоя халатность. Как ты можешь оставаться таким комиком, когда уже завтра тебе предстоит серьезное и очень ответственное задание? Как у тебя хватает мужественности и храбрости мало того, что быть готовым ко всему этому, так еще и не падать духом? В этот вечер мы последний раз прогоняем план по пунктам, чтобы на утро начать вклинивать его в реальность со всеми действующими лицами. *** Итак. Дышать следует ровнее. Гораздо ровнее, чем у меня получается. Это всего лишь игра. Невзаправду. Понарошку. Просто театральная постановка. Я не умираю. Меня не забудут. Если Кая сама смогла достать тебя живым из-под земли (как звучит-то!), то уж вы вдвоем меня одного наверняка достанете. С утра мне пришлось претерпеть еще одно изменение в своем теле. Шрам на груди. У меня ведь его не было. Но ты, оказывается, подготовился заранее. Хотя, кого это уже удивляет… Наверное, на моей груди была целая тонна грима и какой-то прилепленной херни. Это ощущалось странным — иметь шрам. Потому что я действительно чувствовал, что это он настоящий. Кожа вокруг немного саднила из-за твоих постоянных сжиманий и вдавливаний пальцами, пока ты корпел надо мной. А сам вид говорил, что я перенес не одну операцию. Лицо мое, правда, было слишком румяным для трупа. Но ты как-то уж слишком зловеще улыбнулся, говоря: «Сам побледнеешь, когда в гроб ляжешь». А через несколько секунд добавил: «О, Кай, уже побледнел». Только дураку не было бы страшно. Хорошо ли, что я не дурак? На тебе и на ней была удивительной простоты одежда. Старые джинсы, перчатки, рубашки без размера. Мне вспомнилось, что в свое время мама иногда брала наши старые футболки и носила их по дому, потому что жаль было своих вещей на домашнее. А теперь я смотрю на Каю и почему-то вижу ее, нашу мать, свежую, но в моей футболке, из которой я вырос. Забавно. Когда ее машина тормозит у кладбища, нас никто не встречает, кроме лая одинокого пса. Он привязан где-то за ограждением, но нам его не видно — только звуки. — Нам никто не помешает, — говоришь ты. — Здесь был один охранник, но в его домике сейчас полно газа. Я резко разворачиваюсь, отчего-то вспоминая уроки истории, где нам рассказывали об узниках лагерей, которых травили газом. — Сонный газ. Сонный, — поясняешь ты с некоторым волнением в голосе. Мы проходим между сотнями надгробных плит, камней, крестов. У могил много конфет, игрушек, конвертов. Все любят своих родственников. Странно даже. Приходится идти вглубь кладбища минут пять, чтобы дойти до «твоей» могилы. Наверное, единственная здесь неубранная. Поросшая травой, неухоженная. Как хорошо, что ты все-таки здесь, живой. — Кая, сбегай в домик кладовщика — только нос зажми мокрой тряпкой! — найди там компьютер, напечатай график уборки всех могил. Возьми несколько имен… Мол разные люди убирали кладбище в разное время, понимаешь?.. Кая мотает головой, быстро убегая обратно. Даже я понимаю, для чего это нужно. Повесить на входе, на забор, чтобы, когда сюда придет дядя, он очевидно подумал, что могила убиралась служащими кладбища. Потому что зарослей на земле после раскопки и закопки уже точно не будет. А сама могила будет выглядеть свежей. В следующие пару часов ты закатываешь рукава, берешь лопату и начинаешь разрывать землю. Сейчас восемь утра. Самолет с дядей на борту приземлится в нашем городе через четыре часа. Уже через полчаса прибегает Кая, отирая лоб. Говорит, что чуть не вдохнула этого газа. Говорит, что кладовщик спит на месте. А ты отмечаешь: «Как хорошо, когда все идет по плану». Она помогает тебе раскидывать в разные стороны землю. Мне приходится ходить туда-сюда, потому что все мои попытки помочь заканчивались: «Я не немощный! Хватит думать, что я даже этого не могу!» Когда солнце входит в зенит, а в Англии уже сменяют «доброе утро» на «добрый день», на небо начинают находить тяжелые тучи. Бурые, черные с внезапно белыми просветами. Сама улица окрашивается в зернистый белый свет, как будто на все смотришь через призму фотоаппарата. Деревья рвут пространство, колышутся, скрипя ветками. Ты поднимаешь голову, вытирая рукой пот со лба. Затем вылезаешь, аккуратно приоткрывая крышку гроба, чтобы туда не попало много земли. Я сглатываю набежавшую слюну. Твой взгляд падает вниз, словно приглашает войти вниз, под землю. И становится страшно. Руки начинают потеть. Здравым не остается даже ум, который начинает представлять, каково было Гоголю, когда тот проснулся в гробу. — Я успею, — говоришь ты, беря меня за руку. — Клянусь. Одним взглядом я говорю, что верю тебе. И, правда, верю, только тревоги от этого не меньше. Ты держишь только два моих пальца, сильно их сжимая. Бережно, как когда-то раньше еще в глубоком детстве мы держались за руки, слушая, как ругаются родители. Мы были миленькими детьми. Странно, что время, пока мы росли, проскользнуло как будто мимо. Вроде бы я не был ребенком, не сбивал коленки, не слышал глупых смешков, не учился в той чертовой школе, не дрался по пустякам, не насмехался над своими «карателями». Не было ничего. Остался только один шаг. И этот шаг немного ниже земли. — Быстрее, быстрее, быстрее, — начинает причитать Кая, залезая руками в рюкзак. — Времени мало. Нам еще закапывать. Давай, Том, хватит нежиться. Сейчас я все сделаю. Она раскладывает какое-то покрывало на траве. Моет руки. Затем протирает антисептиком. Затем надевает перчатки. Достает кучу каких-то небольших колб, вату, бинты. Не хочу смотреть на этот набор. — Все будет хорошо, — говоришь ты, закатывая мне рукав. — Я все сделаю правильно. Затем я опускаюсь вниз, врезаясь туфлями в землю. Аккуратно переступаю. Отчего-то так страшно, что даже коленки дрожат. Дыхание учащается. Наверное, так чувствуют себя летчики перед первым полетом. Или женщина, которой говорят: «Вы родите завтра». Или парашютист, которого без предупреждения толкают в воздух. Не знаю. Это похоже на груз приятной ответственности перед собой и тобой, похоже на желание сделать хоть раз в жизни хорошо отведенную работу. Но также это похоже на страх перед потерей любого сознания. На страх перед последующим пробуждением. — Кай, — говоришь ты. — Успокойся. Приди в себя. Представь, что это операция. Ты опускаешься ко мне. Приходится лечь. Странно, тесно, узко, страшно. Дурными кадрами вспоминается фильм «Погребенный заживо». Чтоб этому сознанию… — Послушай, — говоришь ты, когда Кая отходит, чтобы убрать мини-больницу с травы. В твоих руках шприц, вата и какая-то мензурка. — Мы можем этого не делать. Понимаешь? — я отрывисто киваю. — Но тогда всю оставшуюся жизнь нам придется постоянно переезжать, жить в страхе, что он нас найдет, понимаешь? Он будет искать. Потому что думает, что мы несем опасность с этой информацией… Он поймет, что я жив… — Ты собираешься его убить, — без капли жалости к дяде, но все же со страхом перед предстоящим действием напоминаю я. — У обычных людей это и называется «опасность». — Хорошо, — улыбаешься. — Когда ты начинаешь заострять углы у своих мыслей, значит, все идет по плану. — Если у тебя не получится — я не обижусь, знай. Хватаю тебя за руку, притягивая к себе. Если это и правда последнее, что мне доведется испытывать, то пусть это будет поцелуй. Приятный и влажный, как твои губы. Медленно отстраняясь, ты выдыхаешь, с укором глядя на меня. Первые капли срываются прямо мне на нос. Кая кричит: «Если сейчас вымокнет земля, мы в жизни не провернем ничего подобного! Шевелись, Том!» — Да! — отвечаешь, но потом снова приближаешься ко мне: — Ты всегда такой идиот? Или сегодня особенный день? — Да уж… Сегодня воистину особенный день. Но я не успеваю даже легко нервно хихикнуть, как мою кожу смачивает что-то холодное, а затем в вену плавно входит острие иглы. — Сосчитай до десяти, Кай. Когда ты досчитаешь до единицы, все закончится. — Обещаешь? — Клянусь. Ты поднимаешься с улыбкой. А я проговариваю: «десять, девять, восемь…» Уже на шести мои глаза тяжело закрываются. Все тело охватывает нечто приятное, как будто я проваливаюсь в дремоту в жаркий день под спускающимися на меня волнами ветра. Где-то вдалеке что-то шумит. Скорее всего, мне кажется. Нечто вроде шуршания платьев, стука каблуков, какого-то звона. Мне чудится мой первый звонок в первом классе. Кажется, будто я в том дне — дождливом и желтом. На мне маленький костюм, маленькие туфли и маленький портфель. Я был таким нескладным, слабо сказать — растяпой, все время во что-то врезался, постоянно терял вещи, которые потом находились в непонятных местах. Ах, да. Ты же сказал считать… Пять, четыре… Сознание отказывается выполнять те функции, которые я ему задаю. Оно хочет видеть приятные картинки из детства. Где мы с тобой гоняли котов на улицах, играли в войну, ссорились из-за игрушек. Тогда мы были такими детьми… Нет, надо считать. Ты сказал: когда я досчитаю до конца этой линии, все закончится. Но я упорно не могу досчитать. Картинка меняется на что-то холодное. Это вода. Вода в ванне. В нее я окунался перед встречей с Каей. Но Каи нет. И вода меня не колит своей ледяной температурой. Я смотрю вниз, на то, как в воде находятся мои ноги в штанах. Но затем взгляд перефокусируется на поверхность воды, где оказывается не мое отражение, но твое. У тебя ведь совсем другое лицо, обывателю не понять. Острой иглой до меня доходит, что ты умер. Умер, никогда не воскресал, ничего такого в помине не было. Значит, со мной говорит покойник… Удар рукой по воде. Капли летят во все стороны. Взгляд цепляется за одну из них. Она плавно летит вдоль плиток кафеля, огибает раковину и приземляется на горстку песка. Песка? Ну да. Я ведь стою на огромной куче песка. День жаркий, меня почти заживо испепеляет. Прикрывая ладонью глаза, пытаюсь оглядеться, где же я. Внизу ты мне машешь рукой. Как-то рефлекторно, но медленно я спускаюсь вниз. Ноги утопают, но я отчаянно переступаю. Затем спотыкаюсь. Буквально кувырком, набивая в одежду, рот и волосы песка, качусь вниз. Падаю, больно ударяясь боком, к твои ногам. А там ты подаешь мне руку. Говоришь: «Считай, Кай». И я пытаюсь выговорить следующую цифру, но ты подводишь меня к какому-то камню. На нем высечены две даты и твое имя. Ты улыбаешься, начиная теряться где-то в глубине песка. И я понимаю, что камень — надгробная плита, а песок — насыпь на могиле. Ужас хватает меня за горло, но память втискивает в мозг слова: «Досчитай до конца и все закончится». Итак, три, два, один… Когда я открываю глаза, вокруг по-прежнему темно. Первая мысль: ты не успел. Но затем я ощущаю, что лежу на чем-то холодном. Металлическая обивка какого-то параллелепипеда, в котором я с трудом помещаюсь. Это не гроб. Но я заперт. Ничего не открывается. Воздуха не так уж и много. Где я, черт побери?! Если это всего лишь какой-то ящик... С какого черта тогда я в нем заперт?