Мне (не) всё равно

POV Трофимова Давид всех затрепал своими разговорами, даже Левина, которому и без него не особо хорошо было – посмотришь и самому плохо. Зато напомнил кое о чём. Точнее о том, чего забывать не стоило. Деньги. То есть их наличие на карточке, которая, естественно, осталась дома, но там, где её не найдут. Она зарегистрирована на моё имя, а паспорт тоже зарыт глубоко, так что прикрыть её не смогут. И даже если её иным образом закроют (а додумаются ли?), то не страшно. Я поступил лукавее: завёл ещё одну, несколько недель спустя, и переложил деньги, с новым поступлениями происходило то же самое. Все мобильные функции привязаны к моей карте, смс-ки были преждевременно удалены. Но если они в банке начнут пробивать на эту тему, то пиши пропал и просрал деньги, которые по сути и так не мои. Но, попробовать всё можно. Эти родичи такие: нужен им, как клуша для битья, как тренажёр для снятия стресса, высказывания своих несвершённых дел, но несколько тысяч будут сбрасывать на будущее обучение, о которым я нифига не задумывался. Типа ничего не идёт вразрез закону, поэтому мы можем тебя напрягать. А ведь когда-то всё было нормально, никаких «ничтожество из пробирки», которое взялось неясно откуда, «это твоя вина», «ты – причина всего». Я ещё помню собственное непонимание, вызванное неосознанием происходящего, словно впихнули в другую страну и приказали жить, не зная языка; совсем беспомощный и немощный. Жалость и только. — Мелкота, ты куда? — удивилась Тоха, относя что-то горячее Левину и замирая в комединой позе. — Пройтись надо. — А Вано? — А он-то что? — Ну. Не знаю. Предупредил хоть? — Вот зачем это ему? — Это вас ещё сблизит, — улыбнулась она непривычно, показывая зубы. — Да… сблизит, — усмехнулся. Я уже не понимаю, что между нами. — Ладно, скоро вернусь. В тот день поступил по-тупому: ключи вечно таскал в сумке, бросил её, а на ключи болт положил, ещё и дверь сама защёлкивается. Короче, ключей, чтобы спокойно открыть дверь, у меня нет. Ну что за долбоёб? Нет, это вообще нормально? Конечно, нет, но так получилось. Супер, просто зашибись. Теперь нужна альтернатива – взлом без следов. Требуются только инструменты. Специальные инструменты. Я знаю, у кого одолжить, да телефона нет. Нихуя нет. Придётся понадеяться на так называемую сеньориту удачу и шлюшку судьбу. Мне предстоит найти всего-то одного человека, который может оказаться где угодно, да и самому не попасться на глаза мусорам и бывшим одноклассникам. Желательно никому. Остаться не заметным для всех, как ниндзя… слишком мудрённо, как невидимка? Уже нереалистично. Короче, как тот, кто не должен светиться на глазах у ненужных людей. Сегодня необычайно холодно, но терпимо. Пытаясь заглушить внешнюю дрожь, вызванную морозами, получал внутренние толчки, поглощающие тепло. Блять, холодрыга так холодрыга… кому вообще такая погода нравится? Не мне, и не Левину… да, ему всё равно и безразлично на неё. Тем более сейчас… Я устал о нём думать, но не могу перестать этого делать. Нас действительно что-то сблизило за такое количество дней? Нет, серьёзно, разве что-то могло настолько перемениться? Да, могло. Сам же вижу, ощущаю. То, как он касается меня ночью, пугает. И меня, и его. Сейчас мы далеко не такие, какими были когда-то… такое чувство будто это было пару месяцев назад, а на самом деле прошло чуть больше недели. Всего-то. Даже не верю. А во что верить? В то, что я найду этого медведя, не представляя, где сегодня он может быть? Ещё чего… не найду – провалю собственный план. Чудо-план чудака меня… — Хе-хе, — как же холодно. С двадцать минут добирался до его первого убежища. Никого не оказалось. Зашибись. После тридцать минут на то, чтобы добраться до заброшенного подвала, находящегося под рукой у трёхзвёздочного отеля, – и здесь пустошь. Поломанные стулья, разбитые бутылки водки, помятые жестяные пива. Кто-то хорошо развлекался. Десять минут ушло на путь до пустого и заброшенного двора, где обычно он заседал летом и ранней осенью. — Блять! — ни-ко-го! Ни ду-ши! — Сука… Уши навострились от хруста снега. — Ты потише, а то и за это уже загрести могут, — жёсткий, как металлическая щётка, голос. — Охереть! — я развернулся. — Тебя-то я и искал. — Да ты что? — если бы медведи умели улыбаться, то у них была такая улыбка. — На полнейшем серьёзе, Кума, — но хер знает, почему он просит, чтобы его называли так. Не просто огромный, здоровый, крупный и широкий. В честном бою и с заточкой его невозможно победить. Интересно, сколько он от груди жмёт? Сто? Сто двадцать? Да без разницы. Кажется, что человека он может пополам сломать без особых усилий. С такими-то ручищами. Ему металл гнуть надо идти. — А я вот слышал, что ты пропал. Тимур. — Да? — время быть дурачком. — Вроде, я всегда на месте был. — Притаился где-то, спрятался от чего-то, — меня не услышали. Зря рожу корчил. — А кто говорит-то? — Просто слушок ходит. А слухи кто-то разносит. Макар? Наверное. Хер с ним. Не до него подавно. — Не верь им напрасно, Кума… — И чего ты хотел? — перебил, опять не послушав. Тс… — Понимаешь, дело такое – ключи свои просрал, а мобильник разрядился, нужно в хату попасть. Предков-то нет. Короче, пизда. — Опять? — Да. — У тебя потрясающая удача, — оскалился доброжелательно он. Да, именно доброжелательно. Кума расстегнул пальто, доставая что-то из внутреннего кармана. Этому медведю и холод не страшен. — Держи, — сказал он и кинул мне отмычки на кольце. Целая куча. — Помнишь, какие использовать? — Безусловно, — первая стадия выполнена. Удача, да? Я реально неплох. — Ты же не забыл о своих долгах? Радость была недолгой. Потерев одну из отмычек, улыбнулся, понимая, что пора переходить на осторожный режим. Опасливый. Медведь наблюдает из-за кустов, что, кажется, ему не свойственно. Он следит, выжидает, но ты его уже чувствуешь. Чувствуешь хищника, заранее зная, что проиграешь и станешь его обедом. Подумаешь побежать, он нагонит и убьёт. Не убежишь – придёт и убьёт. — Конечно, я помню о них. О каждом из них, — чёрные глаза улыбались, прощая ложные слова. — Но, понимаешь, сейчас с деньгами напряжёнка. Самая огромная из всех, что у меня вообще были! На сиги и то не хватает! Еле держусь, чтобы не сорваться и не выкурить всю пачку разом. Но как только бабосики появятся, я сразу верну. Всё-всё, — похоже на принижение. А с этим медведем по-другому не сработает. — Надеюсь, а то накопится слишком много, и будут у тебя проблемы. У меня и так вечные проблемы. — Так помоги не накапливать их! Пожалуйста, подожди немного, и всё тебе будет. Улыбнулся. Я спасён? — Конечно, я могу подождать. Все мы люди, в конце концов. А у меня время, — он посмотрел на серебряные часы. — Что ж, увидимся ещё. — П-погоди! А их когда возвращать? — продемонстрировал отмычки. — А. Пусть пока у тебя побудут, — не обнадёживает и не вселяет веры. — Когда нужно будет, я сам тебя найду. Как сейчас. Разве не я его искал? Не верю, что Кума может играть в преследователя – чересчур громоздкий и видный. — Хорошо, — кивком согласился с его решением. Мне больше ничего не остаётся. Есть моменты, когда ты обязан молчать и не говорить лишнего, иначе всё пойдёт прахом. — Не буду ждать встречи, — выдохнул, когда Кума скрылся из виду. Бля-я-я, из-за него реально поджилки трясутся, но нужное я получил. Ощущая зверскую победу, оскалился, сжимая все отмычки. Что со мной не так? Холод? Обморожение? Безумный и инстинктивный страх? Это да. Я не должен позволить обнаружить себя, иначе… не будет меня. Ходя закаулками, вернулся на улицу Кириона. Сумел-таки. Припрятав инструменты во внутреннем кармане, постучал в дверь. Открыл Давид. — О, ты где шлялся? — Не хуя моржового дела, — произнёс и ввалился в тёплую квартиру. — Ну надо же, — надулся он. — А Ваня, кстати… — Спит. Я в курсе. — Сестра сказала, что он больше ничего не делает. — И? — сам прекрасно вижу и отслеживаю. — Я такое в интернете прочитал: если человек хочет всё время спать, то он чувствует приближение смерти. А если всё время спит, то, по твоему, что это значит? — Эм… напомни, почему я должен выслушивать этот бред? — Потому что ты живёшь в моей квартире. — А, ну да. Короч, читай меньше пабликов в контакте, а то совсем тупым станешь, — пустив пыль в глаза, свалил в зал. Нравится мне, что если я накручу свой организм подняться в девять часов, то проснусь в девять, если в семь, то – в семь. Мои биологические часы ещё ни разу не дали сбой – есть чем гордиться. Хоть чем-то. Левин ещё спал. На лице то же волнение, когда он бодрствует. — Просто выкини это из головы, — прошептал я. Себе или ему… пожалуй, обоим. Попытавшись отстраниться, остановился. Его рука держалась футболки. Некрепко, но ощутимо. Так ощутимо, что сердце сводило. Что же ты творишь?.. Коснувшись холодной руки, держался её. Что же творю я. Ничего не понимаю. Всё глупо, глупо, так глупо, что противно. Аккуратно убрав пальцы, закрыл глаза, стараясь не замечать чёртового тягостного выражения спящего лица. Когда люди спят, они должны хотя бы расслабляться… а этот что? Неужто кошмары какие-нибудь видит? Или… ещё что-нибудь. — Давид, я одолжу твою куртку? — А с твоей чего? — набивал рот булочками по самое не хочу. — Ничего. Мне просто твоя понравилась. — Звучит. Но я тебе не верю. — Порвал што ль? — подключилась Тоха. — Вроде было дело, — точнее не было, но сказать так можно. — А тебе вообще куда-то надо? — сообразила. — Туда и сюда. Меньше часа думаю. А то и меньше, — в другой раз тоже смогу попробовать. — Тогда бери. — Вообще-то мои вещи! С чего ты решаешь? — Видел бы ты сколько твоих вещей просто лежит! Дурак. — Сама дура! — Близнецы-молодцы, не орите, а. — А, Вано, — затихла Тоха. — Ладно. Возьми. Только вернись. — Если не вернусь, то ты можешь одолжить мою. — Ага. Спасибо, что разрешил. — Да пожалуйста, — выхватив булочку из-под его руки, поймал жёсткий взгляд. Не страшно. Нисколько. Удостоверившись, что Левин спит (без понятия по какой причине), накинул куртку, проверил, не нацепил ли по привычке шарф, натянул шапку и нащупал отмычки в кармане. Я готов. Как физически, так и морально. Изначально не накручивал себя, поэтому уверенность держалась, не пошатываясь. Твёрдая самооценка – это прекрасно, но я такой не обладаю. Не сейчас. Сейчас я для себя не на первом месте, кое-что другое его заняло… Надолго ли – не представляю, но надеюсь, что нет. Просто нет. Не хочу быть зависимым, как наркоманы. От этих жмуриков тошнит по жизни. Они жалкие… а мой наркотик – Рома. Лучше и не вспоминать о нём. Не сейчас. Это уже было. Забыл. Опустошить голову и заняться тем, что мне по силам. Возможно. Всё зависит от обстоятельств, что будут предоставлены. Если верить в выдуманные условия, то вероятность успеха повысится. Моя цель – моя бывшая квартира. Точнее родительская, а бывшая, потому что не нынешняя. Я – бездомный, бескровный. Почти никто. Без ничего. Без кого-либо... или с тем, кто является никем. Буквально амёбой. Опять начинаю жалеть. Себя так не жалел. Или жалел? Всё было так давно, что высветилось из памяти, а ведь хорошее свойство. Пригодное и злободневное. Не привлекая внимания со стороны, шёл тем же шагом, что и прохожие, не прятал взгляда, устремлял в глубь толпы, пропускал всех подряд, ни на ком не заострял внимания. Просто шёл к цели. Не быстро, радуясь воображаемой победе или ходом выполнения, не медленно, ибо время хотелось сэкономить. Сворачивая, где надо, не попадаясь на глаза кому не надо, дошёл до старой обители. Я был здесь слишком часто, чтобы признать лёгкие изменения, которых нет. Зайдя в подъезд, медленно поднимался по лестнице, зачем-то считая ступеньки. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Восемьдесят. В подъезде никого не слышно, не видно. Проходя мимо своей двери, нажал на звонок, удерживая палец привычно две секунды, опустил и прошёл дальше. Сто. Никто не открыл. Проблема в том, что мать чересчур взвинченная, поэтому она моментально открывает двери, берёт телефоны и прочую ересь выполняет как машина. А отец… никогда не поспевает за матерью. С таким-то пузом. Прождав малое время, спустился к двери и достал отмычки. Нужную ни на секунду не отпускал. Не сгибаясь, просунул в щель металлическую часть. Бояться нечего. Уже проделывал подобное. Но почему-то было жарко. Будто неожиданно наступило лето, а я в тёплом под солнцем пекусь второй час. Наваждение. Не поддавайся ему. Шаркающие шаги не испугали, не отвлекли. Закрывая спиной отмычки, сделал пару ловких и натренированных движений, и дверь поддалась. Это просто. Проще, чем сама жизнь… Запаникуешь – привлечёшь ненужное внимание; всегда нужно вести себя так, словно всё было спланировано. Даже если в мыслях не существовало такого. По крайней мере в чьих-нибудь глазах станешь лучше. В своих, к примеру. Пройдя в квартиру, подтвердил прежнее предположение – ни души. Тот же запах, те же обои, те же ковры. Здесь нечему меняться. Сняв обувь, не задумываясь о постороннем, прошёл в свою комнату. Достаточно светло, так что свет включать нет необходимости. Плакаты на стенах, горы дисков на компьютерном столе, под ним, на других полках, оставленные на полу учебники остались там же, беспорядок на кровати никто не прибирал, а остальная мелочёвка продолжала пылиться на прочих полках. В шкафу вещи такие же скомканные, лежащие в неясном мне порядке. Никогда не беспокоил порядок, что вроде как должен существовать. В своём хаосе проще найти необходимое, нежели когда оно систематизировано. Вот как. С нижней полки, у самой стенки, достал шорты, в которых валялся паспорт без обложки, а внутри заветная карточка. Бинго. Наконец-то позволил себе улыбнуться – она в моих руках, больше половины плана выполнено, осталось убраться отсюда и тогда можно поставить галочку, означающую завершение работы. Прекрасной работы. Рано радуюсь. Положив паспорт в карман Давидовской куртки, оглядел комнату ещё раз. На столе мобильный. Хуже точно не станет. Разблокировав его, оценил несколько пропущенных звонков (точно родители) и сообщений. Нажав на конверт, увидел, что последнее пришедшее от Макара: «Ты продул ;q». — Сука… — сквозь зубы прошипел я. Как же он бесит. Бесил и раньше, а сейчас… Просто хочу разъебать этот сраный мобильник, а потом найти его и вдарить как следует. Бесит, до чего же бесит. Херов уёбок. Зубы болят от того, что стискиваю их, пальцы тоже, слишком сильно сжимаю, а мысли не хотят приходить в порядок и становиться здравыми. Тогда он… — Вот блять! — ненавижу, когда от ярости крутит живот. Ненавижу, когда эту ярость вызывают зазнавшиеся придурки. Ненавижу таких придурков, которые не знают, что делать со своей жизнью, поэтому переключаются на других и доводят их. Ненавижу себя. Ведь я такой же придурок… Под рёбрами всё сводило, любой вздох давил, от отметки действий сильнее ощущал их. Как же тошно от тех воспоминаний. Конечно, я несильно скрывал, но то, как это было рассказано... даже мне показалось, что это нечто ужасное и постыдное. Повёл себя как первоклашка, запаливший своих родителей за «этим самым». Блять! Бесит. Всё бесит. Стоило тогда самому вместо Якушева вмазать этому гандону. Жаль, не додумался. Конечно, я тогда был поражён тем, что услышал. Не про себя, а про Левина… В миг всё затихло, но сердце громко билось, вена на шее бешено пульсировала. Левин. — Чёрт, — отпустил телефон, не очень-то трезвея разумом, но не забывая закрыть то, что открыл. Упал на стул, переводя дыхание. Левин. Ле-вин. Сколько проблем. От него. От меня. Ото всех. От каждого. Думаю о нём больше, чем о Роме. Потому что вижу чаще? А то… блин, на одном диване спим. Сложил руки на лицо. — Левин… — а как он обращается ко мне? Просто Трофимов, да? — Трофимов… Как-то странно самого себя по фамилии называть. Когда другие называют более или менее, а когда Левин, то это определённо в порядке вещей. Вот же ж. Если бы не встретил его тогда, то ничего, что произошло до этого момента, не случилось. Мы бы остались порознь, далеко друг от друга, также не зная и не признавая. Я бы никогда не стал думать, что он может испытывать такие простые, но угнетающие чувства, вести себя подобным умирающим образом, что может взять и сыграть на том, на чём захочет. Но на скрипке больше всего понравилось. Хорошая игра, намного лучше… чего-нибудь. Меня например. Но даже проведя столько времени вместе, лучше друг друга не узнали. Произошла только какая-то херь! — Боже, — результата – ноль, а что делать для получения первого балла – не знаю. Но с чего-то ведь нужно начать? Тоха и дядюшка Фрейд. Что она говорила про детство? Ну, встретил его в первом классе. Логично. Может, тогда перебрасывались парами фраз или нет… это было так давно, что я вообще нихера не помню. — Пиздец, тупею. И так очевидно. Поднявшись со стула, обшарил мелочёвку по полкам. Где-то в глубине старых учебников нашёл подобие альбома для фотографий, который подарили каждому в классе на… новый год? Ещё какое-то мероприятие? Похрен. Такая же ненужная штука, как купленные на год учебники. В альбоме пара фотографий с того самого первого сентября, вытащенных из толстого родительского альбома, что тужился в их комнате. Ульяшов, Назаренко, тот парень, что перевёлся от нас в третьем или втором классе. Много, много кого. Большая фотография с первого класса поместилась на одной стороне, занимая два отсека. Несчастный стык я оторвал, мешался же. Фото мелких первоклашек с классной родительницей. Как её… Анастасия Олеговна? Вроде да. Глазами быстро нашёл Левина. Такой же, как и все. Мелкий. Почти радостный. На следующих классных фотках вся мелкотня становилась старше. На общей фотографии с четвёртого класса Левин действительно стал по-иному выглядеть. Те же мешки под глазами, более усталый вид… хотя все стали так выглядеть, но он… не пытался улыбнуться. «Ну же, Ваня, улыбнись» – было что-то подобное, да? Кажется, он тогда не ответил. И как я вспомнил это? Глупость. Всё равно ничего не понимаю… Я – не гений, что может составлять цепочки из выдуманных и невидимых звеньев, я – обычный человек, что дальше собственного носа не видит. Мне не понять, не узнать просто так, если не расскажет. Не откроется. Он и так не откроется. Как только про Якушева рассказал… да, он хотел кому-то пожаловаться. Пожаловался. Интересно, это действительно так больно? Больно, когда пытаются сделать приятно через силу. — А как сказал… Убрав всё на места, оставив беспорядок беспорядком, ушёл из квартиры. Осталось одно место, куда нужно заглянуть, договориться. И можно возвращаться.

***

Договорился, как ни странно, без проблем. Перепрятал отмычки в карман джинсов, паспорт туда же. Я чист. Добравшись до этажа, не подумав, дёрнул за ручку, а она поддалась. За мной никто не закрывал и после, видимо, не уходил. Проскользнув в тёплую квартиру, радушное тепло не выпускал и прикрыл дверь, защёлкивая на замок. — А… — неоднозначно и испуганно. Давид вышел из ванной, вытирая волосы и замирая. Замер и я. Чуть ли не от самого запястья до локтя на обеих руках тянулись длинные полосы, давно зажившие и превращённые в линейный орнамент. — С возвращением, быстро ты, — быстрее сказанной фразы, он спрятал руки за спиной. Полотенце упало на пол. Я этого не видел. Не видел. — Да, быстро. — Не видел же! Тогда чего злюсь? От того, что меня так просто обмануть? От того, что ведусь у своей веры на поводу? Да, чёрт дери, это так! — Вот блять… — Что? — Да ничего. Устал я, — раздражаясь больше, попытался спокойно раздеться. Не выходило. — Спасибо за одежду… Всё пройдёт. Пройдёт и забудется. Сотрётся. Каждая неудача и непонятый взгляд. Абсолютно всё превратится в ничто. Чувства разлетятся на мелкие лепестки. Мысли станут бесформенными монументами. Действия обратятся в тающие снежинки. И тогда я забуду самого себя, свои замашки, свои ощущения, свои законы и радости. Забуду всё, что стало ничем. Забуду ничто, что когда-то было всем.