Мне (не) всё равно

С моим согласием Кит обрадовался, но не стал ярче или адекватнее. Он поцеловал меня, обнимая, прижимая, лаская и нежничая. Хотел оттолкнуть его, но не мог – только упирался руками, цепляясь за футболку. Знаю, этой преграды недостаточно. Она не остановит, потому что я дал согласие. Уже дал. Но я не против. Действительно не против. Я не должен бояться Кита, он не тот, кто сделает больно. Так больно как брат… Он другой. Он хороший. Он столько перетерпел… Когда Кит снимал с меня одежду, я хотел скинуть очки, чтобы не видеть его. Такого его, но он не дал. Хватал за руки, снова целовал, не только в губы – в виски, щёки, за уши, куда-то под подбородок, соскальзывал на шею, зажимал руки сильнее, опоминался и ослаблял хватку. Обеспокоенно потирал пальцами запястья, говорил то, чего я не хотел слышать, но слышал; не хотел видеть, но видел – Кит повторял, чтобы я смотрел на него, а я всё не мог заглушить дружеский голос и продолжал смотреть, он окликивал меня будто на зимних прогулках или в те моменты, когда я раньше приходил в школу или оказывался впереди него. Его голос всё тот же… такой же обеспокоенный и чувственный. Но в той же степени и болезненный, и горячий, острый, как нож, сухой, как пыль. Когда я оказался перед ним полностью обнажён, то стал и беззащитен, но не смущён. Так и должно быть, да? Я могу позволить это ему. Мы можем сделать это. Думаю… Не хочу и продолжаю внутренне противиться, а на лице слезливое выражение с мокрыми глазами, которое линзы очков не закрывают. Нисколько. Кит видит, беспокоится, волнуется, прижимает к себе, успокаивает, шепчет, что всё будет хорошо. Не верю, но удручённо киваю, пытаясь улыбнуться и заверить в несуществующей вере. Он долго готовился, опять же заверял, что бояться нечего. Я знаю и не боюсь. Ещё дольше Кит подготавливал меня, растягивал, аккуратно двигая пальцами, гладил по бёдрам, а я возбуждался, терпя и держась за край кровати, кусая губы. Пламенные и горящие прикосновения, влажные тела, безумные шептания, горькое противоречие в мыслях и безвольных действиях. Я так привык к Киту, что, когда он высунул пальцы, потянувшись за презервативом, я охладел, но возбуждение не ушло. Я ждал, когда он наконец войдёт в меня. Прежде, чем сделать это, он замер, раздвинув мои колени, всматриваясь так, будто у меня ещё была возможность передумать, но так я не думал. Слабо кивнув ему, я согласился последний раз. Притянув к себе, Кит медленно начал входить, с тревогой и первым волнением. Я пытался уловить те приятные нотки, что могли быть. Все они пошлы и связаны с сексом, каким-то низким желанием, которое никак не вяжется с Китом. Всё не так, но так и есть. Такая реальность, её обиход. Кит не давил, тяжело выдыхал, старательно сдерживался, желая не навредить. Он и не вредил. Ускоряясь совсем чуть-чуть, заходя до конца, полностью оказываясь во мне. По телу пронеслись жгучие мурашки, когда Кит задел что-то внутри, хотя двигался также. Натужно, томительно, с собственным упрёком. Трудно было держаться, когда чувствовал каждый его толчок так точно, будто вёл счёт, и Киту было трудно доставлять мне удовольствие, которого я не желал. Но он старался, слишком старался, и я кончил без прикосновений, изливаясь на живот, краснея и стыдясь. Но Киту было не до этого. Он прижался, входя грубее. Не сумев удержать руки, обнял его, ощущая вспотевшую спину. Слишком тяжёлое дыхание, учащённое сердцебиение, жар каждого движения… Он только и говорил моё имя так тихо, что начинало подташнивать. Проснувшись в кровати Кита, я не стал утруждаться свежими воспоминаниями. Господи… я больше не хочу ни о чём думать. Можешь спокойно забрать эту способность, что якобы отличает человека от обычного животного. Не хочу больше переваривать видения, слова, фразы, взгляды, других людей, свои мысли и поступки. Кита не было. Зато моя одежда была почти прилежно сложена на диване. Когда я не буду думать об этом? О том, что мы сделали? Никогда. Никогда. Никогда этого не будет. Поднявшись, не почувствовал никакого дискомфорта. До чего же странно. Словно ничего не было. Но всё было – в этом проблема. Оделся и открыл дверь. Кит был на кухне и с кем-то разговаривал. Я не осмелился подойти. — Пожалуйста, — тот старый голос вернулся, но его интонация… ещё хуже. — Семён Сергеевич. — Может, это тот полицейский? — Мне это действительно нужно. — Он дрожал, еле сдерживался и держал себя спокойно и уравновешенно. — Неужто нет дней? Хоть вечером или рано утром… Да! Я понимаю, но… — Кит помотал головой, случайно цепляясь за меня и замирая. На его лице не просто ужас. Я не знаю, что это… сильнее страха, безумнее отчаяния, больнее ненависти. — Я перезвоню. — Он выключил телефон и громко поставил его на стол, упираясь руками и опуская голову, не смотря на меня. — Ваня… — Почти плачет он и падает на колени. — Не подходи! — выкрикивает, когда я сделал шаг к нему. Он ведь меня не возненавидел? За согласие? Я должен был отказаться? А чтобы он тогда потом сделал? Умолял дальше? А если бы через силу принудил, захотел ударить… он бы сам себе не простил. — Прости, прости, прости… — через слёзы выговаривал Кит. Он никогда не плакал. При мне. — Кит, не надо. — Не надо!? — Он злился. Злился на себя. Ни на кого больше. И моей вины не видел. — Я сделал это с тобой, сделал… Я мог остановиться, но всё равно… — Не мог. — Не в том состоянии. Мой безразличный ответ его пугает. Но мне не всё равно. Ни на Кита, ни на то, что я сделал. — Да что ты?.. — Он будто таял. — Кит, мне не больно. Так что встань и… — Не больно!? — Он не мог смириться с этим. Я тоже. — Не обманывай. — Он запомнил всё так же хорошо, как и я. — Кит, я просто не хочу думать об этом! Ты ведь тоже? Он кусал уголки рта, мигал глазами, рыдая, не прощая себя, не виня меня. Не желая винить и видеть во мне виновника. — Поэтому, давай сделаем вид, что ничего не было. Даже я понимаю нелепость всей фразы, но я так делал всегда, так делал и Кит. Мы оба так поступали. Оба скрывали. Мучились. Не надеялись на спасение и помощь. — Ваня… — В такой исход он не верил. — В горле першит. — Нужно сделать вид, что ничего не было. И нужно начинать с принципиальных мелочей. — Можно воды? — К-конечно… — Я тоже себя боюсь. Нет дружественной атмосферы, нет напряжения враждебности. Уже нет ничего. Получив свой стакан, уговорил Кита сесть напротив. Мы должны видеть друга, не должны прятаться, нам следует правильно определиться. — И как ты предлагаешь забыть об этом? — Пусто. Чёрно-бело. Недоговорённо. Он не позволяет себе больше, чем нужно. — Никак. — Что? — Никак, говорю. Просто думай о чём-то получше, чем это. Если тебе жизнь кажется плоха, то подумай о тех, кому ещё хуже. Но если и это не помогает, найди другую проблему. — Да как я могу? — Он давно не держал себя в руках. — Ответь на один вопрос. — Убеждений нет. — Вопрос? Конечно, но как это… вообще? — Не знаю, от тебя и хочу узнать. Тогда Кит столько раз повторил моё имя, но один раз осёкся, и я услышал новое. Незнакомое. Никогда не слышал об этом человеке. — Кто такой Глеб? — Вопрос изменяет его в худшую сторону. Ему стало больнее? Сколько же раз я ударю его? — Он… очень старый друг, — с поникшим видом сказал Кит. Ему точно не хочется рассказывать, но он обязывает себя, накручивая тем, что должен. Просто должен, чтобы начать искупать вину, которой нет. Для меня нет. — Но его уже давно нет в живых. Он умер... я тогда был в шестом классе. — А потом Кит перевёлся к нам. — Он был для меня так же дорог, как и ты… может, больше. Глеб был моим первым другом. Он тоже помог мне измениться, когда-то. Это было совсем давно. Но, когда я потерял его, мир изменился. Дело было не в том, что он умер, а в том, как он умер… — Тёмно-зелёные глаза высохли, мокрые дорожки на щеках выделялись. — Он умер у меня на руках. Буквально. — Кит не смог долго смотреть на меня и снова опустил голову. — Заливая кровью всё. Эта болезнь… редкая и редкостная сволочь… стенки кровеносных сосудов истощились и полопались. Кровь шла отовсюду: изо рта, носа, ушей, — от быстрой картины воображения передёрнуло, — она заполнила его. Скорее, он умер даже не от потери крови, а от того, что больше не мог вздохнуть. А после упал, оставаясь у меня на руках. Обнимая и говоря, что всё хорошо… и мои ночные кошмары связаны с ним. Даже спустя столько времени. Кит замолчал. Мне нечего сказать. Всё до безумия плохо. Не я один от существования получил сполна. Вот как. Смехотворно. — Но что тебе даст это? Это же не искупит моей вины… — Нет. Это довольно много. Спасибо. — Не благодари! — Он ударил по столу, не понимая того, что я делал. — Ты можешь спокойно возненавидеть меня, и будет за что. — Нет, Кит, не могу. Я же говорю, об этом нужно просто забыть, почти никак. Сначала будет трудно, но если не обращать внимания и заняться тем, что тебе куда важнее, чем какой-то я, то всё станет ясно. Подумай о своей маме, о папе, Лере. Так будет проще. — Ты так говоришь, но… это невозможно. — А для меня невозможно ненавидеть тебя. — Он вздрогнул, когда я коснулся его рук. — Я даже не в обиде. Видишь? Может, я слабее этого, но я тебя всегда прощу, — потому что не смогу забыть всё то, что стало таким ценным. — Ваня… — Об этом никто не узнает. Я никому не расскажу, и ты. Лера никогда не узнает… всё будет хорошо. Кит готов был поверить, но не верил, потому что не был настолько наивен и глуп. Он же видел, но попытался согласиться. Сейчас так будет лучше. Обоим. — И куда ты? — с тяжёлой печалью спросил Кит. — Есть место, — соврал я, стоя перед открытой дверью. — Посмотрю. А потом и позвоню. Я не мог оставаться с ним. Не сейчас. Не после того, что случилось. Попытался сказать радушное «пока», но лишь безусердно кивнул, а Кит опять попросил прощения. Почти вслух, но я услышал. Он не верил в моё прощение, ведь я тоже не верил в него. Это случилось не только по моей вине, но… в чём виноват Кит? Я не могу просто взять и скинуть вину на него, даже полвины; всю неделю его преследовал кошмар из прошлого, что напоминал о трагичной утрате, потом я заявился со своим неизменным рассказом про брата, и, в конце концов, его мама лежит в больнице, а отец в тюрьме под следствием, и вот это!.. Всё не так. Не так, как надо. Всё болезненно и колется, вьётся и убивает. Нет, я не могу думать о том, что это всё из-за Кита, из-за его больного прошлого. Но на душе так погано. Это не горечь или тоска, не печаль и не обида, не гнев, ненависть, злоба, боль… это досада, с которой я вынужден смириться, с которой должен остаться. А если бы в эту ночь, я согласился продаться тем парням, то что-нибудь изменилось? Я бы не встретил брата, он не попал в больницу, меня бы там не было, родителей тоже, и я бы не убежал от них к Киту… или после весёлой групповушки я опять возгневался на себя и пошёл к нему? Да, так бы и было. Всё свелось к этому. В любом случае. Пустой и лишённый примитивной мотивации, я пришёл туда, куда не следовало. Нажал на звонок и стал ждать. — Сиди, старуха. Я открою! — Трофимов открыл дверь и едва удивился моему виду. Ночь-то я здесь переждать могу. Наверное. Тоха разрешит. Если что, отосплюсь в ванной. И тем более, я совсем забыл о Трофимове… даже думать не могу про него. — И где ты был? — Я ещё должен отчитаться? — Много где. — Если посчитать прошедший день, то выходит, у меня было увлекательное путешествие. Просто пиздец какое весёлое… — И? — Я прошёл мимо него, косо разобравшись с вещами. — Нифига. — Упал на расстеленный и не собранный диван. То, что случилось, я должен забыть. Не думать. Как сам и сказал, всё пройдёт. Уйдёт в никуда и растворится. Потеряет краски и значение для меня. Но этого не произойдёт прямо сейчас. Мне нужна помощь… — Знаешь что? — по-детски обратился к Трофимову, не смотря на него. Пора бы и мне узнать, что знают люди. — Что? — Рома в больнице. — Его это должно заинтересовать. — Ты с ним встречался? — Не слишком заинтересован. — Из-за этого такой понурый? — Встречался, — предпочёл ответить на первый вопрос. — И как это привело к больнице? — Случайно. — Я зарылся в подушке. — Он почти что поскользнулся и упал неудачно. — Тогда почему ты не рад? — И правда? — Дорассказывай. — А есть ещё что-то? — Есть. — Я… — сам говорил, что никому не расскажу об этом. Но сил моих не осталось. — Я продался Киту. — По-другому не назовёшь. — Якушеву? — Неясно угукаю в подушку. — И что? Что значит «что»? — А? — Я всё же посмотрел на Трофимова. — Не, ну, что он сказал после всего этого? — Одноклассник описал дугу в воздухе, собирая то самое «всё», подразумевая секс. — Ну… он попросил прощения… — И чё распереживался? — Трофимов обмяк в кресле, не сводя с меня взгляда. — То есть? — Я его совсем не понимаю. — Ни тебе, ни ему это явно не понравилось. Оба раскаялись. Считай, ничего и не было. — Он взмахнул руками, показывая маленький фейерверк. — Но я ведь… считай, как шлюха… — и это сказал. — Чё? — Теперь не понимал он. — Забей. — Опять упал на подушку лицом. — Левин! — Кажется, этого и не хватало. — Блять, не неси хуйни. — Он щёлкнул пальцами над ухом, подобравшись ближе. — И какая из тебя шлюха? — с наигранной брезгливостью спросил Трофимов. — Ты же точно-точно девственник. Предпочёл бы таким оставаться. — Ну да. — Не веришь? — Серо-голубые глаза слишком коварны. Он как ребёнок. — Тогда, продайся мне, — он использовал то же слово, что предпочитал и я. — Ещё чего. — Вот видишь. — Вижу, — буркнул и посмотрел на шкаф, на полке которого стоял чёрный бильярдный шар. — Можешь подать его? — Еле вытянул руку и указал на предмет. Надо же, я попросил его. — Это? — Он взял шар и отдал мне. Задай вопрос и получи ответ. — Продаться ли мне Трофимову? — спросил я у шара и встряхнул, как следует. Ответ не мог меня не порадовать. Даже засмеялся. — Что такое? — удивился он. — Держи. — Не колыхая предмет, отдал его Трофимову. — «Не смей». Я просто удачник, не находишь?