Мне (не) всё равно

POV Трофимова Накурившись вдоволь единственной сигаретой и насытившись своим свершением, решил немедленно идти до Тохи и, возможно, Давида, если подловлю. А план-то был прост, так очевиден и легкомысленен. Как раз под стать мне. Может, я был настолько убедителен, что не поверить мне нельзя было? Да уж – отчаявшийся от первой и дорогой, а главное не разделённой любви, готовый на всё ради неё (в данном случае на продажу) и кончавший от благоговейных прикосновений… блять, да я бы сам себе поверил! После того, как с Ромой обговорил мелочёвку в кафешке, вернулся в больницу и первым делом, конечно, оценив состояние Левина и его тяжёлое расположение духа, попросил его на следующий день, то бишь сегодня, уйти к Тохе. Я очень настаивал, Левин заподозрил, но я облегчил его размышления, сказав, что проплаченное время истекло. Он не задавал лишних вопросов. Утром разбудил его, напомнил, назвал лучшие минуты ухода и сам ушёл по делам, которые были связанны с Ромой. Правда, и Левин забеспокоился о моём здоровье – красный, запинающийся и неуклюжий. Да, херово скрываюсь и играю, но, когда надо, действует же! Ну, никому, надеюсь, об этом не расскажу… да не, не расскажу. Когда надо молчать, я могу. Счастливый, как придурок, рванул до Кириона. Бежав без остановок, задевал всех прохожих, что крепко обзывали на месте, а я слышал далёкие крики, которые почти не достигали замёрзших ушей, запинался о затвердевший местами снег там, где его не убрали, искал короткий путь и находил его в белоснежных долинах, где ни один человек до меня не прошёл. А вела одна мысль – дом. Не мой. Но там есть Левин, Тоха, да и Давид. Дом, что не принадлежит мне, но принимает меня как родного со всеми грехами, с которыми я прибегу на исповедь сегодня. Сегодня я стану другим, новым. Найду себе новую веру, с которой откину все кусочки старой жизни, заглажу окончательно вину перед Левиным, буду помогать Тохе, постараюсь больше не называть старухой просто так (например, только тогда, когда она наговорит премудростей, которых я не пойму), и Давиду дам пару толковых советов о том, каким быть всё же не стоит. Найду себе новый путь, от которого не будет воротить, в котором я не буду заглатывать горе алкоголем, что не станет мне должным другом, в котором прекращу вечное провоцирование посторонних, избавлюсь от того, что принесёт мне проблемы в будущем. И не только мне… потому что теперь я не один. Пробежав огромную дистанцию (больница далековато расположена от Кириона), еле прополз восходящие ступеньки, добрался до двери и прежде, чем постучать, отряхнул снег с ног. Я в предвкушении. Голова гудит, а в груди сердечный агрегат непрерывно перекачивает кровь, не делая передыха. Совсем немного… Рука потянулась к звонку. Начнётся новая, нормальная жизнь. Палец вдавил кнопочку. С такой вот собранной семьёй. Шаги за дверью. Конечно, вечно заседать у Тохи и Давида мы не будем, но хоть на время… — Щас! — звонкий Тохин голос и щелчок замка. …я смогу побыть обычным человеком, у которого будет всё, что необходимо. Ради этого стоит переписать прошлое. — О, Тимка, — большие карие глаза улыбались. — Ага. Левин уже пришёл? — Вано? — она удивилась, оставив рот приоткрытым. — Нет… Почему?.. Почему он ещё не пришёл? Времени прошло так много… даже свечерело, а его нет. Из каждого сосуда в мозгу выросла толстая игла – а если он не успел уйти? Вдруг ему стало хуже, и он не смог подняться с постели? А если такое случилось, то Рома… Рома получил его. Я вспомнил, как позавчера Левин сидел, прижавшись к стене и склонившись над рукой, прижатый страхом, а Рома стоял над нам, готовый сделать что-то более ужасное. НЕТ. Этого не может быть! Он не мог остаться там! Я не мог привести Рому… к нему. Это был обман, он не должен был становиться реальностью, игра игрой, а ложь ложью, и Левин не в его руках… нет… — Тимур? — заволновалась Тоха, когда я сделал пару ватных шагов, чуть ли не падая назад. Но он уже должен был быть здесь. Раньше меня. А если он попал в какую-то передрягу? Что, если так!? Нет, нет, нет. Только это я и повторял про себя, не зная, что выдавить губами. — Не знаю… — глухо раздалось на лестничной площадке. — Тимур, — я никогда не понимал, как женщине с детским характером удаётся быть такой серьёзной. Как настоящей взрослой, которая знает, что делать. — Что случилось? — Я… не знаю, где Левин… — А должен был прийти к нам? — как кукла, покачал головой. — А теперь давай, включай мозги! — скомандовала она, делая шаг ко мне. — Что?.. — сипло выпало изо рта. — Тимур. Ты не тупой, — она схватила за щёки мягкими и маленькими ладошками, вместо того, чтобы привести меня в чувство оплеухой, заставляя смотреть в её строгие глаза сверху вниз. — Подумай, куда он мог пойти. — Но откуда мне знать? Я… я так ничего и не узнал о нём, — не отводя лицо, я отвёл глаза. Тоха встряхнула. — Нет. Ты ведь не сидел без дела: столько времени с ним провёл, общался, что-то да узнал! Просто вспомни, и это поможет тебе, — она говорила так, будто сама знала ответ, лишь хочет, чтобы и я подвигал извилинами. Хотел высказать очередное «нет», но раньше принялся анализировать сказанное. Сначала Тохой, потом Левиным. Что для него важно? Вроде как, Якушев. Был. Он хотел встретиться с ним, сам говорил. Но… пойдёт ли он в таком состоянии к нему? Я помню. Помню, Левин всегда хотел, чтобы Якушев за него сильно не переживал, но после произошедшего между ними… ещё и рука. Он не сунется к нему. К себе домой? Тоже нет. А если всё-таки напросто остался в больнице?.. Нет, я не должен так думать. С утра он чувствовал себя неплохо. По крайней мере, без жара. Куда тогда? Я больше не знаю… о чём мы говорили находясь вместе? О музыке, о еде, о шоколаде, о тех старухах, что вечно привязывались к нему, о том, кем нам хотелось бы быть… А до этого? Намного дальше? Так… о том, что идти нам некуда и при себе ничего не имеем. Случайно вспомнил, как он попросил его поцеловать… Не то! Он не любит пиво, выкинул банку тогда. Ещё о нелюбимых предках говорили, даже о Макаре. О том, как можно заработать, и сыграли один раз. Нет… ничего не подходит. Абсолютно. Я всё так же ни черта не знаю о нём! Только и думаю про себя, как он ещё держится на ногах, не прибив себя. «Что ты думаешь о суицидниках?» Неожиданно всплывший вопрос в памяти, заставил вобрать воздуха. — Понял? — быстро поймав мою мысль, Тоха блеснула глазами. — Нет… — выдыхал я. — Это не имеет отношения… никакого… — Скажи мне. — Нет… это… как-то он спросил, что я думаю о суицидниках. Но он не смог бы пойти на это… — Уверен, да? — улыбнулась Тоха. — Уверен так, потому что знаешь. — Ну и что, что знаю? Как мне это поможет!? — Цыц, — она сжала щёки. — Все мы слышали о суицидниках и их приключениях. Но ты знаешь, что Вано не такой. Так почему в твоей голове возникла такая мысль? — Он сам говорил, что много думал об этом… да и я не меньше, а его жизнь… она. Мне кажется, он мог бы попытаться. — Уйти одному. Уйти ото всех. Спрятаться и скрыться, — её слова звучали безжалостно и хладнокровно. — Если бы он хотел так поступить, то куда бы пошёл? Левин не убьёт себя. Он не такой… Нет! Но если подумать, то… Не сделает. Нет. Я не позволю этим представлениям затянуть меня на дно. — Туда, где мало людей. Очень мало, — у него ничего нет – получить какую-либо вещь затруднительно. Воровать? Глупо. Не в его стиле. Бегство – больше подходит. — Там, где и не найдут… — Например, мост суицидников, — к нам подошёл Давид, сложив руки на груди. Он не сразу поднял глаза на меня. — Что за мост такой? — настолько говорящее название… не для Левина. — Почти за городом, — ответила Тоха, отпуская и отступая. — С него многие прыгали. Дело даже было, что его разобрать хотели – толка немного, а люди прыгают. И я понял, о каком строении идёт речь. Но если его там не будет? Я потеряю время, и с ним может произойти в другом конце города невесть что. Но самоубийство даже мне кажется возможным. Уже кажется. — Я пойду туда, — утвердил для себя вслух. И одумался, подчёркивая прошлые тупые мысли. — Ты был на этом мосту? — с какими намерениями и целями Давид понял. — Ответь честно, не как тогда. Тоха напряглась, а Давид стоял, не проронив ни слова, но облизнув губы, дал однозначный ответ: — Был. Никакие «ясно» и «понятно» не выразят моего разочарования и неуместного гнева. Зачем-то кивнув, побежал по ступенькам. И опять бежал, но за другим. За иллюзией и вымыслом. Лучше бы он оставался вымыслом, но если будет так то, где искать Левина я уже не знаю, а если будет там… то, что? Буду надеяться, что он не спрыгнет. Вот! Пусть стоит на деревянных брусках и никуда не уходит, ни единого движения не делает, просто стоит и дожидается меня! Ноги заплетались в снегу. Сил не оставалось, но приходящий время от времени адреналин давал новый рывок с волнами мурашек. Будь там! И стой на месте, чёрт тебя дери! Я изматывал себя и шёл на риск, не давая отдыха организму, но не останавливался. Я не могу сейчас остановиться! Ради него… ради Левина, ради себя, ради новой жизни. Чтоб всё это! Но в этом и прелесть – разве нет? Прикладывать усилия для того, чтобы получить лучшее будущее? Наше будущее. Когда увидел мост, вспомнил, что будучи мелким с компанией тогдашних друзей прогуливался по нему, плевал в воду и не подозревал о том, что в бешеном течении можно потерять жизнь, не понимал, значения венков, ничего не знал… Подумав, что цель почти достигнута, я сбавил темп. Блять, это было зря. Организм принял это за перекур, и я потерял чувство равновесия, падая в снег. Самое время! Поднятие далось с трудом, и на мосту я заметил тёмный силуэт. Это не галлики? Там действительно стоит человек! Блять, человек, стой и дальше. Утерев лицо снегом, я в последний раз принял вызов расстояния. Сраная ещё одна лестница! Десять ступенек. Двадцать. Слишком много. Тридцать… В угрюмом свете ночи я различил фигуру, но быстрее всё же выорал: — Левин! Не смей прыгать! И своё взяли мучительная одышка и жажда. Я поглощал ледяной речной воздух ртом, сгущая жидкость, оставшуюся внутри организма. Грудная клетка болезненно сдавилась, сжалась с двух сторон, получая непрогретый воздух, а мои ноги хотели сломаться, но я не давал, медленно подходя к Левину. Ко всей красоте добавилось головокружение, из-за которого его фигура скрутилась. Ща вырвет… — Ты о чём? — спокойно спросил он. — Я не собирался. Снова рассмотрев его, я увидел, что он стоит поодаль от ржавых поручней. Даже не за ними… ну и слава богу. Блять, я так инвалидом стану. — Дай отдышаться… — поднял одну руку, показывая стоп сигнал и стоя, сложился пополам, упираясь на колени. Сука… бег зимой – не моё призвание. Не восстановившись до конца, я выпрямился и посмотрел на него. Заставил поволноваться… это он умеет. Первоклассно. Его лицо всё красное от холода, но при этом такое угнетённое и подавленное. — Почему ты не пошёл к Тохе, как я сказал? Он не смотрел на меня, куда-то ниже, пропуская вопрос. Ему плохо? — Левин? — с надеждой я улыбнулся и сделал шаг к нему, а он от меня. — Я не вернусь. — А? — как же семья? Жизнь? — Ты слышал, — и когда он посмотрел на меня, я увидел незнакомое лицо. С болью. С настоящей болью, которую он никогда не показывал. — Почему? — не понимаю. Что не так? Мы можем начать жить нормально! Но он… что он несёт? — Ну а зачем? Я… я не хочу портить жизнь ни Тохе, ни Виду… да и тебе тоже не хочу. — Блять, Левин! Никому ты ничего не портишь! — придурок… это же тебя все портят. — Заткнись! — его голос похрипывал. — Ты не понимаешь… — Да! Так и есть, — от радости говорил я. Я ни черта не понимаю и хочу жить счастливо. — И меня это бесит! — его это… бесит? — Я… — лёгкий голос сорвался. — Я больше не могу, — он потянулся по старой привычке правой рукой, но левая её опередила, вцепившись в куртку в районе сердца. — Никак, — он такой беспомощный, что хочется плакать. Костяшки не белели, хотя он сжимал со всей силы. — Держать в себе? — Левин боязливо кивнул и сделал ещё один шаг. — Так расскажи… выплесни то, что скопилось за эти года. — И зачем тебе это выслушивать? — Потому что мне это нужно. — Зачем?.. — Иначе я никогда не смогу приблизиться к тебе. — Мне это не нужно… — Я знаю. — Я хочу… — …быть со своим другом? — …нормальной жизни. Хочу быть нормальным. Обычным. Так же, как и раньше, отсиживаясь в тёмном углу и прячась от каждого. — И это всё? — Нет… конечно, нет, — голос словно проглотили. — Я просто хочу… хочу, — не бойся и скажи. Ты мне уже открылся. — Хочу, чтобы у меня была хорошая и любящая семья, в которой интересно моё мнение, мои дела, моё отношение, я… где мы бы проводили дни вместе радуясь и смеясь, никогда не забывая друг о друге, не игнорируя, не проходя мимо, может, иногда ссорились из-за мелочи, а потом смеялись из-за неё, чтобы мы были семьёй, а не чужими людьми, проживающими в одной квартире и говорящими на разных языках, что никогда не прислушивались друг к другу, не верили, оскорбляли взглядами и проклинали про себя… чтобы всё у нас было нормально. Как у людей, а не каких-то… далёких друг от друг одиночек. А ещё, — Левин вобрал воздух и замер, глядя на меня. И сейчас он думает, что мне не нужны его слова. Но это не так. Я всё смотрю на него с улыбкой. Он всхлипывает носом. — А ещё я бы хотел, чтобы мой любимый и старший брат оставался любимым и самым дорогим человеком. Чтобы он был тем самым примером для подражания, на которого хочешь равняться и вместе с тем иметь слащавую мечту хоть как-то приблизиться к нему, чтобы он продолжал быть хорошим человеком, которого не интересуют… мучения младшего. Чтобы он не был тем примером, которого нужно остерегаться. Чтобы был частью той нормальной семьи, где все были бы счастливы и любили друг друга просто за существование, а не за превосходство, что приносит только один сын… чтобы мы просто гуляли вместе, делали то, что делают в фильмах: мама бы всегда будила по утрам, потом мы все вместе завтракали, уходили кто куда и возвращались в одно место, приветствуя друг друга и спрашивая, как прошёл день. Не для галочки, а потому что без этого никак… А потом все бы сели за стол и поужинали. Вот так вот просто. Без премудростей. А под конец дня мама бы ругала нас за то, что уже так поздно, а мы всё ещё не спим. Для меня всё это кажется таким нереальным и невозможным, потому что… я видел это только на экране. Но больше… больше этого я бы хотел… чтобы и у Кита всё было хорошо. Чтобы он не потерял дорогого друга, не потерял мать, целую семью, которая с таким трудом держалась… чтобы он не знал таких мучений, которых знал я… Чтобы… мы просто жили, как люди, а не ничтожества. И хочу… хотел, чтобы у меня тогда хватило сил сопротивляться, я сказал нет и не заставлял страдать его. И себя. Чтобы всё просто было по нормальному. С хэппи эндом. Для каждого. Я ненавижу этот мир. Ненавижу за то, что произошло. Я ненавижу брата, своих родителей, что до конца не поверили мне, даже тебя, что так много сейчас сделал для меня, я ненавижу, за то прошлое. Потому что из-за тебя страдал Кит, правда, это было почти ничем, но… ты мог бы этого и не делать, — извини, — ненавижу Жданова за то же, что и брата – они делают, но не получают в отместку и живут себе спокойно… себя не понимая, — прошептал он. — Да и себя я ненавижу, потому что я… слабый. Слабый и немощный. И… — он потерялся в словах. — И своего друга ты тоже ненавидишь, — закончил я. Левин немо покачал головой, отрицая мои слова, но усилившиеся слёзы подсказывали обратное. — Не отрицай! Ты ненавидишь его за то, что он принудил тебя, воспользовался твоими дружескими чувствами, потому что знал, что ты уступишь ему, — я знал, какие болезненные для него эти слова, но они необходимы. Именно сейчас, эта жестокость необходима. — И ненавидишь его за то, что не можешь признать свою ненависть, потому что… всё ещё цепляешься за свои чувства. Но знаешь! Ты можешь позволить себе переложить вину и на него, потому что… и он виноват. Ну же, Левин! Скажи это! — если ты не скажешь, если я не услышу, то всё пропадёт даром. — …ненавижу Кита… — выпустил слова он и улыбнулся. — Но знаешь, как бы я всех ненавидел, себя ненавижу больше… — тупой вопрос «за что же?» еле держался за зубами. — Я думал, что если буду делать вид, если буду чувствовать, что мне всё равно на… на всех и каждого, то смогу спастись. Выбраться из ада. Из мучений и получить долгожданный приз свободы. Думал, что это делает меня сильным, стойким. Но я обманывался. Я только делал вид, а внутри ничего не изменялось. Может, это и прокатило с родителями, да не с первого раза, с одноклассниками, но не с Китом… я же впустил его в свою жизнь. А с братом я так и не изменился… Но на самом-то деле, я никогда не менялся!.. Мне никогда не было всё равно… и сейчас, мне не всё равно. Не всё равно, что происходит вокруг меня, не всё равно на тебя, не всё равно на Тоху или Вида, именно поэтому и не хочу возвращаться. Потому что я сломался… окончательно. Я чувствую это, как будь я той же тарелкой, что когда-то треснула. Вроде в порядке, да трещина есть. И я жил с трещиной, что увеличивалась, пока весь я не треснул, но каким-то образом держал форму… но не сейчас. Я уже рассыпаюсь. Это так больно, — он обнял себя одной рукой, второй просто поддерживал, ибо нечем было ухватиться, — больно умирать так вот, ненавидя и проклиная собственное существование, себя и каждого… а ещё больнее понимать, что и жить не ради чего. Уже. А умирать по-настоящему не хочу… почему – не знаю. Просто не хочу. Но и не хочу жить с такой жизнью. По твоему, я уже лечу с обрыва? — улыбка и слёзы смешались, но только горько били в сердце. — Найди себе что-нибудь новое, ради чего ты будешь жить, — найди в пропасти веточку, выступ и зацепись. — Например? — Ну… ради меня, — если я буду строить свою новую жизнь, основываясь на БОСе, то почему бы и БОСу не поработать на меня? Хотя тупо, но забавно… — Конечно, — Левин хрипло рассмеялся, не переставая лить слёзы. Он отошёл и сделал пару шагов к поручне. Действие заставило напрячься. – Я не буду прыгать. А ты… ради чего живёшь ты? — О, — это сложный вопрос, и ответ его не устроит. — Я ещё не решил… — И ты мне что-то будешь говорить про это? — он хотел начать смеяться, но остановился, тяжело вздохнув и хотевши положить руку на лицо, но поздно понял, что это была правая. — И где брать эти силы? — Левин ухватился за тонкую поручень, что скрипнула. — Давай вернёмся и там всё решим. Разве тебе не понравилась Тохина еда? А у Давида, — у этого лгуна, — будет пара креативных идей по поводу смысла, — он же спасся, — если что, он своих корешей подключит, и все мы будем думать над этой хренью! Все вместе… как семья. — Ха-ха, — он не мог смеяться, — боюсь, я не дойду… — Левин полностью упёрся на руку, а коленки подогнулись. Устал и исчерпал все силы. — Тогда я понесу тебя, — как тогда, когда он заснул в коридоре, или когда я нёс его до палаты… — Если своих сил хватит, — ватные ноги застыли в тяжёлом положении и с трудом двигались. — Их уже ни на что не хватит… — Левину труднее было держаться, он сильнее упёрся о железяку. Я сделал пару тягучих шагов, и адреналин вновь выделился в кровь (если он это делает). Всего лишь за долю секунды, если не меньше. Быстрый скрежет металла, что, как прутик, сломался под тяжестью сломленного тела, не позволяя тому одуматься. Кусок старой заржавевшей и оледеневшей конструкции полетел вниз, и он за ним не в состоянии самостоятельно вытянуть себя. Лёгкий крик шока, а я уже бегу и прыгаю за ним. Удивляюсь, как ловлю, сжав в объятия, призванные не разлучить водой. Не выкрутившись, шепчу глупость, и сталкиваюсь спиной с поверхностью незамёрзшей реки, вместе с Левиным погружаясь в неё. Мёртвый холод жидкости, навалившейся со всех сторон, давил на голову, отнимал конечности и не позволял расцепить рук. Тела медленно всплывали к поверхности с помощью остатка кислорода в лёгких, но одежда тянула ко дну. Каждая часть тела, каждый его кусок уже замёрз и не подчинялся. Забудь на время об этой боли. Главное – выкарабкаться. Оказавшись головой на воздухе, вобрал кислород, удерживая Левина одной рукой. Второй грёб и прорубал тонкий слой льда. Будь толще – нам бы пришёл каюк. — Л-Левин, — холод отнял прежний голос. Молчит. Сука… До суши… до снега немного. Но руки подводят. Его тело ощутимо тянет вниз… но он не мёртвый груз, он живой. И он, сука, вместе со мной вернётся на чёртову Кириона, и тогда мы вместе потребуем от Тохи должного ужина, и, ради всего святого, поужинаем вместе. Всё будем делать «вместе»! И спасёмся тоже… вместе. В глазах темнеет. Дёрганное движений рукой, заставляет снова окунуться в воду. Нет! Не сейчас. Борьба против стихии, о ней так много говорят? Да, не даёт нормально поднимать ноги и грести рукой. А что поделать? Верно, забить и делать то, что должен. — Бля-я, — тело билось в дрожи, когда я-таки достиг берега, не один. От воды далеко отнести не мог, вообще не мог. Еле потянул Левина, чтобы ноги того, не были в воде, на себя насрать было. И сил не было. А теперь… спать. Упал лицом в снег, что пригревал в районе живота. Ни пальцев, ни рук, ни ног, ни губ, ни носа, ни ушей… ничего не чувствую. Так холодно. Зато я не один… Левин не шевелится. Живи, неудачник. Хотя бы ради меня.