Огонь, вода и медные трубы

Мите пришлось возвращаться домой лишних двадцать минут, но оно того стоило. Виктор, Вик, терпеливо сносил Митину болтовню, а если чуть-чуть, самую малость поднапрячься, можно было даже решить, что он был к ней благосклонен. Он шел рядом, причем шел неторопливо. Возможно, это было особенностью Виктора – не спешить. Возможно, он не спешил, чтобы выиграть у себя пару лишних минут с Митей, не обращавшим внимания на его молчание, лишь изредка прерывая его односложными ответами. Возможно, Митя себе льстил. – Ну ладно, щебетун, я пришел. Мне во двор и за гаражи. Спасибо за компанию, – остановившись у перекрестка, сказал Виктор. – Бывай. Он протянул Мите руку, и Митя заколебался. Не то чтобы он себе не доверял – доверял. Ничего глупого от себя он не ждал, в конце концов, не подросток же он, в котором все гормоны бушуют и вообще полный раздрай в сердце, голове и везде. И все равно: сердце замерло, словно над пропастью зависло, отчего-то перехватило дыхание, и хлынула к щекам кровь. Хорошо на улице смеркалось, такие мелочи оставались незаметными. Митя видел, он всей кожей ощущал, что Виктор, Вик, заинтересован, что внимательно слушает его, не его, точней, а Митин голос, и неизвестно, в интонации он вслушивается или просто присматривается: так ли хорош голос, как его хозяин. Так ли будет хорош голос, как обещает его хозяин. Митя не сомневался в своей способности быть очаровательным – проверено многократно на самых разных типах и типчиках. Митя не сомневался и в своем здравомыслии – на кой сомневаться в том, что, как давно известно, наличествует в оскопленном виде. В чем Митя сомневался – так это в такой мелочи, как свое разумное поведение сейчас, на этом перекрестке. Но за руку Виктора – Вика – он ухватился. – И вам всего хорошего, – крепко сжав руку и не желая ее отпускать, отозвался Митя. Он похвалил себя и пообещал большой молочный коктейль: голос прозвучал в меру легкомысленно, но и обертоны обещания угадывались вполне себе отчетливо. Если Вик не дурак, а он не был дураком, то должен угадать, знак какой дать, раз уж не хочет так уж откровенно выступать первым. И Митя заглянул в его теплые, насмешливые, оценивающие глаза, так щедро отороченные угольно-черными ресницами, в глаза, которые присматривались, которые позволяли Мите заметить, что за ними пряталось и нечто большее, чем банальный рефлекторный интерес, и мимоходом подумал: зубы ему, что ли, показать – или справку предоставить, что здоров во всех смыслах этого слова и крайне благоразумен в плане гигиены? Виктор аккуратно высвободил руку. – Ты меня прямо за старика держишь, – иронично отозвался он. – На вы – как будто я царь и господин. – Я вежлив, я умопомрачительно вежлив, вежливость – это просто мое второе имя, – расплылся в улыбке Митя. – Третье, конечно, наглость, но я скрываю его за большой буквой Ты с точкой. – И подавшись вперед, заговорщицки, практически упираясь носом в нос Виктора: – Чтобы никто не догадался. Виктор засмеялся и неожиданно для себя, для Мити, для них обоих взъерошил ему волосы. – Ну я-то знаю теперь. Ужас, беда и безобразие. Что делать будем? – Пользоваться? – подмигнул Митя. Виктор хмыкнул. – Только что. Ладно, бывай, неугомонный. Он помедлил еще секунду и наконец сделал шаг назад, развернулся и пошел вдоль дома. Очевидно, домой. Очень хотелось надеяться, что в пустую и холодную квартиру, к своему одиночеству, а не к кому-то, которому повезло раньше, чем Мите. Митя провел следующую неделю в хлопотах. Ему предстояло многое, ему хотелось сделать еще больше, и все время казалось, что он не успеет. Митя успел все, что хотел, а хотел он немного больше, чем планировал. А планировал он с оглядкой на свои финансы. У него получилось, и он с гордостью нес на работу и с работы свою новую стрижку, новые шмотки, которые пусть и обошлись в нехилую сумму, но были хороши. А еще он почти решился облагородить и комнату. Но это предприятие требовало куда большей решимости, чем Митя мог найти в себе. Вот потом, когда – и на это Митя надеялся втайне от своего непоседливого характера – он решит остепениться, да не с кем-нибудь, а с Ним, тогда можно будет и ремонт зафигачить. Уж на него скудных художественных талантов неунывающего Мити должно хватить. Например, покрасить стены как-нибудь вычурно. Или что там еще можно придумать. И да, кровать. Нормальную вменяемую кровать, а не это непонятное нечто, помесь стиральной доски и броненосца. И с темно-синим бельем. Или каким-нибудь таким, необычным. Шоколадным. Наверное, будет здорово. И чтобы кровать большая-пребольшая. Потому что Митя рассчитывал использовать ее в полном консонансе с размерами – многократно и бурно. И да простят его соседи... Неделю, следовавшую за хлопотной, Митя Карпов пытался убедить себя, что он совсем, вот ни капельки не пытается высмотреть в холле фигуру, которую – тут Митя был уверен на все 146 % – он бы узнал из десятков подобных. Ну или он себе льстил. В любом случае возможности убедиться в том, что его способности – не плод фантазии, а самое что ни на есть настоящее умение, усвоенное Митей сразу и бесповоротно, и как бы не до гробовой доски, ну или на время всяких чувственных пертурбаций, у него не возникало. Казалось, что Виктор Сергеич Амирамов, если Алексей Аркадьич не врал и ничего не путал, являвшийся в свободное от курсов по керамике время капитаном внутренней службы, был плодом живого Митина воображения. Казалось, этот Амирамов либо нескончаемых красок себе купил с легкой Митиной руки, или... и бедного Митю разрывало между жаждой трагедии, и воображение послушно подсовывало картины мумии в бинтах, на рамах, опутанной проводами-капельницами, дышащей в сопровождении и под чутким руководством всяких разных насосов, и хотелось непременно нестись в ближайшую лавчонку и затариваться мандаринами, или драмы, и он уже вцеплялся в волосы наглому захватчику, осмелившемуся посягнуть на его собственность, его личного Идеала. Наглый захватчик был почему-то в меру высок, остромодно тощ, не менее остромодно мелирован, и Митя косился в ближайшую поверхность на свое отражение и виновато хихикал. На смену этой, полной самых разных фантазий неделе, пришла третья, апатичная. Митя добросовестно тащил на себе бремя работы, тихо ругался на свою напарницу, которая почти остепенилась, почти опровинциалилась, готовилась выйти замуж за своего парня, которого готовила к этому что-то около двух последних лет, и под эту марку забронировала себе все верхние смены. Мите как новоприбывшему оставалось про себя сокрушаться по поводу дедовщины и матриархата в отдельно функционирующем мини-коллективе из жалких двух человек, а вслух вздыхать о своей тяжкой участи юнги, и делать это он предпочитал так, чтобы у него были слушатели: а потому что не надо позволять коллегам думать, что он вроде и в дамках. Пусть жалеют, пусть мучаются угрызениями совести, если таковая у них есть, разумеется. Но Настя уходила с работы, со швейцарской точностью соблюдая время окончания смены, а чаще сбегала с нее пораньше, чтобы сбегать в еще один ресторан с целью выяснить насчет банкета, встретиться с еще одним диджеем, который потенциально мог быть достойным развлекать гостей на ее свадьбе, еще раз примерить платье, а попутно фитнес, солярий, солярий, фитнес – она все еще надеялась оказаться стройной и в любом случае хотела быть красиво загоревшей. Митя покорно слушал ее болтовню, злорадно показывал язык ее широкой, основательной такой спине, и когда Настя скрывалась за дверью, сникал с кислой миной. А счастье оставалось потенциально возможным, но реально недостижимым. Митя с трепещущим сердцем открывал сохраненный в смартфоне контакт и снова закрывал его. Потому что кто его знает, а вдруг привиделись ему эти две встречи? А вдруг он совершенно неправильно расценил и любопытный огонек в бархатных темно-карих глазах, вдруг привиделась эта странная улыбка на его губах, то ли одобряющая, то ли примеривающаяся, и вдруг память сыграла с Митей странную шутку, и не стояли они на перепутье, и Вик не спешил высвободить свою руку и еще меньше спешил уходить? С таким настроением работать не хотелось, и Митя лениво расставлял товары в витрине, лениво обслуживал покупателей, лениво листал страницы в интернете. А впереди был очередной четверг, когда и работать приходилось куда позже, и домой возвращаться исключительно для того, чтобы стянуть одежду и завалиться спать. Фигово быть подневольным рабом. И за двадцать минут до конца рабочего дня звякнул колокольчик. Митя поднял голову и вытянул шею. Следом он вытаращил глаза. – О! – вырвалось у него удивленное. А следом рефлекторное менеджерское: – Добрый вечер. Чем могу быть полезен? – Добрый, – усмехнулся Виктор. – Да собственно говоря, чем и в прошлый раз. – Синей красочки желаете? – ухмыльнулся Митя и неторопливо выпрямился. Склонив к плечу голову с отросшими уже кудрями – где этот стервец был две недели назад, когда он так здорово вжился в свою новую прическу и она была свежа и великолепна? – он кротко спросил: – Или чего-то помимо? Виктор сжал челюсти так, что на челюстях вздулись желваки, дрогнули ноздри и сощурились глаза. Не от гнева, нисколько – Митя был уверен, он нутром чуял, что Виктор, Вик, был близок к постыдному и неприличному безудержному смеху. Виктор сделал шаг назад, поближе к двери. Митя оперся одной рукой о прилавок, а вторую сунул небрежно в карман брюк. Узких, зараза, сидеть неудобно, вставать еще неудобней, но зато сидели как влитые, а уж с рукой в кармане такого можно наизображать, что Пушкин со своими заячьими лапками зарыдает от зависти. Митя проказливо ухмыльнулся. – Могу предложить совершенно невероятный набор элитной категории, достойный только людей, которые ценят и свое хобби, и качество своей жизни, – он прищурился. – Или все-таки пофигу разнообразие, даешь синюю краску? – Ну до наборов мне далековато. Я пока все одной краской работаю. – Виктор не сдержался, и на его лице засверкала широкая дурашливая улыбка, когда Митя поощряюще поднял брови и кокетливо поджал губы. Он изучал Митино лицо – и молчал. Митя выскользнул из-за прилавка, осторожно, по-кошачьи, крадучись подобрался к нему, осторожно, не желая насторожить или чего доброго напугать. Виктор оглядел его и неопределимо для стороннего глаза совершил элегантный маневр – подошел к дальней витрине. Бедный Митя остался в стороне. Официально в том углу действительно лежали самые разные резаки и проволока для работы с глиной. Неофициально – кто его знает, что у Виктора на уме. Последний раз он был явно не против пообщаться с Митей, но это было долгие три недели назад, и мало ли что он решил за это время. Мите только и оставалось, что печально вздохнуть и пожалеть себя, такого одинокого и неприкаянного, пусть и в офигенно модной рубашке и неприлично узких брюках. Как бы там ни было, в силу ряда объективных обстоятельств, а именно торжественно возложенных на него вместе с подписанием контракта функций в лавке, Митя решил, что он просто обязан бесплатно предоставить посетителю консультационные услуги, что он и взялся выполнять, оказавшись рядом. Виктор не возражал. Посмотрел только на Митю, дернул губами, то ли сдерживая улыбку, то ли хрен знает что думая, но что-то явно двусмысленное. Мите было не привыкать, и он стал рядом, вытянулся, склонил голову к плечу и позволил замерцать улыбке на губах – двусмысленной, многообещающей, завлекающей. Вик слушал его. Сначала краем уха, куда больше интересуясь разными ножами, резаками и прочей херней, которой Митя знал название и цену, даже производителя и в общем отзывы, а на кой они нужны, имел самое смутное представление. Затем – куда более внимательно: Митя недаром слушал заходивших к нему в лавку мастеров, мотал на ус, что они там говорили, и в экстренной ситуации, когда в нем бушевали гормоны, и адреналин в их числе, подстегивали его на подвиги. Шустрый и смекалистый Митя и выдавал на гора информацию, которая долетала до него в свое время от людей знающих рикошетом, случайно или как-то иначе, но очень опосредованно, а в присутствии Вика – в Его присутствии укладывалась в великолепную мозаику. И он мурлыкал: этот комплект хорош, но не для такой-то глины, этот хорош, если вы хотите работать в таком стиле, этот неудобный, и я бы порекомендовал другой. Вот этот, к примеру. И за две минуты до закрытия лавки Вик обнаружил себя стоящим посреди оной лицом к лицу с предвкушающе улыбающимся и довольно щурящим свои блудливые кошаковские глазищи Митей, который держал обеими руками его руку и сжимал ее. Официально – чтобы продемонстрировать, что рукоятки у инструментов из этой серии – ничего такие, но от другого производителя куда как лучше. И с какой радости нужно было при этом еще и запястье поглаживать и сжимать пальцы особым, интимным движением, было не совсем понятно. Виктор и понимал, что нахалюга прет напролом, и понимал, что сам нахалюга тоже это понимает, не может не понимать, и ничего не делал, чтобы остановить его и одернуть себя. Наверное, стоило бы. С другой стороны – а почему бы нет? И Виктор не убирал руку. Он смотрел на Митю с совсем близкого расстояния, не пытался вернуть руку и ждал: что-то шустрый Митя будет делать дальше? Митя вздохнул и сделал шаг назад. – Ну что, определился, что тебе надо? – сложив руки на груди в пародии на почтенную позу всяких там целовальников, довольно осклабился Митя. В лавку прилетело почти привычное: «Митюха! Закрываться пора!». Митя повернул голову в сторону холла, тяжело вздохнул и оттопырил губу. Он посмотрел на Вика грустными глазами и горько сказал: – Весь мир против нас. Это карма! Виктор засмеялся. – Кошмар и безобразие, – отозвался он, не спеша уходить. – Если хочешь, можешь подождать меня. Всяко не так скучно домой идти, – беспечно предложил Митя. – Я на улице подожду, – улыбнувшись, ответил Виктор. Митя выскочил на крыльцо и заозирался. Он был почти уверен, что над ним посмеялись. Но чу! Виктор стоял в нескольких метрах от крыльца, смотрел на закат, и у Мити неожиданно перехватило дыхание: вроде ничего особенного, ну стоит мужик, одетый в невнятную майку, в удобных до мышиного писка просторных штанах, держит в их карманах руки и смотрит не пойми куда. На горизонт, подумать только. Митя был бы первым, кто высмеял это, еще месяц назад он отпустил бы не одну шуточку в адрес такого романтика. А гляди-ка – сам уставился туда, замер в благоговении. Вик повернул к нему голову. Он вопросительно поднял брови, и Митя спрыгнул с крыльца, сделал пару быстрых шагов и замер рядом. – А знаешь что? – многозначительно начал он. – Ты даже не представляешь, что я имею предложить. – Терзаюсь в неведении, – благодушно отозвался Вик. – Пойдем уже. Времени меньше не становится. – Да, действительно. – Митя ухватил его за руку и потащил в сторону дома. – Но в любом случае как ты смотришь на то, чтобы заглянуть в одно очень милое кафе и побаловать себя кофейком? А если великий и ужасный Виктор ибн-Сергей испытывает некоторый дискомфорт в связи с долгим отлучением от еды, то можно и пирог заказать, а? Как ты смотришь на то, чтобы погулять в ресторации? – В нумера, говоришь, предлагаешь, Дмитрий? – хмыкнул Виктор, позволяя ему тащить себя. – Ах, Виктор, да ты проказник! Если настаиваешь – в нумера! – радостно отозвался Митя. – А то понимаешь какое дело. Я парень молодой, на свою радость одинокий, но и минусы в моей независимости тоже есть. Никто не ждет меня с караваем на вышитом рушнике, никто не охлаждает пиво, не жарит картошку, не тушит мясо к моему приходу. Я приду в пустую квартиру, зайду на безжизненную кухню, открою уныло урчащий от вечной голодухи холодильник, и не поверишь – даже суперкульный чай из какого-то сильно блатного магазина не возбудит меня и не согреет. Поэтому вечер в кафе с приятным собеседником – это же просто отрада моему сердцу. Нет, – внезапно остановился Митя и развернул к себе Вика. – Если это действительно только в отношении меня, я не буду отдалять от тебя уютный домашний вечер в кругу близкого человека. Ты только скажи, и я сниму свое предложение. М? – он уставился на Вика круглыми глазами. Тот засмеялся. Митя растаял от ямочек на его щеках, от обаяния его ленивой улыбки, от довольно поблескивавших глаз, от такого уютного и такого надежного предплечья, к которому приклеилась его рука. Вик поправил ремень сумки и так и оставил руку на нем. Митя был счастлив: поза крайне удобная, чтобы и дальше не разрывать контакт. – Да нет. Не надо уж, – наконец ответил он. – В смысле предложение снимать. – А тебя? – вырвалось у Мити. – Можно снять? Вик захохотал. Митя скрестил руки на груди и сделал вид, что надулся. – Ну попробуй, – отсмеявшись, ответил наконец Вик. – Снимай. Митя отпрыгнул назад и достал смартфон. – Улыбочку! Сейчас отсюда ка-ак вылетит птичка, – заворковал он, делая первый снимок. – А теперь прими позу помужественней. И сделай умное лицо. Я, конечно, понимаю, что умное лицо – это так расплывчато, но сделай такое лицо, как когда ты придумываешь, как отмазаться у начальства на пьянку со школьными приятелями. И что ты смеешься? – Митя отвел руку со смартфоном и грозно уставился на него. – Знаешь, каких умственных усилий требует простая, но тем не менее верибельная отмазка? Особенно, если от нее может зависеть премия, – надувшись, добавил он. Вик цыкнул и отвернулся, криво усмехаясь. – Вот и я про что, – бросил Митя, с сосредоточенным видом делая еще один кадр. – Ладно. Я тебя снял, я молодец. А теперь пора в кафе. Ты ведь любишь кофе? Вик любил кофе. Вик любил и простую, незамысловатую еду. Он был не против пива. И Вик оказался в состоянии терпеть Митину болтовню в промышленных количествах. Митя зауважал его еще больше. Но ужин ужином, а вечер медленно, но верно подходил к концу. Мите не хотелось, чтобы он заканчивался, и он цеплялся за еще одну причину, причиночку даже, чтобы оттянуть его завершение на еще пять минут. Зачем-то он потащил Вика на параллельную улицу, чтобы показать, где обычно стрижется, затем еще дальше, потому что ему непременно хотелось показать Вику совершенно замечательные фонари, которые, между прочим, делались в мастерских его родного училища, пусть и давным-давно, еще до перестройки – чья-то дипломная работа, случай уникальный, директор хранил и усердно поддерживал эту легенду. И увы – Вик остановился перед унылой многоэтажкой, глядя наверх, словно выискивая свои окна. Митя послушно поднял голову вслед за ним. – А какие окна твои? – беспечно спросил он, а сам сжал руку в кулак, тихо молясь удаче. – На шестом этаже. Второй подъезд слева. Вон те темные, – немного помолчав, сказал Вик и повернулся к Мите. – И что, тебя совсем никто-никто не ждет? Кошечки там, собачки, рыбки? – печально произнес Митя. Вик покачал головой. – Они заботы требуют. И общества. А я дома не так уж часто бываю, – задумчиво отозвался он. Митя смотрел на него. Они очень удобно стояли: вне пятна фонарного света, даже в тени деревьев, из окон разглядеть что бы то ни было могло оказаться нелегкой задачей. В сумраке позднего вечера было сложно различить, что за мина была на лице Вика, но он смотрел на Митю внимательно, изучающе; Мите даже казалось, что он решает что-то для себя. – Грустно, конечно. – Митя печально вздохнул. – Приходить вот так, в никуда. Когда никто не встречает. Правда? Вик усмехнулся. – Не без этого, – помедлив, отозвался он. Митя поднял руку и осторожно опустил ее на его предплечье. – Ну ладно... – начал было он. – Не хочешь... – одновременно с ним заговорил Вик. Они засмеялись. Митя осторожно погладил его руку. – Говори давай, что хотел, – усмехнулся Вик. В темноте озорно сверкнули его зубы, и у Мити запульсировали кончики пальцев, так ему захотелось убедиться, что и ямочки тоже наличествовали на щеках. – Нет уж, ты первый, – заупрямился он. – По праву старшего. – Да что... – мотнул головой Вик. – Не хочешь зайти? На чай там, то-се. Или тебе на работу надо? – После обеда, – мгновенно выпалил Митя. Его рука замерла, а сам он приблизился к Вику на пару сантиметров. Он заулыбался чуть иначе, не дурашливо, не по-простецки, не своей официальной типа-соблазняющей улыбкой, которую практиковал весь вечер и до этого много вечеров, а интимно, словно готовясь целовать, надеясь, что Вик разглядит. У него должно быть отличное зрение, иного их служба наверняка не приемлет, и он должен увидеть эту улыбку и еще раз задуматься: да? Или – «Да!»? – Я же работаю совсем недолго, а там такая милая барышня, она и работает давно, и к свадьбе готовится. Ну и... в общем, она уже которую неделю работает по утрам, а я все остальное время. – Понятно, – протянул Вик. Он сделал шаг в сторону, положил руку Мите на спину и легко подтолкнул к двери. – Пойдем, что ли. А то свежо становится. Митя покосился на него через плечо. Вик смотрел на него. Нет, не так: Вик следил за ним, словно убеждался еще раз: верно ли он читает этого типа? И Митя снова улыбнулся призрачно, краешком рта, и спрятал торжествующий взгляд за ресницами. Рука Вика так и лежала на его спине. Теплая рука, надежная. Затем она скользнула на талию, ниже – и, словно одумавшись, убралась восвояси. Мите стало обидно. Вик же забренчал ключами. – Пешком пойдем или лифта ждать будем? – флегматично спросил Вик, придерживая захлопывающуюся дверь. – Эм, а к какому дню недели есть шанс его дождаться? – осведомился Митя. – И это, – добавил он, перекрутившись на месте. – Не вижу противогазов. Или у меня одного такое превратное представление о лифтах в таких термитниках? Вик пожал плечами и отступил от двери. Митя не пошевелился подняться выше. Вик положил ладони ему на талию и осторожно подтолкнул. Митя смотрел на него сверху вниз прищуренными глазами и криво усмехался. – Ну, в нем убирают, – вяло возразил Вик. – Поднимайся давай. Где-то между первым и вторым этажами он поинтересовался, в таком ли термитнике живет и сам Митя. – В похожем, – неохотно признался тот. – Хрущевка совсем старая. Надо ремонт делать, страшное дело. Ну хоть район неплохой. Вик поинтересовался районом, и Митя ничтоже сумняшеся сообщил ему. – А ты говорил, что это по пути. А тебе же совсем в другую сторону, – задумчиво сказал Вик, открывая дверь, и покосился на него. – Ну насчет «совсем» я бы поостерегся, – слащаво пропел Митя, приваливаясь к косяку. – Это слишком сильное слово для отклонения от традиционного маршрута на жалкие сорок пять градусов. И вообще. Мне с тобой всегда по пути. Вик усмехнулся и распахнул дверь. – Заходи давай, попутчик, – произнес он. Митя отлепился от косяка и замер почти вплотную от Вика. – Спасибо, – выждав несколько ударов сердца, выдохнул он. С лица Вика исчезла улыбка, глаза угрожающе замерцали. Митя почти поежился от внезапного жара, окатившего его. Сейчас или никогда, решил он, скорей приказал самому себе. И какой он молодец, что, наученный горьким подростковым опытом, всегда таскает с собой ма-аленький походный наборчик. Это если Вик окажется совсем неподготовленным. А в этом Митя сомневался все больше и больше – слишком уж охотно тот реагировал на самые разные намеки, да и сам их пригоршнями рассыпал. А затем случилось ужасное. Нечто, ранившее нежную, оголенную, пульсирующую возбуждением, источающую возбуждение душу – вместо того, чтобы с утробным рыком наброситься на него прямо в тесной прихожей, черствый Виктор извинился мимоходом за бардак и отправился делать чай. Митя огляделся. Если Амирамов называет ЭТО бардаком, то что он скажет о разрухе в Митиной комнате? Он не удержался и сунул нос во все комнаты, а в гостиную даже зашел – и застыл. – Так вот ты какой, северный олень, – пытаясь скрыть за ироничной интонацией что-то очень похожее на почтение, протянул он. – Рогатый? – спросил у него за спиной Вик. Митя усмехнулся, изучая полки с вазами, чашами, горшками – неидеальными, чего уж. Но отчетливо становившимися все лучше. – Оп-па, а вот и та самая синяя краска, – обрадовался Митя, подходя ближе и бережно касаясь пальцами небольшой чаши, украшенной незамысловатым рисунком. – Боюсь спросить, что эти символы значат. – Что-то кельтское, – пожал плечами Вик. Митя не видел этого – чувствовал. Голос Вика звучал над самым его ухом и осыпался на его кожу мириадами проказливых искорок, требовавших внимания и застывавших на коже в настороженном ожидании. – Я не особо запоминал. Мне сами символы понравились. – А почему синий? – повернувшись к нему, прошептал Митя. Удачно прошептал, почти в самые губы. – Вообще... должны были быть простые волны, – медленно ответил Вик. Он усмехнулся. Митю словно током ударило. Он как зачарованный поднял руку и провел по губам. Вик прикусил его пальцы. – Но цвет больно хорош. Не хотелось на фигню переводить. Они кривые совсем, – повинился он и потянулся к чаше, прижимаясь совсем вплотную к Мите. – Смотри... Он повертел ее перед самым Митиным носом. А тому было хорошо. Да что там – здорово: он льнул к Вику, обхватил его за талию и уперся подбородком в плечо. И ему почти не казалось, что Вик возбужден. Плевать на физиологию, ее надурить – раз плюнуть, сам сколько раз проверял. Вик был хмельным именно от Митиной близости. Митя осторожно подхватил чашу и вернул ее на полку. – Хороша, – промурлыкал он. – Кривая же, – ухмыльнулся Вик. – Все равно хороша. – Митя положил руки ему на плечи и прижался всем телом. – А следующие будут еще лучше. Правда? Вик перестал улыбаться. Внезапно. Как будто рубильником щелкнули. Он вдавил Митю в себя и попытался заглянуть в глаза, за них, в саму черепную коробку жаркими, штормовыми, беспокойными глазами. Митя потянул его голову на себя и осторожно провел языком по губам, испытывая их, проверяя, так ли они щедры, как казалось пару минут назад. Через секунду руки Вика расплющили его о свое же тело, и вышибло весь воздух из легких – явно не из-за того, как прижал его к себе Вик. Отчасти оттого, как жадно он начал Митю целовать. А самое главное – его начал целовать Он. Жадно. Агрессивно. На долю секунды – словно извиняясь за свою грубость. А в следующее мгновение – снова грубо, алчно впиваясь пальцами в мышцы, забираясь под рубашку, снова сжимая пальцы, которые, казалось, рассылали крошечные молнии по Митиной коже. Вик лихорадочно расстегивал Митину рубашку, Митя не очень успешно пытался помочь ему, и они снова целовались. Вик толкал его из гостиной в спальню. И внезапно замер в прихожей. – Ты... – он осекся. – Нормально же? – глухо спросил он, тяжело дыша. Митя зарычал от раздражения. – Нет, блин, уже в шоке, – выдавил он. – Чего ты тормозишь, блин?! В порыве чувства, чем-то напоминавшего отчаяние, он придавил Вика к стене. Тот растерянно моргнул, а Митя ловко расстегнул его штаны и запустил в них руку. Вик задержал дыхание и закрыл глаза. Митя счастливо застонал. – Где же вас таких делают, благородных, блин, – шептал он, целуя, лаская его шею, грудь, живот. Вик вздернул его и припечатал к стене. – Тебе адресок подкинуть? – прошипел он сквозь зубы. Митя засмеялся – и забыл о смехе, утопая в поцелуе. Он не очень хорошо осознавал, что, как и по чьей инициативе происходило. Он лично пытался вытряхнуть Вика из штанов. Получалось фигово – тот был куда крупнее. А вот Вик вытряхнул его из новомодных брючек очень легко, компенсируя некоторый недостаток опыта в общении с остромодными предметами одежды похвальным рвением. И – замер. Словно решаясь. Митя подпрыгнул от нетерпения и повалил его на кровать, оседлал и – замер, решаясь. И Вик потянул его на себя. Далеко за полночь, немного подремав и проснувшись, Митя поднялся на локте, осматривая из-под тяжелых век комнату и прикидывая, где искать одежду. – Ты чего? – буркнул Вик из недр подушки. – Домой пора, – недовольно огрызнулся Митя. – Кошечки-собачки-рыбки ждут? – Да какие там, – отмахнулся он и подался к краю кровати. – Ну так ложись. Утром поедешь. Митя замер. Вик потянулся к нему, обнял и уложил на кровать. – Спи давай, – приказал он.