Нас сделали братьями по ошибке

— Итак, почему я собрал вас здесь, — проговариваешь, а у меня ощущение, будто я заперт на каком-нибудь заседании. Кая хихикает, подмигивая мне. Но тебе не смешно. Одного взгляда мне хватает, чтобы перестать веселиться. Холодный расчетливый взгляд, пальцы рук сложены в пирамидку, внимательное изучение объектов — нас. От такой серьезности холодеют все внутренности. И меня так пробирает, что приходится понять: будет трудно. — Полегче, — иронично, но с теми же, я уверен, чувствами, произносит Кая. — Не надо так пугать. — Я собираюсь говорить серьезно. Мне не до смеха. Это понятно? — мы оба киваем головами как болванчики, но на смену чувству тревоги приходит страх. Ты действительно не шутишь. Выглядишь как из потустороннего мира. Как воистину восставший из мертвых. — Я хочу, — продолжаешь, — чтобы сейчас любой из вас, кто не готов мне помогать абсолютно во всем, встал и вышел. Тебе, Кая, я заплачу за все, что ты сделала, чуть позже, если сейчас ты выйдешь. Я сразу хочу, чтобы вы знали: не будет осадка и обиды. Сейчас мы говорим как деловые партнеры, которые получат равные доли прибыли, если возьмутся за дело. — Все в порядке, — выдавливаю я. Как будто сам себя убедить пытаюсь. Черт, не понимаю, чего следует бояться: тебя или того, что ты там собрался делать. — Не перебивай, — отрезаешь ты, и мой язык ударяется о зубы. Впервые я понимаю все так четко, ясно и быстро. — Дело, о котором я говорю, подразумевает противозаконные действия. Кажется, Кая хотела что-то сказать, но смолчала. Сидеть здесь, перед тобой, сейчас кажется мне настоящим испытанием. Как будто твой взгляд разрезает пространство кусками стекла, которое врезается в наши головы. Я никогда тебя таким не видел. Если бы меня попросили дать описание твоей этой эмоции, я бы сказал, пожалуй, что впервые увидел тебя по-настоящему ненавидящим кого-то. Когда в глазах блестят огни, которые обещают публичную казнь засчет сожжения на костре. Когда рот проговаривает слова с такой дикцией, как будто все, что ты делал в этот год — учил эту речь. Когда твои напряженные пальцы сжимаются в кулак, будто уже готовы ударить. Как же ты сейчас меня пугаешь. Я никогда не видел в тебе монстра… Но сейчас в тебе именно он. Зловещий, обманутый, и при этом чертовски хитрый. — Эти действия будут включать в себя не только обман государственных органов и намеренные ложные данные в банковских учреждениях. Эти действия будут связаны с… убийством человека, — коротко сообщаешь ты, и внутри меня все окончательно отмирает. — Псих, — даже не проговаривает, а как-то выкашливает Кая, и я впервые не могу не согласиться с подобным в твой адрес. — Ты понимаешь, что хочешь убить человека, Том? Понимаешь, что значит слово «убить»? — я хочу наверняка уточнить, возможно, остудить твою горячность, потому что идти на подобного рода преступления — как минимум страшно. — Ты меня за идиота держишь? — раздраженно выдаешь ты, сцепляя руки в замок. — Я этот план готовлю весь год. Понимаю ли я, что значит «убить»? О, да, Кай. Это значит оказаться с другой стороны гроба, когда ты открываешь глаза в кромешной тьме и начинаешь биться внутри деревянной коробки, потому что перестает хватать воздуха, и ты надеешься только на одного человека, который просто обещал успеть. «Убить» — значит стоять в то время над землей. Это ты вряд ли понимаешь, что это значит. Все, что я сделал и ради чего это перенес — я даже не думаю о том, чтобы забыть. Никто не сможет выпросить прощения за мою смерть, за сломанные оставшиеся мне годы, за устранение меня из реальной жизни, за то, что он, в конце концов, сделал с тобой, Кай, заставляя тебя целый год прожить внутри твоих квадратных метров. — Ты переводишь дыхание: — Но впрочем. Я сказал: каждый из вас, кто боится или не уверен в том, что сможет быть до конца верным моей идее, может тут же покинуть эту комнату, и я не спрошу с вас ни единой капли. В первые пару секунд ни я, ни Кая не шевелились. Все походило на дурную игру воображения. После всего пережитого я бы, естественно, никуда бы не ринулся, ни шелохнулся. Я бы не встал с места, даже если бы ты сказал, что надо расчленить Каю — единственного человека на этой земле после тебя, к которому я питаю симпатию. Даже несмотря на то, что меня пугает это, что я и в самых темных закоулках своего сознания не мог подумать, что ты настолько безбашенный, я согласен, Том. Даже более того — я уверен, что что бы ты ни сделал — они того заслуживают. Все, кого ты хочешь наказать. Но в следующий миг, когда в моих глазах загорелся азарт, Кая встала с места. Молча, как так и надо, сделала пару шагов в сторону выхода из кухни. Твое лицо оставалось мужественным и непроницаемым, хотя я и знал, что это удар для тебя. Потерять неплохого и верного напарника весьма и весьма нелегко, особенно, в данной ситуации. Но затем она резко повернулась и расхохоталась. — Дрогнуло очко? — хохотнула она, плюхаясь обратно на стул. — Да ни в жизни я не оставлю эту игру, пока не узнаю наверняка, кто победил. — Это не игра, — ты пытаешься казаться злым и суровым боссом, но я вижу (ведь сам такой же), что с твоего сердца сейчас рухнул ледник — она остается, слава всем святым! — Итак, вы наверняка решили, все обдумав, что?.. — Да решили-решили, — нетерпеливо перебивает девушка. — Мы же решили, Кай? Кто может быть командой круче, чем мы, а? — Никто, — соглашаюсь с ней. — Говори, Том. Тебе очень повезло с братом и с напарницей. Кая мило улыбается, чуть упираясь кулаком в мое предплечье, мол, прекрати делать комплименты, хотя можешь продолжить. На сотую долю секунды твое лицо теряет форму неприступности и серьезности, и на свет прорывается почти маленький мальчик Том, который искренне рад тому, что его не оставили друзья. Но затем ты вновь собираешься, как будто склеиваешь воедино свои части, забиваешься в кокон своего амплуа гения, и начинаешь говорить: — Как вы знаете, причина, по которой я формально труп — наследство моего отца, которое якобы содержит в себе недоработанные трактаты по нескольким видам препаратов. Это, если буквально, несколько сотен листов наработок, несколько сотен колб с «недопрепаратами», тысячи описаний неудавшихся экспериментов и опытов, поставленных именно на людях, что само по себе является противозаконным, но об этом никто не знает. Наш отец заблаговременно спрятал это все в сейфе, в банке, а счет заморозил до лучших времен, пока в банк не приду я, и не скажу: «Сегодня мне восемнадцать, и я могу получить все по оригиналу завещания». Но я умер, — на этих словах меня аж передернуло. Еще бы. — Так вот это все, конечно, правда. Наработки, колбы, описания… Единственное, что не правда — суть всей его жизни, все его исследования, все, что он создал и все, что он мог создать, не находится в сейфе. Самое громкое и самое мощное его достижение, как ни странно, всегда находилось под носом у моего, так гонящегося за этим наследством, дяди. Это мы, Кай. Наша мать не могла иметь детей, но мы появились. Появились как следствие удачного оплодотворения. Но бесплодные женщины, даже если это происходит искусственно, тем не менее родить не могут. Наша же мать родила. Не находишь это странным? Она проходила безрезультатные лечения, всякие ЭКО, процедуры, комплексы таблеток. Она была бесплодна в самом традиционном смысле этого слова потому, что в ее организме не хватало одного очень важного органа. Без какого органа не может родить женщина? — Без матки, — задумчиво отвечает Кая. — То есть даже внематочная беременность — следствие беременности, в которой главная роль играет матка. У нашей матери еще в глубокой молодости были проблемы по этой части. Ее удалили. Это не было стандартное бесплодие. Хотя и было записано в карточке. Но она забеременела и выносила нас сама. Потому что наш отец всю свою жизнь искал не лекарство от СПИДа или рака, не супервакцину, ничего подобного. Он искал, и он нашел, способ, как регенерировать клетки на таком уровне, что орган может не просто восстанавливаться, но почти заново воссоздаваться. Конечно, там, вероятно, были затруднения с материалом, ведь из ничего ничего не появляется. Трансплантация матки — это выход, но это тяжело, потому что репродуктивная система восстанавливается после подобных операций очень плохо. Поэтому, пересадив в нашу мать новую матку, он и сделал то, что сделал. Оплодотворил ее еще до вживления, а после, когда все уже было сделано, комплексы стимулирующих препаратов, постоянные инъекции, те самые, которые до него изобретены не были. Наша мать родила нас легко, хотя и говорила всегда, что с осложнениями — осложнения были на пути к беременности. Она родила нас как самая здоровая, почти безболезненно, сама. Потому что орган прижился в считанные дни, а беременность обнаружилась еще до того, как успел затянуться шрам. Когда они узнали, что плод не один, то представь реакцию отца… Он чертов гений. Затем ты замолчал. Рот сам открылся, потому что это так… странно. Все закручено на факте беременности и родах? Что-то я не понимаю до конца этой истории… — Вот это его главное достижение за всю жизнь — то, что он нашел, как можно пересаживать органы, чтобы они наверняка приживались. То, что он сумел сделать беспоследственную операцию. Даже курса реабилитации практически не понадобилось. И этих наработок в сейфе нет. Все, что есть в сейфе — всего лишь промежуточные исследования, наброски перед работой. Настоящее золотое дно хранилось в другом месте… Ты усмехаешься как-то по-больному. Твои зубы дрожат, а мой мозг уже такое представил, что становится трудно дышать. — Все это время, все наши почти двадцать лет, от начала этой истории, когда отец понял, что здесь будет, когда время придет к нашему восемнадцатилетию… Тогда он взял и зашил все это добро внутрь… О боже. Внутрь живого организма. — Твою мать… — вырывается у Каи. — Внутрь меня. До слуха все доходило резиново. Все больше и больше я погружался в эту логическую цепочку, в этот не первого сорта триллер, но так изламывающий меня по ходу твоего рассказа… Что значит «зашил внутрь меня»? Голова отказывается принимать логическое объяснение твоим словам. Но я не могу выговорить ни слова. Шок, который цепкой хваткой схватился за мое горло, теперь хорошенько меня встряхнул. — Вспомни, Кай. Я не всегда ходил со шрамом вдоль груди. Из нас двоих ты был здоровым. Поэтому отец тебя таким образом спас — избавил от всего того, что пришлось сделать мне за последний год. Он умер в нашем детстве, но оставил подробную инструкцию мне, в словесной форме. И я понял его. Внутри меня, смещая и немного деформируя печень, зашиты листы, исписанные мелим почерком. Были зашиты. Потому что именно год назад, когда мне сделали операцию, врач достал из меня все. Странно, что это мне никогда не мешало. Как будто все его записи были дополнительным органом. И именно благодаря тому, что я прочел в этих записках, я восстановился с невероятной скоростью. Время ушло только на то, что бы заново восстановить все смеси в лаборатории. Естественно, отец не знал, что все выйдет так, как вышло. Он просто перестраховался. В самом сейфе в штатах, естественно, есть все ключи. Но толк от ключей, когда дверь зашита внутри меня? — Ты плутовато усмехаешься, чуть поглаживая себя по правому боку. — Когда дядя поймет, а он поймет, потому что в бумагах есть не двузначный намек на это, он приедет сюда, чтобы вскрыть мое тело заново, чтобы достать. Но я-то жив. А мой гроб пуст. Масштаб действия ясен? Впервые я видел, как человек так нервно курит. Кая подносила сигарету дрожащими пальцами к губам и густо выдыхала дым. Не верить тебе я не могу. Но также не могу поверить в масштаб всего, что было тобой сказано. Зашить внутрь собственного ребенка какие-то медицинские почеркушки? Разве его сломанная жизнь того стоит? Разве мог ребенок знать все это и молчать все время, пока мы были семьей? И я… Верю, что ты мог. Верю, что ты справился на все 100, потому что ты всегда справлялся. — Ну и что из этого? — внезапно серьезная Кая смотрит на тебя таким же как у тебя взглядом. — Папочка побеспокоился о безопасности, вшив в тебя кусок бумаги, рассказал тебе про истинное наследство. Допустим. Сейчас твой дядя владелец самого долгожданного в медицинской элите набора знаний и описаний. Допустим, он приедет сюда. Как ты узнаешь, что он собирается приехать? И точно ли ты уверен? Как ты собираешься это предотвратить? — Мужчина, который пересаживал мне сердце и доставал данные, прямо общается с ним. И три дня назад он позвонил мне и сказал, что наш дядя купил билет на самолет на ближайшие дни и будет у нас уже через неделю. То есть через четыре дня, если брать от настоящего момента. Он приедет, но… Не уедет. Ты заканчиваешь фразу так лаконично, так хлестко, что я вздрагиваю. Холодное понимание того, что предстоит. Последняя ставка: ты его или он тебя. — Все его последние расходы есть в выписках банка и хранятся вон в том столе, — ты указываешь пальцем на стол в гостиной. — Я взял их в мамином столе. Все его растраты от наследства тоже есть в этих выписках. Пока что значительный вклад был только в огромный домяру в Калифорнии. Уж это никак не относится ни к биологии, ни к химии. Он просто транжирит деньги, которые были даны на разработку потенциальных вакцин. Но я знаю, сколько осталось на его счете. Я все подсчитал. Мысль заставляет тебя хмуриться. Из-под стола ты достаешь несколько скрепленных бумажек. Важно указываешь пальцем на столбик каких-то цифр. Говоришь: «Это кредит, то есть, для нас — дебет». Тыкаешь пальцем в суммы, говоря: «Это потрачено, это осталось». Я уже не удивляюсь, что ты умеешь… Удивлюсь, скорее, когда ты скажешь: «Я не умею». — Осталось больше половины денег на его счете. Он все перевел на свой личный счет, как только узнал о том, что он будет наследником. А его личный счет, — ты довольно улыбаешься, — в оффшоре. Это значит, что никто не в праве следить за количеством суммы на счетах. И еще это значит, что, если мы переведем эти деньги на такой же счет, никто и ничего не заподозрит, и это даже не будет странным — в это просто никто не будет вникать, потому что это не будет придаваться огласке, понимаете? Его не станет, деньги переведутся на наш счет, а все, что было записано в отцовских бумагах в сейфе уже не имеет никакого значения, потому что я все это применил на практике, когда мне делали операцию год назад. Нужно только положить этого старого черта на лопатки… Когда он приедет… Когда он ступит на землю нашего города… О, черт, мы его сделаем! Я смотрю тебе в глаза, но… Как же я раньше не замечал в тебе этого дьявола? *** Палец аккуратно и бережно проводит вверх по твоей груди, вверх по шраму. Кожа будто смятая, скукоженная, как будто под ней огромный червь. Этот шрам, сколько раз твою грудную клетку разрезали именно по этому месту? Наверное, такое уже не удаляется никакими путями… — Не надо, — ты хмуришься, пытаясь закрыться от меня и повернуться на бок. В секунду перед моим лицом оказывается твой затылок и спина. — Почему? — с силой наваливаюсь на тебя, перекатывая на спину и садясь тебе на бедра, чтобы уж точно не сбежал от касания взглядов. Моя очередь быть сверху. Формально, разумеется. — Потому что, — рявкаешь ты, хватая меня за руки, заламывая их назад, напрягая свой пресс, садясь. Приходится подчиниться. Снова. Сидеть на тебе, теперь уже сидящем, и обвивать ногами. — Его не убрать, — ты сообщаешься это мне в грудь, жарко обдавая дыханием, отпуская мои руки и обвивая всего меня за туловище. Какими-то миражными, совсем неверющими движениями я обнимаю тебя. Уткнувшись носом мне в грудь, ты продолжаешь: — Если ничего не получится, знай, что ты — это лучшее, что со мной происходило за всю жизнь. Ноюще-колюще отзываются эти слова внутри меня. На самом дне глаз, где только роятся слезы, что-то противно щекочет. Все внутреннее разрывается между бесконечной тоской и страхом и ликующим светом, который готов обволочь всего тебя защитной коркой, лишь бы с тобой все было в порядке. Когда я чуть отстранюсь, чтобы взять твое лицо в свои руки. Чтобы поцеловать тебя в вечно шершавые губы, которые так желанно отвечают на все мои поцелуи. Чтобы дотронуться языком чуть не до твоей гортани, потому что хотеть быть ближе становится патологией, как и все твое внутри меня, до больного сильным желанием быть тебе самым важным… Когда я беру твое лицо в руки, чтобы просто посмотреть в глаза и понять, с каких пор ты прекратил бояться говорить подобные вещи… Я вижу только слезки в уголках глаз. А затем самую лучистую улыбку, на которую ты способен. И остаются только твои руки, которые с напором прижимают меня к твоему телу, к шраму на груди, которого ты почти стыдишься даже при мне. Они запутываются в волосах, оттягивают их, заставляют отдать шею на поцелуи и на засосы, на все твои коронные метки. Год без тебя был худшим временем в моей жизни. Но чтобы услышать, что я лучшее, что с тобой случалось, его стоило пережить.