Субтильное

***

Вокруг так много имен и лиц, чьи-то окончившиеся истории вскрыты в трех строчках: имя, родился, умер. И, наверное, это совсем неправильно, ведь люди - они такие горячие, эмоциональные и холодные, живые и далекие, а эти безликие камни так и говорят своим видом, что всякая история — просто еще одна пылинка на ветру. Наташа стоит возле надгробий, касаясь белыми пальцами безликого мрамора. Она тут, осужденная молчанием камня, прикованная строчками и той неземной тоской, что уже протянула свои когти к ее сердцу. У Наташи идеальная фигура, красивое лицо и рыжие волосы, за которые ее нередко называют бесстыжей, лукаво или презрительно улыбаясь или смеясь в какой-то компании. Она стоит среди надгробий, смотрит на рисунки и читает буквы. Руки у нее дрожат, а выражение лица — неизвестная восковая маска. Она читает имена тех, кто должны были быть ее родителями. Она пытается вызвать в памяти хоть лучик прошлого, но все, что у нее есть — неясные образы детского мышления. Снег тает на пальцах, губы дрожат от неясного чувства. В этом плену мертвых историй Наташа — самая мертвая из этих камней.

***

Стив кричит. Нет, не так. Стив воет, голос его, обычно мягкий и спокойный, становится совершенно неузнаваемым от этих звуков. Он шепчет что-то, пытается вырваться, он смотрит совершенно неизвестными глазами безумца, и душу Баки выворачивает наизнанку, но он ничего не может сделать. Роджерс срывает голос, он пытается ударить Баки, он мечется по комнате, будто замкнутый зверь. Он похож на одинокий маяк, потерянный в вечности. Баки смотрит на него и видит себя — одинокого, разбитого, кажется, потерявшего все на этом грешном свете после смерти отца. Поэтому он жестко отвечает на удары Стива, чего никогда раньше не делал, поэтому он оставляет на хрупком теле россыпь синяков, кричит в ответ, больно сжимает за руку, пока эти долгие часы наконец-то не застывают, выворачивая собственную шею. Стив кажется совсем ребенком, когда засыпает, скрючившись, прижав к себе колени, с разбитой губой и даже во сне дрожащий. Баки бы заплакал, и он плачет, молча глотает слезы, пока Стив не видит, потому что он не может показать своей боли другу — ему хватает и собственной. Барнс даже не может внятно объяснить, почему из глаз сейчас катится влага, но он бы так же забился в угол, так же метался. Ему жалко Стива, ему жалко себя, ему жалко их обоих и их жизнь, которая похожа на замкнутый бег притворства, которое не оставит от них обоих даже следа, даже последней царапины в попытке уцепиться за эту реальность. Но он смотрит на друга — сильного, пусть хрупкого, упрямого, верного и честного, сейчас похожего на изломанную линию, вывернутую внутренностями вверх марионетку, понимая, что слезы так горячи от злости. Поэтому он прижимает к себе Стива, хмуро глядя на пробивающееся из-за ставней солнце, желающее проникнуть в их боль, сделав ее игрушечной, выставить на всеобщее обозрение. Друг даже не просыпается — после двух суток безумств он тяжело дышит во сне и не слышит, как зло и отчаянно шепчет ему Барнс: - Проклятье! - Он почти готов срываться на крик, и будто кричит, только шепотом, душою, потому что никому не дано увидеть всего, так что он не покажет ничего. - Ты не один, Роджерс, я с тобой. Даже если ты, в конце концов, возненавидишь меня, даже если нас проклянут за нас самих - я буду с тобой. Ты никогда не будешь один в этом дерьме, обещаю тебе. И сам чувствует себя таким одиноким, что душная комнатка Бруклина выглядит не лучше бездонного карьера, из которого нет выхода, кроме как на тот свет, куда он ни за что не должен отправиться — разве что в ад и со Стивом, но на старость лет, забрав от судьбы все, что она им должна, и за это расплатившись покоем навечно. Они несчастные марионетки под чужими взглядами и действиями, неужели уже за это они не прокляты всем, чем только можно?

***

Брюсу семнадцать, и он улыбается кроткой, очаровательной улыбкой. В руках у него стопка книг, костюм аккуратно выглажен, а спина ровная. Поэтому никто не замечает, как отчаянно он прижимает к себе источники знания, создавая из них щит между собой и реальностью, желая утопиться где-то на задворках этого мира, чтобы никого не видеть, не помнить и не знать. Брюс чувствует себя выпотрошенным. Под увеличительным стеклом из него достали все, что было, а после забыли на столе, где внутренности начали медленно разлагаться и теперь любой может понять, что именно он — мертвец в этом мире жизни. Он — неправильная частица, он — неисправный механизм, который просто заклинило на привычном круге движения. Брюс не умеет выражать свои эмоции, но от него именно этого и ждут, так что он продолжает улыбаться и прижимать к себе книги. Только иногда вспыхивает что-то. Острое желание вскочить и перевернуть стол, расшвырять все учебники, схватить надоедливых знакомых за волосы, кричать от ярости и непонимания, пока голос не сдаст, пока будут силы, пока кто-то, наконец, не додумается положить его в могилу, перестав мучить новыми днями. В такие моменты воздуха становится катастрофически мало, и он чувствует себя заколоченным в стеклянный гроб под толщей людских тел, спрятанный от света, хуже, чем просто мертвый. Брюсу семнадцать, и он улыбается печальной, спокойной улыбкой. Он не знает, как уничтожать своих демонов, как не остановиться на одном месте в этом течении жизни. Он не знает, как снова пойти — в его груди имитатор сердца, и он не жив совсем, просто иначе люди бы испугались. Он не умеет выпускать гнев и разочарование, не умеет быть и один в этой тишине холодных стен. Поэтому он хватается за поток, обжигая руки, царапая застывшее сердце. Брюсу семнадцать, и он пытается имитировать жизнь, потому что мертвые учили его видеть в ней очарование. Потому что он привык желать жизни. Только как вернуть ее — хотя бы часть, себе, ненадолго, - он не имеет ни малейшего понятия.

***

Тони сидит в своем новом кабинете и курит. Он курит везде, только дорогие сигареты и абсолютно пренебрегает общественным мнением и его устоями. Тони Старк — хозяин своей жизни, слышали это? Он себя купил, хотя и не желал такой покупки. Тони курит в кровати, курит в доме, курит на мероприятиях и заседаниях. В нем нет уважения ни к чему, и люди презрительно кривятся за спиной, но терпят юного наследника Старк Индастриз. А он и не задумывается о том, что делает, очередная сигарета отдает привкусом пустоты, и вечером Тони открывает бутылку хорошего виски. Тони Старк — полноправный владелец своей жизни. Тони курит на похоронах. Он не плачет, на его лице нет бессмертного горя, так что на него оглядываются чаще, чем на громко рыдающую дальнюю родственницу. Он просто стоит там, смотрит на закрытый гроб и чувствует легкое недовольство, оседающее на губах вместе со вкусом никотина. Он не чувствует боли, не чувствует неземной любви или внезапного раскаяния. Пустота скалит свои зубы, а Тони распят ее цепями между сотен глазеющих на него людей, ни один из которых никогда не скажет о нем больше, чем перестало бы быть скучным. Он не слушает сочувствия, щелкает зажигалкой и смотрит на фотографию. И хочется почему-то заорать, засмеяться и просто насмешливо кинуть: «Ну ты и козел, папаша, что оставил меня разбираться со всем этим!», так, что приходится прикусывать фильтр, чтобы подавить это абсурдное желание. Среди сотен людей, один, без надлома или неисправности внутри, работающий безликий механизм с дыркой внутри, которая никак не мешает функциональности. И нету этого знаменитого «Почему? За что?», только какая-то жалкая тоска и печаль, оседающая на губах, разлетающаяся вместе с дымом среди сотен масок-лиц. Он смотрит на закрытый гроб, тот отвечает ему пристальным молчаньем. Тони ухмыляется, от чего кто-то рядом с ним вздрагивает и вскидывает голову. Ну нет, я теперь полноправный хозяин своей жизни, ты сам продал ее мне, отдал за бесценок, как и остальное популярное нынче дерьмо. Надеюсь, теперь ты доволен, папочка? И хочется засмеяться, задохнуться в этом дыме, но пустота внутри пульсирует, люди оборачиваются и раздают сочувствия. А он, как всякий хороший товар, обязан работать исправно, никак не меняя собственного отсутствия смысла. И руки дрожат. И голос сорван до полной его потери. И внутренности гниют, выпотрошенные наружу. А пустота приковывает стальными цепями к этому миру и смеется в лицо, громко, язвительно, с привкусом отвратного дыма, вгоняя под кожу чужие взгляды и течения. Но время же идет? Следы остаются, идут от кладбища, плутают по безразличным улицам, хрустят под ногами, застывают недоуменно-разочарованным выражением в витринах. Дни пробегают, играют часами и лицами, пытаются урвать кусок побольше от жизни, найти новую цель, а потом опять соскальзывают с рук, но не стоят на месте. Течение увлекает все дальше, заманивая в свои дали, учит маскировать следы омертвелости и подстраиваться под настоящих, живых людей, почти убивая различия. Да только живы ли они? И сердце быстро бьется, не в силах понять, принять и осознать, пока на губах замирает смех, а в лицо глядит нечто, что нельзя назвать иначе, как собственной пустотой. Субтильная жизнь дышит хрипло, чужим воздухом, в своей знакомой скорлупке, отвечает твоими словами и ходит по твоим следам. Подуешь — и разлетится, не оставив ничего, кроме парочки осколков в тех местах, где все-таки когда-то что-то могло еще прорости. Ну и пошло это к черту.