Огонь, вода и медные трубы

Митя Карпов уже пятую минуту пытался не смотреть на часы. Начальство удумало устроить удлиненный рабочий день, причем в день, который мог с полным основанием считаться мертвым. Митя еще и влип по полной программе, по болезненной иронии судьбы оказавшись вынужденным отбывать эту смену. Детки с мамами-бабушками заканчивали паломничество в лавку часов этак в семь, да и до этого времени паломничество иссякало до совсем тоненького ручейка, а после этого начинался штиль. Даже если попутно с простым стоянием за прилавком заниматься другими делами, пусть даже посторонними, пусть не связанными с лавкой, но время не шло, не тянулось и даже не ползло – оно стояло. Казалось, что и минутная стрелка стояла. А часовая так и вообще не отлипала от места, что приколоченная. Митя уже и витрины прочистил, и проверил почту на всех, даже на самых-пресамых заброшенных почтовых ящиках, попытался подстегнуть к общению знакомых в самых разных соцсетях, а рабочий день, скорее даже вечер, не заканчивался. Оставалось еще восемь минут. Из которых запросто можно сделать семь минут и несколько секунд, потому что все равно же ни одна сволочь не решит, что ей что-то понадобится в «Крась-ке». Место в этой лавке художественных товаров Мите досталось совершенно случайно. Знакомый знакомого злился в присутствии знакомого, что от него сбежала очередная дуреха, купившись на обещания не пойми кого об успехе в столицах. В результате штат у него оказался заполнен ровно на половину, но на его голову вторая дуреха, которая была местом почти довольна и уже почти не мечтала о карьере столичного дизайнера, заболела. Заставить управляющего стоять за прилавком две смены – себе дороже, закрыть ее – жестоко, стоять самому – так у него работы выше крыши и без этой лавки, которая была скорей прихотью, чем местом, приносившим значительный доход. У него было немало других мест, куда более прибыльных. С другой стороны, есть Центр творчества, есть постоянные его посетители, чего бы не открыть и лавку со всякими причиндалами, как раз для этих творчеств и предназначенными? И почему бы в нее не нанять человека, который немного в творчествах разбирается, а помимо этого способен продать снег самоедам, а бедуинам – песок? Митя Карпов, пребывавший целых две недели без работы после окончания художественного училища, но не по профильной, а по идиотской специальности «Менеджмент в какой-то там сфере», подумал и согласился. А что – о всех этих искусствах он хотя бы немного, но знает, язык у него подвешен хорошо, денежка нужна, а там разберемся. Может, и лавка окажется ничего таким местом, может, и он определится, что делать со своей дальнейшей жизнью. Такими вопросами, впрочем, заниматься следовало, погрузившись в иное, продвинутое состояние, а не барахтаясь на поверхности самых разных и оттого невнятных настроений, а вместе с ними и вполне отчетливого томления в ожидании окончания рабочего дня. Митя тосковал из-за собственной жестокости. А что – он запрещал себе смотреть на часы, и как выясняется, даже его легкомысленной натуре подобное лишение основного права человеческой натуры – права на определенность, пусть даже хронологическую, оказывалось болезненным. Очень болезненным. И времени-то этого «до окончания» оставалось всего ничего. Слишком много, чтобы радоваться предстоящим личным делам, слишком мало, чтобы заняться чем-то во имя чужого дяди-капиталиста. Оглядев пристрастным взглядом шкафы, оценив прозрачность стекла на них и обстреляв взглядом холл за дверью лавки, попутно оценив его как вымерший, Митя Карпов принялся за ужасно личное дело: он взялся полировать ногти. А для этого, ну и чтобы лишить других удовольствия издеваться над красивым мальчиком, который занимается таким девичьим непотребством, Митя развернулся спиной к двери. Сие пренебрежение к путям наступления и отступления из «Крась-ки» и оказалось причиной тому, что Митя оказался совершенно неподготовленным ко внеплановому посетителю. Надо же: какой-то олень решил купить хрен знает чего за две минуты до окончания рабочего дня. Да что там – за две минуты до окончания работы Центра как такового. А это уже ого-го. Либо завернутый на своем новом хобби психопат-краскоман, либо какая-нибудь экзальтированная духовно переобогащенная дева. Митя скрипнул зубами от злости, но растянул губы в типа профессиональной менеджерской улыбке и развернулся, ибо кто его знает, а ну как страшный дядя капиталист заслал свою племянницу, чтобы проверить, как этот прощелыга Карпов справляется с чокнутыми посетителями Центра творчества, решившими, что они гении красок и карандаша, а заодно пополняющими кошелек дяди-капиталиста. И у него замерло сердце. Потому что на пороге стоял Он. Не просто охренеть какой красивый парень, не просто мокрая мечта всех гормонально полноценных половозрелых (условно и безусловно) особей обоих полов, не просто ням-ням какой лапочка, а Он. Митя отказывался подбирать слова, чтобы описать Его, достаточно было обратить внимание на свое собственное сердце, которое трепетало в груди, как... И тут Митя снова спотыкался, беспомощно искал сравнения и признавал: хрен там, не получается. Представить Его – запросто. Представить, что и как Митя готов делать с Ним – да без проблем. Облечь это в слова – хрен с два. Мысль изреченная есть... что-то там нехорошее. – Здравствуйте, – выдохнул Митя и выскользнул из-за прилавка. – Чем могу помочь? Парень вблизи оказался ослепительно, восхитительно, сногсшибательно человечным: от Него пахло потом и чем-то пряным, похожим на дым. На Его подбородке отчетливо проступала щетина, Его губы шелушились, волосы не мешало бы помыть, постричь и уложить, и все это раз триста, и у Него были морщины в уголках глаз. Иными словами, Он был человеком, а не прекрасным пиксаровским принцем. Митя включил модус «мегаваттное обаяние». Парень, казалось, попятился, завидев такой энтузиазм. Он был ослепительно хорош. В меру высок, в меру широк, в восхитительно мягкой майке, которая и плечи облегала с подобающей наглостью – восхитительно рельефные плечи, он держал ветровку в восхитительно мужской руке. И на его голове были восхитительно взъерошенные волосы, у Мити ладони зазудели, как он захотел взъерошить его кудри еще больше. Ну ладно, не кудри, но локоны. Богатство, просто богатство, темное золото... Митя остановился в полуметре от него, из последних сил удерживая себя в рамках приличий. Он старался улыбаться вежливо и дружелюбно, а губы сами растягивались в широкой, счастливой улыбке. И даже червячок недовольства не точил его: какая жалость, что простой продавец Митя Карпов, пусть и работающий в лавке с товарами для творчества, не способен увековечить такую красоту на бумаге, в глине или где там еще. Жаль, что ему не доведется вздыхать на прекрасный лик незнакомца долгими вечерами. С другой стороны, оригинал – вот он, стоит рядом, руку протянуть. С третьей, судя по предплечьям, и апперкот у него должен быть что надо, рискованно прямо так сразу руки распускать. – Добрый вечер, – оглядывая лавку, косясь на дверь в подсобку, произнес Он уютным, бархатистым, но отчужденным голосом, который просто обязан быть теплым и ласковым в иной обстановке. – А Карина есть? Сердце гордого пажа Мити дрогнуло. – Карина? Она уволилась. В «кулёк» поступать отправилась, – заставляя себя вернуться к видению мира во всем его разноцветье, радостно отозвался Митя. – А вы ее друг? – Э? – Парень попятился и подозрительно посмотрел на него. Он даже ветровку к груди прижал. Митя склонил голову к плечу и уставился на него, игриво приподняв брови и, чего греха таить, затаив дыхание. Парень покосился в сторону двери в подсобку, затем в сторону входной двери, отвел глаза от нее и пробежался взглядом по витринам. – Нет. Она же тут работала. Ну, как работник, – счел нужным уточнить он. Митя возликовал: значит, не ошибся, и опыт, сын ошибок трудных, его не подвел, не подкачал, парень – наш человек, наш. Что бы он себе ни пытался втереть. Митя подался назад на целых пять сантиметров, хотя ему было очень сложно заставить себя отлепиться от такого роскошного экземпляра. Такого знойного, такого недоверчивого. Такого требующего особого подхода. – Ну, как видите, она больше здесь не работает. Я вместо нее. Вы, надеюсь, не против? – Митя не сдержался и промурлыкал последнюю фразу. – Да мне как-то... – парень пожал плечами и направился к витрине с красками. Привычно направился, оценил Митя. Видно, часто забредал сюда. – Может, что-нибудь подсказать? – Митя сделал два осторожных шага, мягко, как кот по траве, подбираясь к воробью. – Вам, наверное, уже закрываться пора, что ли, – скривился парень. – Я задерживаю. – Ничего страшного. Забота о клиентах – наш долг, даром что в должностных инструкциях не прописана. – Митя мгновенно оказался рядом и заглянул ему в лицо. Парень усмехнулся, поправил ветровку, которая покорно болталась у него на руке. – Ладно вам, – хмыкнув, отмахнулся он. – Как будто непонятно, что домой хочется, все такое. Давайте, я быстро. Мне нужны краски по керамике. Для обжига. Вот эти. Синие. – Эти? – покосившись на витрину, буркнул Митя. – Ну да. – Вы уверены? – красноречиво скучным тоном сказал Митя. – Уверен. – Послушайте, простите, не знаю, как вас зовут, эм... – Митя поднял руку, желая, просто горя желанием по-дружески положить руку ему на предплечье, на такое жилистое, такое выразительное предплечье, но в последнюю миллисекунду замер в миллиметре от его кожи. А руку все равно обожгло жаром. Митину руку. Что парень испытал – осталось неизвестным. Он сосредоточенно изучал витрину. Но на Митину неодобрительную информацию отреагировал: покосился. Митя же так и стоял рядом с ним, и его рука так и оставалась в паре миллиметров. – Я, конечно, понимаю, что в плане соотношения цена-качество они неплохие. Для какого-нибудь пятиклашки они самое то. И мамы спокойны, что детки не отравятся, и по кошельку несильно бьет. Но и толкового ничего не получится. Так что я бы не моргнув глазом продал именно эту краску кому-нибудь, ну вы понимаете... – Он развел руками и осторожно переместился в центр зрения своего визави. Тот поправил ветровку на предплечье и склонил к широкому – Митя чуть не заскулил от восторга – плечу лохматую голову и улыбнулся. У него были божественные ямочки на щеках и ослепительно белые зубы. Как будто он для проб в голливудском мегаблокбастере готовится. – Серьезно? – как-то озорно спросил он. – Вполне, – печально вздохнул Митя. – И что делать? – грустно посмотрел на витрину парень. – Знаете что, – спустился до полушепота Митя. – Эм, не знаю, как вас зовут... – замер он, выжидательно глядя на него. – Виктор. – Виктор, – высмаковал имя Митя. Хотел еще раз повторить, чтобы запомнить, чтобы свои губы приучить к этому имени, но поостерегся: и так его прет не пойми куда. – Могу предложить следующее. Мы в любом случае делаем заказ на следующий месяц. Я мог бы внести пару позиций специально для вас. Ну, знаете, таких, которые и другим посоветовал бы, и сам не погнушался бы пользоваться, если бы мог похвастаться хотя бы крупицей таланта. Он развел руками и заулыбался, стараясь казаться как можно невинней. Но глаза у него поблескивали совсем не так, совсем не по-простецки. – Как для себя, говорите? – усмехнулся Виктор. – И долго мне ждать-то будет? – Дня три, четыре. Я постараюсь подогнать поставщиков, чтобы все было быстро. Ваш же проект терпит? Виктор пожал плечами. – Терпит. А цена? – Оформим как в лучших домах. Вы получите незначительно дороже преотменные красочки, просто замечательные. Честное слово! – Митя даже вытянулся и преданно захлопал ресницами. В дверь сунул голову охранник. – Митяй! – строго крикнул он. – Кончай торговать, закругляйся давай. Пора закрываться. – Да щас, подожди, – отмахнулся Митя. – Ладно, давайте так сделаем, – посмотрев на охранника, сказал Виктор. – Я через неделю загляну. – Вы можете позвонить мне раньше и поинтересоваться, как обстоят дела с этой позицией, – замурлыкал Митя, улыбаясь, тоже хвастаясь ямочками на щеках. Не такими обворожительными, куда более двусмысленными – то ли прелесть-прелесть, то ли у крокодила челюсть заломило. Он, не отводя глаз, достал из нагрудного кармана рубашки визитную карту и вложил ее в руку Виктору. Еще и сверху припечатал другой рукой. И все это – не прекращая улыбаться, заглядывая в глаза и изучая, запоминая, приручая даже. – Просто скажите, что вы тот и тот, и я вспомню. Виктор поднял брови и покивал головой. – Хорошо, – послушно отозвался он. Он аккуратно высвободил руку и сунул визитку в карман широких штанов. Митя не удержался и стрельнул глазами вниз. Ему снова захотелось заурчать от предвкушения, представляя тысячу и один способ стянуть их, от быстрого и энергичного до о-о-очень медленного. Он непроизвольно сглотнул. – Спасибо, – сказал Виктор. – Типа... – он дернул плечами. – Типа до свидания, что ли. Пора закрываться. – Да ладно, – беспечно отмахнулся Митя. – Ничего страшного. – Других задерживаете, Митяй, – усмехнулся Виктор, разворачиваясь. Митя тяжело вздохнул. – Такова наша тяжкая доля. – Печально признался он, глядя на него грустными глазами. Виктор улыбнулся, кивнул и вышел. Митя выдохнул и подкрался к двери. Выглянуть из нее и поистекать слюнями, вожделея Виктора еще и со спины, он не отважился. Кто его знает, как народ отреагирует, если он будет стоять у двери и пялиться не пойми на что вместо того, чтобы идти к ней уверенной походкой хорошо поработавшего и намеревающегося хорошо отдохнуть человека. Он выдохнул и заставил себя – ну что за вечер такой, все себя заставлять надо – закрыть все, поставить на сигнализацию и сдать помещение на вахте и отправиться домой. А хотелось совсем иного. Большой и чистой любви. Не меньше. Или большого грязного секса, что при прочих равных обстоятельствах могло оказаться даже привлекательней. На улице моросил дождик. Митя сунул руки в карманы, поежился, огляделся, надеясь на чудо, не меньше. Он покосился на свое отражение в окне, подмигнул ему и отвернулся. У него было ни много ни мало – неделя, чтобы зарулить к Венечке в салон, вытерпеть издевательства над своими патлами: подкрасить отросшие корни и ликвидировать общую заросшесть, если повезет, еще и гардеробчик обновить. В конце концов, у него практически ни одной приличной рубашки из актуальной коллекции. Да и брюки не мешало бы новые заиметь. И многое, многое, многое... и не забыть краски заказать для Виктора. Вика. Вика... В принципе, заказав краски, можно было бы расслабиться и попытаться постичь дзен, ожидая, когда придет то будущее, которого хотел и которого страшился Митя. Ведь этот Вик может заблудиться, передумать, заказать краски онлайн, что угодно, много, много, много чего может случиться, а в результате не случится ни телефонного звонка, ни личного визита Вика. В общем, как во всех сказках рассказывается: поматросил и бросил. Обнадежил горемычного Митю Карпова и растворился в небытии. Сказал бы кто угодно. Но Митя Карпов сделал стойку, когда в лавку «Крась-ка» заглянул мастер из керамического цеха. Название громкое, цеха того одно название, две печи и три с половиной стеллажа, но на рекламной листовке смотрится внушительно. И Митя выскочил из-за прилавка и взялся его обхаживать с коварной целью разузнать побольше об учениках. Мастер Алексей Аркадьич был человеком пожилым, пожившим и словоохотливым. К Мите он относился двояко – и как к неизбежному злу, и против своей воли – как к легкому и приятному собеседнику. Сам-то Алексей Аркадьич с объяснимой гордостью носил спецовку и затасканные, пусть и чистые, но со следами многих и многих трудовых подвигов рабочие брюки, очки с цепочками, свешивавшимися с дужек, тщеславно спускал на самый кончик носа и стригся коротко-коротко, чтобы кепка не слетала с купола, не иначе. Все это и какая-то подчеркнутая бравада своей верностью рабочему классу позволяла ему смотреть свысока на щеголя Митю, который в нужных для профессии вещах разбирался, но ровно настолько насколько это необходимо управляющему, носил гладенькие, отутюженные брючки и рубашки, которые сидели на его тощей фигурке ну до того хорошо, что собеседник чуть ли не свою неполноценность ощущал, и это не говоря о прическе, об изящно повязанном галстуке, об отполированных ногтях и прочей ухоженности облика, которая просто преотменно хороша была бы на барышне, но на парне..? И при этом Алексей Аркадьич любил потрепаться с Митей Карповым за жизнь, пожаловаться на нее, на начальство, на жену и снова на начальство, поспорить о политике и еще раз пожаловаться на начальство, а с этим и на учеников, которые все как один безрукие идиоты, а с ними на начальство, которое разрабатывает прожекты, а реализовывать их приходится простым работягам. Как говорится, был бы я начальником, я бы перевернул весь мир. Виктор Сергеич, как его уважительно называл Алексей Аркадьич, был обязательным учеником, очень старательным, не без искры Божьей, именуемой талантом, а если не приходил на занятия, то по очень уважительной причине, о которой ставил в известность заранее. Как правило, по причине работы. Тут Алексей Аркадьич понизил голос и не самым дружелюбным взглядом осмотрел щеголя Митю, красовавшегося в новой, с иголочки рубашке и остромодном ярком галстуке, да со свежей причесочкой. Мите такие взгляды были что слону дробина, и не такого он натерпелся за свою короткую, но многострадальную жизнь, а вот почтительное уважение, которое Алексей Аркадьич демонстрировал к Виктору, Вику – тут же поправлялся Митя, окончательно и бесповоротно решивший насладиться романом с имярек, разожгло в нем неодолимое любопытство. К счастью, Алексей Аркадьич был не из тех людей, которые способны были хранить чужие секреты, и после нескольких минут ахов, охов и прочих манипуляций Митя обладал ценной, даже ценнейшей информацией – сведениями о профессиональной деятельности Вика. Который оказался ни много ни мало – пожарным. После предварительной обработки информации буйная Митина фантазия понеслась вскачь. И только взгляд Алексея Аркадьича, вновь ставший неодобрительным и, чего греха таить, не в последнюю очередь презрительным, остановил Митю от того, чтобы запрыгать на месте от предвкушения. Странная ситуация с этим Алексеем Аркадьичем складывалась: с одной стороны, человек был вполне вменяемый, даже толерантный, к Мите относился неплохо. А с другой, не мог удержаться от острых, болезненных, а иногда и ядовитых шпилек в его адрес. Коленный рефлекс, очевидно. Митя и должен был привыкнуть к подобному отношению. Оно сопровождало его не то чтобы всегда, но достаточно давно. В свое время примерный мальчик Митя Карпов старался быть примерным не только снаружи, но и внутри. Безуспешно. Еще более безуспешно, когда один стареющий хорек вскрыл ту крышку, под которой Митя пытался удержать все, что было в нем иного, что сам не мог не признать, но боялся страшно, потому что не соответствовало оно тому, чего ждали от него другие, чего Митя ждал от себя сам. А тот стареющий хорек, но поначалу идеал, образец и кумир, был лощён, элегантен, виден, и была у него аура самую малость непрозрачная и одновременно сладковатая. Совсем молоденький Митя решил, что эта загадочность – признак великого геройства. Потом уже, выздоровев, залечив-залатав трещины и сколы на своей натуре, оказавшись в состоянии посмотреть на хорька вооруженным глазом, он признал: нифига это не геройство, а тление; подгнивал хорек, чего сам себе признать страшился неимоверно. Хорек старел, и поэтому цеплялся за деток помоложе. А бедному Мите исполнилось целых восемнадцать, и был он для стареющего хорька слишком стар, да еще и высок, еще и избавлялся от умильной подростковой угловатости и даже бриться начал. Избавившись от маниакальной зависимости от этого старпера, Митя решил: а хрена ли, все равно шила в мешке не утаить, да и куда приятней выбирать, чем быть выбираемым, привлекать к себе взгляды, чем охотиться за ними, получать по лбу, потому что идешь напролом, а значит заслуживаешь, а не сидишь в укромном уголке и все равно страдаешь от рикошета, и поэтому гори оно все гаром. У него получалось успешно: хороших знакомых, приятных, общительных, щедрых или страстных – всяких, в общем, была у него полна телефонная книга. Против ироничной Митиной наглости мало кто оказывался способным выстоять. Вон, даже Алексей Аркадьич не мог относиться к нему однозначно: вроде и был уверен, что Митя гей, вроде и знал, что это отвратительно, противоестественно – или какие другие ярлыки готова навесить на таких кухонная этика и аксиология, и при этом не против был потрепаться и даже шутками обменяться, как с хорошим знакомым. А значит, Митя на правильном пути. Хотя опасливые взгляды все еще ранили его и, наверное, будут ранить всегда. От Алексея же Аркадьича Митя и узнал приблизительный график дежурств Виктора Сергеича – Вика. Приблизительный потому, что курсы по керамике, на которые уже больше года ходил Вик, проходили два раза в неделю, и с достаточной степенью надежности сказать, как этот график совмещается со стандартным «сутки через трое» было непросто. Тем паче что помимо дежурств с пожарными не могли не случаться форс-мажоры которые приводили их, например, в ожоговое, травму или куда еще. А сам Виктор Сергеич о своей работе говорить очень не любил. Пожимал плечами, отмахивался легкомысленным: «Да что там, работа как работа», и упорно противостоял любым попыткам разговорить его на предмет геройств личных или коллективных. И Митино сердце билось в благоговении: вот он, вот он, рыцарь! Несколько дней спустя Митя, уже томившийся очередным скучным рабочим днем, расставлял коробки, когда затренькал его мобильный. Не особо задумываясь, какая сволочь решила отвлечь его от работы, за что ей огромное спасибо и французский поцелуй, он ухватился за аппарат. – Алё, – радостно выдохнул он в трубку. – Здравствуйте, – вспенился в трубке бархатный голос, и у Мити перехватило горло, свело лопатки, на затылке стали дыбом волосы, по хребту пробежалось лебяжьим пухом возбуждение, и непроизвольно закрылись от удовольствия глаза. – Это Виктор. По поводу красок для керамики. Они прибыли? – Здравствуйте, – замурлыкал Митя. – Добрый день, Виктор, рад вас слышать. Вы не поверите, но как раз сегодня прибыли. Я, как и положено рабу на галерах, тружусь в поте лица, выкладывая, раскладывая и сортируя. И если вы соизволите почтить мою скромную лавку своим присутствием, то я буду рад предложить вам лучшие краски в нашем часовом поясе. Виктор засмеялся. Митя широко заулыбался и прижал телефон к плечу. – Я сражался как лев, чтобы добыть эликсир, совмещающий в одной баночке и умопомрачительное качество, и офигенно приятную цену. У меня получилось, и я буду рад и счастлив похвастаться вам своим достижением в личной встрече, пусть и буду вынужден по-буржуйски потребовать за это денег, – продолжал он. Виктор смеялся. Митя исходил на самые разные и далеко не невинные чувства. Он юлой вертелся на одном месте, открывая и закрывая коробки, поднимая и ставя на место самые разные предметы, которые попадали ему под руку. Делать и дальше вид, что он занимается рабочими обязанностями, Мите не позволяли остатки совести. Он и прислонился спиной к стене и закинул голову, счастливо улыбаясь. – Я тогда загляну завтра вечером после занятий и заберу, – отозвался наконец Виктор. – Спасибо. – Всегда пожалуйста, – радостно отозвался Митя. – Я буду ждать. – Серьезно, что ли? – усмехнулся Виктор. Митя закусил губу, костеря себя на чем свет стоит за свою оплошность. – Постараюсь не подвести тогда, что ли. – Не сомневаюсь, что у вас все получится, – мгновенно отозвался Митя. Виктор, Вик – пришел. Мите не нужно было даже оборачиваться. Он почувствовал это спинным мозгом, копчиком, чем там еще, где можно установить локаторы шестого чувства. Он просто осознал, что вот этот звяк колокольчика и эта насыщенная, электрическая тишина – это только от одного человека возникает, это только с ним пространство сгущается до такой степени, что Митя дышит с трудом. Упрямо попытавшись вздохнуть, жестоко нацепив на лицо улыбку понейтральней, а не иную, дурашливо-счастливую, которая уже успела прикипеть к лицу за жалкие несколько суток, он повернулся. – Виктор, здравствуйте. И снова вы к закрытию подгадали, – заурчал Митя. Знал, что переигрывает, что уже вылетел за грань приличия – и ничего не мог с собой поделать. – Здравствуйте, Митя, – прищурившись, с любопытством оглядывая его, ответил Виктор. – Я задержался в цехе у Алексея Аркадьевича. – Интересный проект? – понимающе произнес Митя, крадучись выбираясь из-за прилавка, подбираясь к нему осторожно, чтобы не спугнуть, и просто не веря своему счастью. Виктор пожал плечами. На нем снова была заношенная майка, которую по большому счету стоило выбросить в ветошь лет этак пять назад. Но ни одна другая, поновее и поплотнее, и торс бы не обтягивала так вожделенно, и не была бы такой безвольно-мягкой, как эта. Митя проследил за тем, как поднялись и опустились в незамысловатом жесте плечи, и поднял глаза к лицу Виктора. Тот смотрел на прилавок, на котором стояла проклятая баночка. – Да, собственно говоря, это она и есть. Приготовлена. Дожидается своего нового хозяина. – Послушно отрапортовал Митя. – Я дерзко позволил себе заказать еще несколько цветов. Они едва ли будут активно продаваться, не тот в Центре контингент, но вы, надеюсь, сможете оценить по достоинству мое усердие. – Ага, – рассеянно отозвался Вик, обходя Митю и идя к прилавку. – Я немного осмотрюсь, окей? – Разумеется, – выдавил Митя. Он не обиделся. Он почти совсем нисколечко, вот просто ни капли не обиделся. Его настроение почти не изменилось, и когда Виктор рассчитывался с ним за покупки. Мите хотелось общения, хотелось быть полезным и показать, посоветовать, узнать, что еще нужно, как еще можно быть полезным, но Виктор то ли слишком хорошо знал, чего хочет, то ли он просто хорошо проводил время, разглядывая товары, и для этого ему совершенно не нужны были компаньоны. – Вы позволите вопрос? – медля отдавать покупки, брать деньги и отсчитывать сдачу, спросил Митя. Виктор пожал плечами. Это не значило «нет», но и однозначно отнести жест к «да» Мите не позволяло что-то в том, как Виктор смотрел в сторону. – Почему вы выбрали именно керамику? Виктор посмотрел на него. У него были офигенно красивые глаза – темно-карие, теплые, внимательные. Обрамленные угольно-черными ресницами, отграниченные ото лба угольно-черными бровями, смотревшиеся неимоверно уместно на смуглом лице. Нешироком, с выразительными скулами, с тяжелым подбородком. Митино сердце затрепетало от его пристального взгляда, который раз затрепетало. В принципе, если бы Виктор сказал что-то вроде: «А что тут такого?», Митя бы съел этот ответ. Но он не мог поверить, что он, такой невероятный, делал все без умысла или как-то безосновательно. – Это умиротворяет. Очищает. Требует сосредоточенности и внимания. И терпения. Это созидательно. И тоже ведь проходит через стихии, – усмехнувшись, неожиданно добавил Виктор. Пожав плечами, он закончил: – Медитация своеобразная, но не бесцельная. – Понятно, – пробормотал Митя и принялся составлять покупки в пакет. – Митюха, закругляйся, закругляйся, давай. Здрасьте, Виктор Сергеич, – отрапортовал охранник, засунувший голову в дверь. – И тебе не болеть, Паша, – Виктор усмехнулся и протянул руку. – Не видел тебя, когда сюда шел. – Да тут вечно бегать приходится. То дверь не открывается, то еще что. Как дела? Как дежурство? – Да нормально. Твои как? Митя отсчитывал сдачу, пододвигал ее к пакету, недовольно поглядывая то на спину Вика, то на Пашу-охранника. Ну надо же, угрюмо думал он, знакомые нашлись, ишь ты. Пощекотав нервы этим инцидентом, небо по странной прихоти решило побыть с Митей добрым. Когда он выскочил на крыльцо, непонятно на что надеясь, Виктор только на десяток метров отошел от него. Он оглянулся и с удивлением посмотрел на Митю. – Не упадите, – усмехнулся он. – Постараюсь, – звонко огрызнулся Митя, догоняя его. – Вам на остановку? – Да нет, – отмахнулся Виктор. – Я живу в пятнадцати минутах пехом. По такой погоде в автобусе ехать – не, – он недовольно покачал головой. – Оу, мне тоже что-то около этого, – невинно сказал Митя. – Вы не будете против, если я составлю вам компанию? – Как куртуазно, – хмыкнул Виктор. – Это значит да? Виктор пожал плечами. Митя воспарил к небесам.