Мне (не) всё равно

POV Вани К своему удивлению, проснувшись, не обнаружил Трофимова. Показалось, что стало холоднее. Его нет… уже необычно, когда несколько дней подряд просыпался, а под боком он был. Успевал руку убирать. Самому надоело за него держаться, но происходит это во сне, так что я даже не помню такого. Тоха сказала, что он ушёл, в Видовой одежде. Но беспокоиться не о чём, добавила зачем-то она, предлагая завтрак, от которого я отказался. Есть совсем не хочу, пить тоже, только спать. Больше спать. На уроках только думал о том, чтобы проспать очередной урок, не выспавшись к семи утра. Думал о том, как сильно хочу спать, и сейчас могу делать это без задних мыслей, но… по какой-то причине сон пугал. В нём я ничего не видел, он пустой, холодный и пугающий. В нём я один. Больше никого. Никто не приходит, не уходит, не появляется как звезда на небе или сцене, ничего не происходит. Я стою на месте и жду. Чего-то. Расправы, спасения, убийства – не знаю и не понимаю, но просыпаться нет желания. Поняв, что пинать меня никто не будет, снова заснул. В который раз. Проснулся от того, что не засыпал. Не получалось. Слышал, как в ванной стекала вода, гудел телевизор на кухне, и последним стала закрывшаяся дверь. Трофимов вернулся не очень радостный. С приближающимися шагами закрылся по нос одеялом, с чего-то боязливо выглядывая и отслеживая пришедшего. Трофимов с грузным вздохом сел на диван. — Чего не спишь? — в полуобороте спросил он. Почему он такой разочарованный? — А должен? — вроде собирался подумать, да произнёс вслух. — Нет, — он попытался улыбнуться. — Что с тобой? — так будто… в глаза дым пустили. — Ничего, — он запустил руку в волосы, крепко зажимая глаза и зубы. Скулы напряглись. — Ты же врёшь, — мои глаза сохли. Когда попытался моргнуть, обожгло. — Так видно? — Трофимов поддался ко мне. Страшно не было, но я предпочёл отстраниться, останавливаемый его рукой. Отвечать побоялся, смотрел в сторону шкафов, а Трофимов приблизился настолько, что касался ещё холодной щекой моей. Само тело горячее. — Я не знаю, — тихо произнёс он на ухо. — Просто не знаю… И не зная по какой причине, ответил «понимаю». Я же ничего не понимаю. Не сейчас. Я никогда не понимал Трофимова, что говорить о нынешних деньках... Я всё дальше и дальше от нормального мира и жизни. Кажется, к ним я никогда не приду. Ни с кем. Ни с этой душой. Ни я… для меня уже не может существовать чего-то «нормального» и «обычного». — Давай завтра погуляем, — так же тихо произнёс Трофимов, не шевелясь. В прошлый раз, когда он предложил, всё закончилось плачевно… Очень плачевно. — Если ты, конечно, свободен, — тогда не спрашивал. — А у меня есть дела? — А вдруг. Спать там. Или… спать. И спать, — засмеялся Трофимов, отодвигаясь. — Действительно, — это очень важно. — Если только пройтись. — Я примерно об этом. — Примерно? — Не обращай внимания на слова. Мог бы, так и сделал. Не стал расспрашивать, где он был. Может, сам прогулялся. Если подумать, то и я не против. Давно не выходил. Уже побаиваюсь минусовой температуры. Теплее стать не могло. Нигде. После лёгкого, как мне показалось, разговора, пришла сонность. Глаза запросто закрывались, а я выпадал на пару секунд из реальности. Трофимову это не понравилось, и он настоял на моём сне. Пришлось согласиться – сон нагрянул, а закрывать глаза было чересчур лестно. Так лестно, видимо, что я должен был прочувствовать каждую секунду. Не заснул. Опять. Сколько можно? Трофимова в комнате не было. Укутавшись в одеяло, побрёл на кухню, что казалась прилично далеко. На глаз расстояние небольшое, так чего делаю десятый шаг? — Тох, — Трофимовский голос, — расскажи о Давиде. — Чё? Ты же и так о нём всё знаешь. Тебе его параметры нужны, што ль? — немного повысила голос она. Замер на месте, не доходя до поворота. — Я не об этом, — шутка его не зацепила. Голос стал твёрже. — А об его… шрамах. У Вида есть такие? Не помню. Только родинка вспоминается. Повисло молчание, и я перестал дышать. — Понимаешь, — её голос сменился на размеренный и… более взрослый. Серьёзный. — Есть вещи, что не должны всплывать просто так. — Понимаю, — сам не заметил, как сказал это, но достаточно тихо, чтобы меня не услышали. — Тем более это произошло очень давно. Брат перерос те… события. Воспоминания тоже. — Ты уверена? — Знаю, к чему клонишь. Да, забыть он не сможет, — у Тохи сильный голос, — но побороть – да. И я буду с ним столько, сколько понадобится. Хоть всю жизнь. Так что не парься о том, чего ещё не знаешь. — Но я уже узнал, — Трофимов рассердился. Врываться не хотелось, поэтому присел у стеночки. Зайду, как разговор закончится. — И разве не ты мне говорила, что для того, чтобы понять человека, я должен лучше узнать его? Узнать? Насчёт меня… он тоже хочет понять? — А разве тебе это нужно? По-моему, сейчас ты хочешь узнать о Давиде ради самоудовлетворения. А когда это касается Вано, — меня-то? — Ты другой. Ты хочешь его понять не для того, чтобы как-то восполнить себя, а для чего-то иного… — Например? — Мне откуда знать? Это же ты. Точно, ты ещё и сам не понимаешь… — Только больше путаешь, старуха, — обессиленно проговорил он. — Как обижусь – будешь знать! — Ага… Трофимов хочет узнать меня? Ну да, только вспомнить, как он рассказал о себе… честно, его проблему я так и не понял. Подумаешь, где-то на глубоко генетическом уровне ты отличаешься от людей мизерной фигнёй. Ты ведь не становишься инвалидом, ты такой же полноценный, как и до того, как узнал, кем являешься. И как был зачат… это имеет значение? Я просто не знаю, что именно на него так повлияло… его отец, да? То было жестоко для ребёнка. Когда ты чист и не понимаешь вины. А ведь он, правда, не виноват… — Вау, ты чего здесь разлёгся? — голос Трофимова разбудил. Я что, заснул? Когда успел? — Мог бы не просыпаться. В полусонном состоянии, толком не разглядев его, хотел подскочить, да ноги чуть пополам не сложились, и я не упал обратно на пол. Трофимов вовремя подхватил. — Ты чё творишь? — удивился он. Я ещё сплю. Почти. — Да так… — хоть бы до дивана дойти, но ноги предательски подкашиваются и не хотят держаться прямо. — Ха-ха, ну даёшь, — подумал, что упаду, когда он перестал быть опорой. На секунду почувствовав невесомость, а на следующую осознание того, что Трофимов взял на руки, с перепугу вцепился в него. Мысли вперемешку: что делает? Зачем? А если ещё и отпустит? Вот совсем не весело будет… — А ты легче, чем я думал. — А? — он же меня на руки взял! А раньше не дошло, что ли? — Но и не пушинка, — Трофимов крепче прижал к себе. Как странно не чувствовать ногами пола… и прибывать наполовину в горизонтальном положении. Или какое оно? Мысли ещё не вернулись на места. — Какой уж есть. — Чего так вцепился? — Ото сна не отошёл… Поставь на пол. — Проще тебя донести будет. — Не будет. — Боишься? — Нет… отпусти, а. — Взять и отпустить? — Не бросать. — О, ты мне предлагаешь быть с тобой вечно? — Не в этом смысле. Придурошный. О чём Трофимов с Тохой говорил? И что она имела в виду, когда сказала, что всегда будет с Видом? Шрамы… на руках? Неужто у них всё плохо? Пусть и в прошлом, но было дело? Нисколько не хорошо. Почему это случается? Почему? Да что не так? И сколько я задавался такими вопросами? Много. Очень много раз, потому что невозможно не задаться ими, переживая подобное. Невыносимо. — Отпускать не будешь? — Трофимов донёс до дивана, уже уложил, а руки я расцепить не мог. — Сейчас, — но не отпустил. У меня, действительно, никого нет. Уже нет. Даже Кита я потерял… Единственное, что должен был удержать, так легко ускользнуло из рук. Но мне не из чего было выбирать: сказать да, сказать нет, и третьего не дано. Я должен был вразумить его? Да как? Это было невозможно, не тогда, а делать ему больно я не хотел. Он столько всего натерпелся, и в том состоянии он всё равно бы сделал это. Только через силу. И было бы ещё хуже… я смягчил приговор, не исправляя наказания, делая хуже Киту, себе… А как по-другому? Уже всё перечёркнуто, каждый вычеркнут, я один, а рядом только… Трофимов. И никого больше. Но он не тот человек, которому я нужен, я вообще никому не нужен, но я не смогу больше быть один. Хотя бы не сейчас. Пока не перерасту, не забуду, не закрою вновь воспоминания в ящике. — Не уходи… Хочу жить, как раньше. Хочу вернуться назад и сбежать. Но ради чего, что является причиной для меня – не знаю… как брат и сказал, у меня нет ничего. И не было, потому что оно не принадлежало мне.

***

Трофимов планов расписывать не стал и, сказав «до завтра», улёгся на бок по удобней. А чего он хочет? Вот теперь? Как часто, он думает о брате? Как часто думает о том, что лучше бы вместо меня был он? Да кто угодно… Не ясно, не понятно. — Ты ещё поспать можешь, — обнадёжил Трофимов, проснувшись раньше меня и случайно разбудив. Не хотелось злиться, выставлять обвинения, просто хотелось, чтобы мы ещё немного полежали лицами друг к другу. — Ну что? — Тоха и Вид спят вместе? — если вспомнить, то в их комнате одна кровать, а мы заняли диван. Значит, что… — Ну да. Знаешь ли, они довольно близки. Не настолько, конечно, насколько ты со своим братом, но всё же. За упоминание об этом уроде я не прочь ударить Трофимова ногой, но вовремя останавливаюсь, припоминая, что произошло в тот день. И стыдно, и гневно… Почти из-за этого всё началось. Опять из-за меня. Всегда я виноват, и отрицать не надо. Страдаю чем не надо, палку перегибаю, выхожу на крайности. С чего-то всплыл образ веснушчатого парня. Он жив? Или уже мёртв? Без понятия… скорее второе. Зачем жить, если жизнь настолько дерьмова и отвратительна? Когда ты сам себе настолько безобразен? Когда это уродство втоптали в землю… — Ещё полежишь? — Трофимов незатейливо похлопал ресницами. — Нет, — устал я и от этого дела. Далось поднятие с трудом. Не тело, а мешок с камнями и осколками, трупными мыслями и разлагающимися остатками. С Трофимовым вместе почистил зубы, выполняя любое действие в раз пятнадцать-двадцать медленнее него – это не замедленная съёмка и воспроизведение, а тупое отставание. Отставание во всём. Дышать тяжело, выполнять какие-то действия непосильно, тело словно не моё, чужое, взялось неоткуда и подменило старое, пока я спал. Чушь, но по-другому думать не могу. Никак. Я умираю? Ха… понятия не имею. — Не спи, — шепнул на ухо Трофимов. Предоставленная зубная щётка валялась в раковине, а пастой я чуть не подавился, прокашливаясь. — Бля, Левин… — Сам знаю, — не сразу допёрло, что вода была тёплой. Такой противной и тошнотворной, но рот ополоснул. Разлагаюсь на ходу. — Во сколько пойдём? — склонившись над раковиной, спросил я. — А мы идём? — А разве нет? — Ну… когда захочешь, — самый сложный выбор. — Тогда, — выключил горячую воду, больше открыл холодную. — После обеда. — Хорошо, — не был разочарованным как вчера, не был весёлым, не был властным, как в старые время. Он стал другим… изменился. Серьёзно. Когда, как, что повлияло на него – так же не знаю, но результат есть. Вроде бы неплохой, но что он чувствует к изменениям? Они его пугают? А по виду, он их принял. Спокойно. Очень. — Точно не вечером? — А, — снова не дышу. — Нет. Днём, — охладился жидкостью. — Не засни по пути, — улыбнулся он, вытирая моё лицо влажным полотенцем. — Я задохнусь быстрее, — глухо ответил в ткань. — Уже лучше, — что задохнусь? К чему? Или старый он никуда не ушёл? Видимо, остался. Трофимов – это Трофимов. Вид ушёл спозаранку. Тоха справилась о моём состоянии, преподнося завтрак и отмечая немного свежий вид, Трофимову она послала «воздушный поцелуй старости», который он не принял, отправляя ей «внушительный отказ юнца» – это было так тупо, и смешно. Но больше тупо. Взрослая девушка и парень играют неизвестные роли сумасшедших придурковатых чудиков, которых я и Кит любили играть… любили… Боже. Пока Трофимов и Тоха дружно бранились, я прятал глаза, перед которыми смазывались все детали, неотчётливо, неоднородно, кусками. Тоха страстно обрадовалась, когда заметила одевающего меня. Трофимова отпихнула. Он её послал, она его. Посмеялись, а я всё чувствовал себя чужим. Как бракованная и лишняя деталь в конструкторном наборе, которую выкидывают, понимая, что она никуда не подойдёт, потому что остальные на месте. — Пиздец, холодно! — ветер дул в лицо. Трофимов негодовал. Холод вцепился, как оголодавший зверь, не собираясь отпускать. На улице я не развалюсь – клыки будут поддерживать, Трофимов напоминать о моём присутствии в его величественной или уже нет компании. Куда идём, не спрашивал. Я просто шёл, а он пытался уловить мой темп, которого не существовало изначально. Предпочтительней, если бы он, как раньше, шёл впереди меня. Так не упущу из виду, не потеряю, не останусь один на сжирание непогоде. Сколько уже прошло? Сколько мы вместе? Сколько просуществовало «мы»? Сколько я потерял? А сколько ещё потеряю, ничего не имея? Мне страшно. От всего. Уже от всего: что найдут родители, опять встречусь с братом, услышу его слова о том, какой я… ничтожный. — Эй, Левин, и чё замер? О том, как мной легко манипулировать, использовать как угодно. Не меньше я боюсь и Кита. Теперь. Больше нет защиты, нет друга, нет старого и доброго. Уже ничего… — …ин. Левин, — Трофимов тряхнул за плечо. Какой же он перепуганный. — Я… — глотнув ледяного воздуха, хотел что-то сказать в оправдание, но мысль потерял. — Просто задумался. — О Якушеве? — Давай не будем об этом. Пожалуйста. Об этом, то есть обо всём. О всём, которое ничего. — Не будем, — рука легко отпустила меня. — Ещё немного и погреемся. — Вот как. Местом, в которое привёл меня Трофимов, оказалось… неожиданным. Оптика. Та самая, где море оправ для очков за непомерно завышенным ценам. А? Что? Другой Трофимов… совсем другой. — Как-то так. — И зачем? — о чём ещё его спрашивать? — Будто неясно. — Неясно. — Боже… будем тебе очки новые подбирать. — Подбирают оправу… — Всё! Без разницы! Он пихнул к стеллажу, почти утыкая носом. Мне надо выбрать? Ничего не выбираю. Две тыщи, три. Пять… Ужасные цены. И зачем мне очки? С моими-то всё нормально, так что можно обойтись и этой парой. — Ну-у? — мальчишески произнёс он. Гиперактивный какой-то… — Что «ну»? — непонимающе хлопал глазами. — Какие нравятся? — Никакие, — это же просто очки. От них ни горячо, ни холодно, но спасать меня спасают. За это спасибо. — Дороже? — Нет! Блин, что на тебя нашло? — наконец-то развернулся к Трофимову. Другому Трофимову. — А что нашло? — изогнул бровь. — Сам не заметил? — Извините, вам помочь? — услужливо обратилась к нам невысокая девушка в униформе и бейджиком «Злата». — Нет, мы только смотрим. Как выберем, скажем. Опять мы. Неестественно. — Но если помощь понадобится, не бойтесь обращаться, — Трофимов и побоится… два слова, существование которых вместе не представляется возможным. — Конечно. И прям ваще никакие? — Никакие, — на вздохе повторил я. — Мне за тебя выбирать? — Можешь. — Хотя… дай-ка сюда свои, — Трофимов ловко стянул с меня очки, давая вспомнить, каково быть слепым труслом. — Слушай, отдай, — дотянуться до него было трудновато. Размытый силуэт с очками в руках (единственное, что я мог назвать наверняка), не беспокоясь о том, о чём следовало бы, надел очки и молниеносно снял их, желая убрать подальше. — Блять, Левин, как ты видишь? — сдержанно прошептал он. — Глазами. — О, да ладно, — отдал очки обратно, — должно быть, нелегко с таким-то зрением. — Нормально, — Трофимов потирал глаза, получившие удар от крепкого плюса. — Хорошо, оставим это позади. И вернёмся к тому, что впереди. — А мы далеко не уходили. Трофимов таскал по стеллажам, предлагая разные варианты, никак не обосновывая свой выбор. Сам-то очков никогда не носил, сейчас пытается понять, как нормальные люди их выбирают. Пришлось уточнить, что я давно не нормальный человек, поэтому не знаю. Он предлагал всё подряд, в меньшей мере предлагал нацепить на меня. Дело почти дошло до женских моделей, но Трофимов сообразил, что что-то тут не так, и мы вернулись на несколько шагов назад, где были представлены недорогие модели в чёрных пластиковых оправах, где стекло было квадратным, где более округлым, где совсем узким. — Разве такие не в твоём стиле? — спросил он. Будто у меня когда-то был стиль. — Нет, — пусть мои из той же серии, но выбор на них пал из-за низкой цены. — Как же такие называют… — Трофимов скрестил руки, начиная натужно раздумывать. — Сейчас вспомню… или нет. — Хипстерские, — если он об этом. — А противоположные им? — Мейнстримные, — если их так хоть кто-нибудь называет. Но противоположности остаются противоположностями даже в прилагательной форме. — Теперь ясно, где ты часть времени проводил. — И ясно, где ты его не проводил, — взаимное недопонимание. Трофимов слишком открыто улыбнулся. Что-то здесь явно не так… как фраза из детектива. Какие бы очки Трофимов не примерил, все шли. А мне всё до них дела не было. Пляша от этого, он сам выбрал оправу. На цену глянуть я не успел. Естественно, до меня всё ещё не дошло, что здесь происходит и почему мы занимаемся именно этим. Как всегда, я вне света последних событий, которые произошли в мыслях Трофимова. Другого Трофимова. Он подошёл на кассу, что-то обговорил, запомнил бумаги. — А теперь к окулисту, — помахал листом перед моим носом. — А-а? — я продолжаю находиться за пределами темы… может, ну его? И сбежать? Да, отличный план. — Пошли, — первым делом подтолкнул меня, перекрывая путь к отступлению. Лажовому отступлению. — Здрасте, — растянул он, когда мы зашли в маленький, но прилично оборудованный кабинет окулиста. — Проходите, — женщина, не разворачиваясь к нам, что-то пробила на компьютере. — Одежду можете повесить в углу, — не меняя позы, она указала на вешалку. — Конечно. Чё замер? — А мне танцевать надо? — Потом можешь и это устроить, — Трофимов расстегнул мою куртку. — Я не настолько мелкий, чтобы не справиться… с этим, — в итоге полностью раздел, за меня одежду повесил, ему оставалось сказать пару одобрительных напутствий, которыми занимаются родители, приведшие ребёнка к стоматологу. Троф – мама, ага. Правдоподобней некуда. — Я заметил, — ещё раз толкнуть себя я не дал и сел на стул перед женщиной, кладя листок на стол. Трофимов охранял вход. — Сколько носите? — наконец-то дама развернулась в кресле, снимая очки для компьютера. — Очень… давно, — сам не помню, когда первая пара появилась. От неловкости глядел по сторонам, утыкаясь в Трофимова. — И сколько? — мой минус… — А, ну, — опять Трофимов. Он вопросительно поднял брови. — Закрой уши. — Это же не длина члена, чего бояться? — нерв на лице женщины дрогнул. Ой зря это он. — Не могли бы Вы выйти? — Я мешаю? — Как бы прискорбно это не звучало, — с интонацией врача, вещающего о смерти ближнего, произнесла она, — но да. — Ну, раз так, — не сопротивляясь, Трофимов удалился на пару шагов. Как сделать вид, будто я его не знаю? — Ваш брат? — равномерно спросила она. Брат… ага. Миллиард раз да. Как она могла так подумать? — О-одноклассник, — с трудом припоминаю, когда о Трофимове думал в таком плане. Уже нет школы. Нет учёбы. Нет учителей. Нет оценок, всё потерялось. — Снимайте очки. Единственные буквы таблицы, которые чаще всего оказывались чёткими, это «Ш» и «Б». Иногда и они казались размытыми, но такими и оставались с переменным успехом. Безумно низкое зрение, которое уже не падает. Как же она называется, поди не вспомню… таблица С… кого-то на «с». Снелла? Снеллена? Приблизительно. Или нет. Женщина надела моднючие очки, попутно настраивая их и спрашивая о картине. Сначала перестаралась, а потом не добрала, с третьей попытки она удачно подобрала нужный минус. Нормальный человек видит так изначально… Дорогого стоит удовольствие. Выписав рецепт, пожелала удачи. — Давай сюда, — протянул руку Трофимов с неугомонной улыбкой. — Ну держи. Рассматривать и вникать в тонкости Трофимов не стал, отнёс на кассу и приказал ждать. Потом исправил тон на более мягкий. Попросил. Да… другой Трофимов попросил, а не приказал и не съязвил. Всё изменилось. До последнего верил, что он скажет «заказ отменяется» и свалит, оставив всех в недоумении. Было бы в его старом стиле, но ничего подобного не произошло. Трофимов даже футляр купил. Ёклмн, а на вопрос зачем, ответил, что у меня и так ни одного нет, теперь будет. Значит, для меня? Нет, теперь сам поражаюсь своей тупости. Хотя по большей части я не хочу верить, что Трофимов делает это для меня… Это же неправильно. Раньше ему не нужно было такого. А сейчас зачем? Я же благодарить не буду, не буду лучше думать о нём, не изменю себя в его отношении… но он всё равно… — И зачем? — взирал я на протянутый мне футляр с хипстерскими очками, который ещё находился в руках Трофимова. — Считай, что это – подарок. — Что это – что? — в непонимании уставился на него. Какие подарки? В честь чего? Ради кого? — Present. Gift. — Одно спокойствие, никакого раздражения и отчуждения. И хорошее произношение иностранного. — Бери. — Н-не могу, — а причина не придумывается. Из рук брать не люблю? Можно предположить и такое… — Можешь. Не страдай фигнёй, Левин, — я сжал губы. Не понимаю… и боюсь. Сейчас я боюсь даже Трофимова, который оказался единственным знакомым человеком в этой дерьмовой ситуации… который сейчас находится рядом и как-то бережливо относиться ко мне, волнуясь о самочувствии, завтраке, обеде, ужине, сне – обо всём подряд, не зная, чему уделить внимание, потому что он не знает меня в принципе. — Итак видно, что без очков, ты ничего не увидишь. А если с этими что-то случится? На что менять будешь? — а почему бы не сходить в оптику в тот самый момент, когда это случится? Почему именно сейчас? — Не знаю, — я будто провинился. — И хочешь сказать, что они тебе не нужны? — …нужны. — Потом будет поздно – поэтому-то. — Ну вот, — футляр оказался ближе. Не предполагая, к каким чувствам кидаться, осторожно принял «подарок». Чёрный, белый и серый. — Спасибо. — Только давай без этого, — процедил, но вовсе не саркастично, Трофимов, сводя брови. — Без чего? — Ну… без слов, которые тебе не идут. — Это какие? — Вот типа «спасибо». — Но… — Без «но», забудь про них.