Мне (не) всё равно

POV Трофимова Взял и съебал. Опять. А Левин неплохо так бегает, не то что на нормативах по физ-ре. Вообще. У меня нет слов. Каким придурком надо быть, чтобы каждый раз так поступать? Ни ума, ни гордости за самого себя. Раньше и то лучше был – язвил и перечил мне, а сейчас взял и… расклеился? Типа того. Ну и хуй с ним. Заебал. Нытик. — Ни знаю, сто у типя в галаве тварица, но пусть оно не касяеца меня, чтоб тебя, Левин! — перековеркание его фразы мне не помогло – большим дебилом себя выставил. Уёбок, так бесит. Зверясь на холоде, вернулся к Тохе, что занимала пост главы на время отсутствия Давида. Хотя, чего кривить, и при нём она хозяйка. Женщина доминирует, и я не удивляюсь. — А Вано где? — Она хлопала длинными ресницами. — А мне откуда знать. Съебал куда-то. — Фу-фу-фу, хватит материться, мелкий сошник! — Тебя не спрашивали. — Да чего ты такой злой? Хочешь, старушка советом поможет, ведь такие, как мы, обязаны направлять молодёжь в верное русло. — Ага, как же. — Сердясь, я занял место перед ней. — Вперёд. — Ага, я даже сути проблемы не знаю. — Она наклонила голову, натягивая улыбку. — Дай старческий совет из жизни, который не имеет отношения ко мне, и ты просто хочешь кому-то выговориться. К сожалению, она и без меня знает о проблеме. Не бестолковая же. — Эх, заставляешь старуху напрягаться. Давай определимся, это готовое уравнение или выражение с формулой? — А различие? — В уравнении нужно найти переменную. Сосчитать необходимое. А в выражении с использованием формулы полагается собрать первичные данные и сыскать верную формулу, чтобы получить ответ. Математическая дребедень начала успокаивать. Медленно и верно. — Но знаешь, Тоха, у меня ни уравнения, ни данных, ни формул. — Или ты не пригляделся? Нужно действовать не абы как, а долго и усердно трудиться. У тебя есть формула, данные, но пустяк не решается. Либо формула не та, либо данные ты скопил не те, что нужны были. Либо знак упустил, либо минус на плюс не поменял во время переноса с одной стороны на другую. Дело-то кропотливое. Есть я, Левин, его тупые закидоны, моя влюблённость, Макар, приебавший нашу систему, Рома, который не обращает на меня внимания… что из этого может получиться? Да ничего! Нет здесь никакой арифметики. — Ну? — Ничего, — буркнул я. Чего она от меня хочет? — Боже. Тугодум. Извинись перед ним – для начала. — Тоха выхватила печеньку из тарелки. — Аха. — Не «аха», а «да, я постараюсь». Вы же ничего не знаете друг о друге, так поделитесь. — Она захватила ещё одну и протянула мне. Как мило. Сломанный пополам человек. — Раздоры и происходят потому, что никто никого не понимает и не желает понимать. Всем отношениям требуется время – враги то или друзья – нет разницы. Нужно сделать первый шаг. Коротенький, но твёрдый. — Думаешь? — Я всё же взял печенье. — Знаю, — восхвалила сама себя. — Слышал о дядюшке Фрейде? — сказала так, будто мёртвый учёный реально приходился ей родственником. — Только в нете читал приколы. Типа «Всё по Фрейду», и связано это было с… как сказать, — картиночки, на которых могли быть фрукты, сложенные в пример половому члену. — На любые сексуальные темы, — закончила она. — Ну да. — Но дело не только в этом. Он намного круче, чем «сексуальные наслаждения». Внёс большой вклад в психологию, много понятий ввёл… — Ближе к теме. — Ха-ха! Ты прав. Он говорил, что на наши определённые психические состояния влияет не только либидо, что представляет собой энергию наслаждения во всех проявлениях, помимо секса, но и детский период. То есть он и является основополагающим. Может, я привираю, психологию давно-то изучала. Но детство – это всё. — И?.. — И тебе нужно узнать не только про настоящее Вано, но и про то, что было в его прошлом. Ещё больше поймёшь. Если захочешь. А можешь и сам раскрыться, глядишь, он потянется к тебе. О-о-о, точно нет. — Хм, ничего это не даст. — Не обходи стороной благоразумные мысли умных тётек и дядек. — Сам решу. Целый день ничему не посвятил. Даже ночью Левин не заявился! Он думает, что сможет протянуть хоть день на улице? Смешно! Просто пиздец как прикольно. У него же ничего нет. Хотя, может попиздить к Якушеву… странно, что раньше этого не сделал. Он настолько туп? А чё я раньше не подумал об этом? Блять, регрессирую, регрессирую. Какое умное слово, придуманное я-без-понятия-кем! Схожу с ума. Левин вывел полностью. Супер. Валяюсь на диване, катаюсь из стороны в сторону и думаю о меньшинстве. Его же дело было сбегать или нет. Вернуться-то мог… если Тоху уговорить, то можно и на их кровати расположиться. Так почему не вернулся? Или соизволил повыёбываться? Должно быть так. Он решил наконец-то показать себя. Да нихуя приличного я не вижу. Не умеешь – не берись. Ле-вин – теперь это самая ненавистная фамилия. Всё! Устал я о нём думать. Ус-тал!

***

От унылого вида и я приуныл. Левин вернулся, сообщил пару новостей и слёг. Тоха подумала, что простыл. Градусник, температура 37,1. Сам Левин говорит, что ничего серьёзного – утомление. Шлялся сутки где-то, вот и получил. Из кровати не вылезал, образно говоря, но преимущественную часть дня отбывал на диване. Не спал, просто лежал, уткнувшись в стену носом, хоть я спокойно предоставил ему всё пространство. Тоха всё мудрила в чём дело, а я знал. Точно из-за Якушева. «Продался» – забавное слово, чтобы не называть себя шлюхой сразу, но… Левин – шлюха? Да, блять, взял и поверил. Кто угодно, но не он. С кем угодно, но не с ним. Как до такого дошло, тем более представить не могу. Но если посчитать, что брат его принудил, а обычный трах был только с Якушевым, а мои действия принять за домогательство, то и выходит, что ничего. Это даже великими свершениями не назовёшь. Да вообще хуйня какая-то. Но из-за неё он убивается. Иногда что-то говорит губами, не издавая ни звука. Будто с зомби в одной комнате сижу. На односложные фразы отвечал кивками, реже применял «да», «нет». Он отлёживался, как при какой-то простуде. — Левин, жрать будешь? — Тоха и до этого пыталась навязать разговор, но мне самому стало интересно, что получится. — Спасибо, не буду, — не поворачиваясь, ответил он. «Спасибо» – круто, дождался-таки того, чего мне нахуй не надо. — Может, пить хочешь? — Нет… прости, не хочу. — И укрылся с головой. А теперь «прости»… шик и блеск. Всю жизнь хотел этого услышать. Хуйня… С ним точно всё плохо. Придурок спал день напролёт, вертелся, действовал мне на нервы, но орать на него я не собирался. Уже наорался, на себя и свои мысли. Ну, подумаешь, потрахались, он же его ножом насмерть не пырнул. Все живы, здоровы. Чего не устраивает? Или просто я не понимаю? Они же типа друзья. Откуда мне знать, чё да как там у них… наверное, поэтому лучше не иметь друзей. А если и иметь, то по первое число и без свидетелей. Второй день не отличался от предыдущего. Его тухлая туша напрягала одним присутствием. У самого аппетит пропал. Тоха за своё «Дядя Фрейд и надо поговорить». Вот блин. И о чём нам говорить? О том, какие мы неудачники? О том, что произошло? О становлении себя самим собой? Что? Что-о-о? Хер знает. Опять лежит, не пытаясь притвориться спящим. — Левин. — М? — Что ты знаешь о Фрейде? — Честно, ожидал такого же ответа, как от себя. — Ну… с ним связанно сознательное, бессознательное и психоанализ. — Пришлось удивиться. — И откуда ты это знаешь? — Вдруг, там, психологией увлекается. Левин призадумался, еле развернулся ко мне. До него только дошло, что я рядом на диване сижу. — Кит рассказывал. — При упоминании о друге он стал выглядеть ещё хуже. — Якушев? — Да. Он хотел стать… врачом. Читал много про это. Мне рассказывал. — И ты запомнил? — Конечно. — Когда ты можешь запомнить всё то, что говорит тебе какой-то человек, но точно не учителя. Левин особо-то не блистал знаниями. — Он настолько хорош? — Левин по неясной причине покраснел. — В этой области? — А, да. — Криво усмехнулся. — Хорош. — Тогда расскажи ещё чего. Люблю такую бредятину. — Эм… Гиппократово лицо? — Чьё-чьё лицо? — «Лицо смерти». Печать смерти. Ничего особенно. Лицо того человека, что скоро покинет мир. Запавшие глаза. Вдавленные виски. Холодные уши. — С бумажки будто читал. — Кожа твёрдая, сухая, а лицо зелёное, свинцовое, чёрное или бледное. — Левин таким не выглядел. Больше отчуждённым, не страдальческим, утомлённым и прозрачным. — А я как выгляжу? — спросил он, не сводя стеклянных глаз. Вижу и понимаю, что раньше в них был огонёк жизни, который стёрся. — Бледно. — Не моргнул. Как кукла. — Бледнее снега? — Улыбку на него натянул кто-то посторонний. Через силу. Управляя. — Пожалуй. — Пусть и не знаю как. Левин выдохнул, чуть сводя брови, натужней улыбаясь. Глаза остро блекнули. — Прости, хочу спать… — опять извинился и развернулся к стенке, зажимая веки. — Спокойной ночи. — Ща день — Спокойного дня. — И тебе. — Если такое возможно. Вижу же, что это из-за Якушева. Итак всё ясно, но… не могу представить, чтобы человек так убивался из-за кого-то другого. Хотя я так и делаю, думая о Роме. Всё так. Все мы одинаковые. Отчерчены под линейку и стандарты. Больно похожи – не снаружи, так внутри. Левин заснул, но даже не бодрствуя, ворочался и не был спокоен. Напрягает. Очень. От того, что тупо не знаю в чём дело. То есть знаю, но не понимаю. Типа этого… какого-то диссонанса, когда твой мозг разрывается на части из-за того, что не может принять факт, противоречащий другому и опровергающий его. Тяжесть опускается на голову, давит, и ты не смиряешься. Когда-то я был бы рад, что сделал его таким. Может быть. Всё равно не сделал, с треском провалился. Это была дурная затея, что не нашла реализации. С восьмого класса, да? Я так привык, что не обращал внимания на своё отношение к нему. Оно было детским. Я и сейчас ребёнок. Слишком наивен, а в придаток туп. В чём именно, кроме научных знаний, без понятия, но оно есть. Определённо. — Попросил бы, я принёс. — Только сомкнул глаза, Левин куда-то пропал. Ходил на кухню воды попить. — Да ладно, всё нормально. — Упал лицом на диван. — Ходить же сам могу. — Ну да… — И с чего бы меня это сердило? Самостоятельность проявляет. Если Левин спал слишком много, то ко мне пришла бессонница. Проснулся посреди ночи. Шея затекла от жёсткого кресла. Спать возможно, но тревожно. Места немного не хватает, но да ладно. Вскинув голову на окно, не замечаю ни одной звезды. Чёрная картина. Квадрат Малевича 3D, но такой же плоский, как на бумаге. Шумный, но приглушённый вздох отвлекает. Приподнялся на локтях. С трудом разглядел Левина в темноте, но быстро привык. Он лежал на животе, вцепившись в одеяло. Вздрагивая, дыша громче, чем обычно (обычно его неслышно), заглушая собственные всхлипы. — Эй. — Привычней было бы, если он меня проигнорировал. Думал, так и поступит. — Просто сделай вид… что не слышишь этого, — голос настоящего мученика. Спина дрожит, голос теряется. Какая слабость и тщетность. Я мог бы рассмеяться над ним, над этими действиями, но что-то не даёт. Моя жалость? Я ему сочувствую? На словах мне ничего неясно, но когда вижу его таким… обычного и ограниченного ото всех Левина таким, сам становлюсь не собой. Словно мир изменился, а я не хочу меняться под стать ему. Неприятно. Нехорошо. Так плохо, что кружится голова, как от голода. Мы совсем не знаем друг друга, не понимаем. Не поймём. Тоха говорила про это. Почему Левин рассказал мне о том, что случилось между ним и Якушевым? Верно, он хотел выговориться. А я хочу этого? Хочу. Я не считаю его тем, кто должен слышать от меня подобное; думаю, он тоже не считал меня тем, кто ему нужен. Опять смирился? Даже так. Мы случайно оказались вместе, в одной жопе. Я вроде не думал сбегать, но когда встретил его… Той ночью, то захотел. Мне нужна была поддержка? Наверное. Но раньше самостоятельно же принимал решения, чего тогда спасовал? Не знаю. Просто не знаю. Тихо поднявшись с кресла, подошёл к Левину, вслушиваясь в его длинные вздохи, что должны были закрыть стоны огорчения и боли. Именно их. Рука почти сама потянулась к его плечу, а, когда дотронулась, тело отреагировало, скидывая её. Как много можно узнать о тех, кого не знаешь, живя с ними и попав в одну ситуацию? — Я же сказал… — то ли он плакал, то ли нет. Но он сдержал свой жалобный голос, не показывая мне ничего. — Пододвинься, — почти вальяжно произнёс я, садясь на диван и падая на бок. Лицом к Левину. Он озадаченно моргнул. Мокрые дорожки оставили слабый след. Не предполагая, что сказать, он открыл рот, тут же закрыл его, хотевши развернуться. Не позволил, касаясь влажной щеки, принуждая смотреть на меня. Жалок. Он выглядит таким жалким, точно я. Мокрый и холодный. Униженный и разбитый. — Чего?.. — безжизненно выдохнул он. — Слушай внимательно. Повторять не буду. — Не буду больше открываться. — Почему я сбежал. Не думаю, что ты поймёшь, да и не прошу. — Думаешь, мне это нужно? — Нет. Но я так хочу. — Он тяжело кивнул. — Знаешь, что такое ЭКО? — Отрицательно кивает. — Экстракорпоральное оплодотворение, — расшифровал я. — Мне это ничего не даёт. А Якушев не рассказывал? Ну да, врачи не во всех областях сразу маячат. — Искусственное оплодотворение. — Это связано с банком спермы? — Не осеменение, а оплодотворение. — Раньше и я не видел разницы. — Детей, родившихся с помощью такого способа, называют… детьми из пробирки. — При чём здесь они? — Только понял, что всё также держусь его щеки. — Просто… я тоже из пробирки. Левин не выглядел так, будто его это шокировало. Или его эмоций не хватало, или знаний. Но всё дело в том, что когда ты знаешь, что действительно отличаешься от других, то невольно задумываешься и о том, что каждый знает это. Внутри презирает тебя, не так смотрит, словно ты не ровня, говорит за глаза, опускает в грязь. Презрение и ненависть – это и испытывают, не зная, не замечая, но нутром чувствуя, и тогда, когда не обращают внимания. Будь то незнакомцы, которых случайно встретил на улице, или знакомцы, с которыми раз говорил. Все они презирают и смотрят с отвращением. — Это так важно? — Моим родителям. Они считают, что я виноват в том, кто я есть. Что я из пробирки. Будто и ненастоящий. Искусственный. Но моя ли это вина? Меня тогда не было, не я решал. За меня решили… скажи, я виноват? — Не знаю. — Он опустил взгляд, мечась из стороны в сторону. А я не давал ему повернуть голову. — Не думаю. — А отец думал. Сначала я не понимал необоснованной и взявшейся из ниоткуда ненависти, а после узнал… Нашёл бумажки. На меня злились ни за что. Бывает, да? — Бывает… со мной, например. — Лишь из-за того, что он поднял глаза, до меня дошло, что речь обо мне. — Ты всё об этом. — Он может говорить. Не могу запретить. — Из-за обиды на отца, я срывался на многих, но все быстро ломались. Крошились от лёгких и не язвительных слов. А потом я решил перейти на тебя… потому что хотел сделать это и с тобой. Сломить того, кому нет дела до других. Я думал, это притворство. Думал, ты играешь в равнодушие, а в итоге это оказалось непосильной для меня задачей. Я пытался проломить стену пшеничным прутиком. Тупо, да? Тем более, у меня не вышло, — надо же, рассказал. Проще, чем я думал. — Да. Это был твой разгром. — Тихо усмехнулся Левин без улыбки. — Но тебе же не нужны извинения? — Но полагаю, я бы смог их принести. — Не нужны. — Может, теперь и ты что-нибудь расскажешь? — Ха, ты только ради этого рассказал свою историю? — то ли смеялся, то ли рыдал. Холодок от его пальцев, коснувшихся руки, был сильнее, чем от щёки. — Наверное. — Не буду. Услышав это, я не стал понимать тебя. Собственно, как и ты меня. Мы никогда не поймём друг друга, не потому, что не хотим, а потому, что далеки. — Тогда ещё одно: думаю, я бы хотел оказаться на твоём месте. — Если я и Рома были братьями, я был бы вовсе не против тех порочных и запретных утех, что дарует родственная связь. — Не завидуй зря. Будь ты на моём месте изначально… — Левин вздохнул полной грудью. — То и был бы мной, не желая познавать больше… Рому. Ты бы думал так же, как и я. И ничем не отличался от меня. — Может быть. — Он хочет сказать, что я никогда не полюбил его, будь всегда с ним? Да, так и было бы. Но сейчас, к сожалению, я не могу его откинуть, пусть и знаю, что он доставил много проблем Левину. Каких – как всегда, не знаю. Больших и трудных. — Точно… Завидую. Хорошее слово. Правдивое и мерзкое. Левин не изменился. Вёл себя так же. А мне и смотреть неприятно. Та же тягость и отрицание, но это – не боль. Почти. Тоха сказала, что я молодец, начал меняться. В чём? Я тот же матерщинник, что кидается словами направо и налево, настолько же наивен, насколько туп. Но она говорит, что скоро пойму. Снова поучает, старуха. Не старуха. А Левин иногда просил о всяких мелочах, незначимых одолжениях. Даже перепугался от первого: «Можно воды?», но воду-то принёс. Ещё аспирин. Температурил. Почти не ел, но много пил, столько же спал. Страдал по ночам, уцепившись за меня. Невзрачно, неощутимо и тихо.