Мне (не) всё равно

POV Жданова Люди – потрясающие существа, что одновременно занимают и первые, и последние места. Они умны и тупы. Гуманны и бесчеловечны. Индивидуальны и посредственны. Любят своё мнение и подчиняются общественному. Перебирать можно до бесконечности, ибо эта тема и конечна, и бесконечна. С новыми терминами придут новые противоречия, что люди создадут себе, чтобы усложнить жизнь, которую хотели облегчить и сделать проще. Каждое нововведение, придуманное человеком или целым обществом, направленное на улучшение благосостояния и личного окружения, обернётся им в противоположную сторону из-за одного ума, которой решит использовать его по-иному назначению, которое никак не предполагали. Возможно, его заложили на бессознательном уровне, и только он смог проявить наружу неприятное свойство. Примерно, как я. Люди считают, что всё, что они получили при рождении, так и должно оставаться на соответствующем уровне и что они умеют пользоваться этим, не задумываясь. Браво, тупее существ не встречал. Животные для выживания используют каждое из своих недоразвитых, по сравнению с человеком, чувств (долго разбирать то, что зрение у кошек в темноте лучше, а у собак – нюх), которые становятся острее, превращаются в идеальное оружие для охоты или для спасения, но человек же выстроил вокруг себя стену, убеждаясь, что никакая опасность ему не грозит в прекрасном демократическом обществе, где мы изолированы от аморальности и прочей чумы современности. Глупо же. И из-за внушённого спокойствия человечество всемирный хрен положило на свои органы чувств. Нормально вижу, и то хорошо, запахи различаю – жаловаться не на что, разделяю хорошее и плохое пение – музыку слушать ещё могу и ладно – этим и ограничивает себя человек, считая, что развитие чувств первой сигнальной системы ничем ему не поможет. И всё неправда. Вторая, конечно же, круче, и ей нужно уметь пользоваться, но пренебрегать первой нельзя, иначе от второй толку будет мало. Лично я выбрал для себя такой образ жизни: изучать всех и каждого, вне зависимости от многочисленных внешних и внутренних факторов, забив на собственные предрассудки и предубеждения, убрав их на хранение и применяя тогда, когда информации получено достаточно; изучать со всех сторон: сначала, безусловно, внешне – оценить рост, вес, подметить каждую мелкую деталь, которую мало кто заметит, осанку, походку, дыхание, моргание, взгляд глаз, положение губ, наличие морщин, мелкие привычки на автоматизме; вторым становится изучение общения – то, как человек ведёт себя на публике, оставшись наедине с кем-либо, лично со мной, его речь, часто используемые слова, слова-паразиты, слова, которых он избегает в употреблении, говор, наличие или отсутствие пришёптывания, смакования, разжёвывания; разглядев многое и дополнительные мелочи, можно перейти ко внутреннему миру – раскрыть его и изничтожить. Другой цели я не преследую. Мне незачем. Только ради унижений других я изменился. Изменил свой характер, привил отсутствие привычек, научился полностью контролировать тело, вплоть до дыхания, да и сердцебиения. Научился не чувствовать страх, научился чувствовать то, что должен чувствовать. Обожаю разыгрывать спектакли, обожаю кульминации, в которых я делаю открытый выход и раскрываю карты… Особенно люблю раскрывать карты. Они думают, как же я догадался, почему-то не понимают, а каждый раз ответ был на поверхности, а они его не видели. Беспомощные, слепые и тупые. От созерцания этого я получаю удовольствие. От понимания того, что они настолько недальновидны, что за собой не подбирают собственного мусора. Они оставляют столько следов, столько отпечатков, что разобрать их невыносимо легко. Тупые… такие тупые. С наслаждением вдохнув холодный воздух, я поднял голову и посмотрел на тёмное небо. Недавно свечерело, а уже ночь… Прекрасная ночь. Многие любят зиму только за то, что можно справить такой глупый праздник как новый год, столько переполоха из-за него, а все «семейный праздник, наступит новый год, новый календарь, новый символ»… приторно и надоедливо. Я люблю зиму даже не за снег, а за холода, которые все проклинают. Люблю мёрзнуть. Потому что боюсь. Держись к страху ближе, и когда-нибудь ты поборешь его. Но я не смог. Ещё не смог. Может, и в будущем не смогу. Это – единственное на что я не могу полагаться. Но это не страшно, нисколько. Не так уж и страшно, что я боюсь, было страшнее, если бы я не понимал самого страха, внушая себе, что я нахожусь в вечной безопасности. Хотя, сейчас, она окружает меня. Хруст снега был слышен вдалеке раньше, сейчас приблизился. Под идущим он глубоко не продавливается, не как подо мной. Слышу, что походка сомнительная. Девушка? Парень? В этом трудно быть уверенным, пока не взглянешь. Этот человек лёгкий. Больше шестидесяти? Или меньше? Погранично. Человек оказался позади меня и остановился. Он смотрит на меня и думает. Интересно, что? Развернуться? Или сделать вид, что не заметил? — Знакомая шапочка, — бесстрашно проговорил голос. Люблю, когда мои ожидания оказываются заниженными. — А ты оказывается любишь за другими повторять, Левин, — я не мог не улыбнуться ему, разворачиваясь на скамейке. Вижу его и хочу улыбаться. Что за ненасытное желание? Оно так тяжело поддаётся контролю, но мне нравится. Нравится распирающее изнутри чувство, что требует проявления в наглой и победной ухмылке. Да, её трудно сдерживать, но сейчас не надо, и я могу её показать. Он уже видел, он уже знает, зачем скрывать в таком случае, пусть наслаждается. Чтобы поприветствовать маловременного одноклассника, встал и рассмотрел его. Он знал, что я это делаю, но держал безразличный взгляд. Он стал другим. Не совершенно, но изменился по сравнению с тем, кого я видел две недели назад. Тогда Левин был крепче, настойчивей, нынче его взгляд почти пустой (он с трудом понимает, где находится? Но не под алкоголем и не наркотой), бездумный, уставший и измученный. Зрачки в меру света сужены. Лицо не опухшее, будто побитое, но на коже ни шрама. Плохо спал, последние недели точно. Синяки под глазами-то стали чернее. Уголки рта опущены, как и прежде, в этом он не изменился. Крылышки носа не вздымаются – не боится. Не вздрагивает, когда я пялюсь на него и щиплю каждую мелочь. Но больше привлекло положение правого плеча – опущено и не симметрично левому. Сама рука слишком глубоко запихана в карман. И всё же взгляд… а мне он нравится. Заметил, мне в нём многое понравилось. Особенно когда увидел, когда Тимур указал на него в мой первый день, в новой школе. «Поверь, он ещё тот неудачник» – сказал он. Но я не видел неудачника, я видел человека, к которому будет трудно подобраться, которого будет трудно вскрыть, потому что он облачён каменной оболочкой, в которой держит содержимое. Важное и страшное для него содержимое. И я понял – я должен его сломать или надломить и получить сухой оргазм. — А тебе нравится подмечать каждую мелочь, — сухой голос, поверхностный и… не могу определить, что именно это. Труднодоступное и припрятанное в глубине. Что-то произошло. Определённо. Какой странный парень, должно быть, у него весёлая жизнь, но я не завидую. Завидовать – обрекать себя на нищету. — Абсолютно каждую, — «особенно в тебе» не хотелось выговаривать. Иногда накрывает лень. Не то чтобы Левин был таким единственным, я встречал подобных, но от них разило скукой и жаждой внимания, которого им так не доставало. Смотреть противно было, поэтому не смотрел. — Помнишь, ты предлагал игру? — как ни в чём не бывало, задал вопрос Левин. Нет интереса, нет хотения, нет ничего. — Конечно. Хочешь провести ещё один раунд? — я и не забывал. Я ещё хочу узнать, почему именно случилось изнасилование, как всё началось, с чего… всё до мельчайших подробностей, детализированных фрагментов. — Нет. Хочу предложить свою. «Хочу» – это слово ему не идёт, потому что не выражает того, что было бы связано с ним. У него нет желаний, нет мечтаний, нет надежды ни на что. — Да? Я не против. И как назовёшь? — Камень-ножницы-бумага. Меня кинули в отбеливатель. — Детская игра, — не удержался и рассмеялся, но он не отреагировал, не раздражился, не надругался над моей реакцией – это как раз про него. — Зато с ней проще определить характер, — я унял смех и прислушался, он собирается что-то поведать. — Ты чаще выбираешь ножницы, — уверенно сказал Левин, — потому что камень обозначает скрытность, — он достал левую руку из кармана и показал сжатый кулак. Почему левая? Правую травмировал? Поранил как-то? Задел? Сломал? — Бумага, — он расправил ладонь, которая дрожала на холоде, — открытость, ножницы же, — Левин оставил два пальца вытянутыми, — притворство и лицемерие. Вроде бы странно, что Левин использует такие слова, но он решил разъяснить символику, приправив демонстрациями. С ним произошло нечто головокружительное, а мне покоя одна рука не даёт. — Что с твоей рукой? — как мальчишка, не удержался от почемуческого вопроса. — Ничего, — вставил лёгкое слово, которое никак не подходило ему. Стоит сказать, чтобы перестал так говорить, а то я опять начну в нём разочаровываться. — Так ты согласен? На игру? Показать фигуру и мысленного подтекста не вложить. — Ладно. Левин оставил левую руку, я же вытянул свою. И что использовать? Он намеренно рассказал о значениях? Возможно. Дохлый ход. Я – лицемер и притворщик. Предполагает, что я буду использовать ножницы? Тогда он возьмётся за камень, что ему подойдёт. Но если всё пройдёт по такой цепочке, я проиграю. Разбавив мысли ненужными размышлениями, я решил взяться за камень. Если рассмотреть первую партию, ножницы и камень, то он поймёт, что я поднимусь выше и решу использовать бумагу, чтобы накрыть камень, а отсюда вытекает, что ему выгоднее пользоваться ножницами. Может, моя реакция про детскую игру притупила в нём протекающие размышления? По мне видно, что я не отношусь к ней серьёзно, так что и мне проще использовать камень, а ему свою уловку. — Раз-два, — мы два раза качнули закрытыми руками и на третий раз показали выбранные символы. Почему бумага? Ладонь Левина была раскрыта, моя же зажата. Блин. Ну и ладно. — Ты проиграл, — ему не нужно было утверждать, и так видно, но он сделал это. Причина? — Не понимаешь, да? Но это детская игра, и всё просто. Я, в отличие от тебя, как на ладони. А тебе, видимо, есть что скрывать, — посмотрел на мою руку. — Но ты ведь сказал, что я буду использовать ножницы. — Так ты же притворщик, а притворщику не обязательно притворяться им же, когда есть возможность показать истинного себя, чтобы никто не понял. Удар в сплетение. Наглый и резкий. — Говори, что хочешь, — задело. — А может, всё же скажешь, что с твоей рукой, — мне проще сменить тему. — Ничего, — повторил отдалённо он. — То есть, — Левин аккуратно достал руку из кармана, — как что-то может происходить с тем, чего больше нет? — риторический вопрос, конечно. Правая рука отсечена по кисть и перебинтована. Ампутация? И каким же образом? — Жаль, больше времени на разговор с тобой у меня нет, — Левин развернулся в сторону, откуда пришёл. — Удачного тебе дня, — опять повторил мои слова, не вкладывая сарказма. — И можешь подумать об этом, — Левин поднял правую руку, опустил и левой продемонстрировал три знака, уходя в своём направлении. Левин. Вообще, странная фамилия. Она же не русская. Но, возможно, ото Льва, что мало верится. Кажется чем-то немецким, но и здесь я могу ошибаться. Пробить в сети и найти… Мне есть что скрывать? Да, есть. И я это знаю, и Левин это знает, и каждый это знает, но не подозревает. Я был о себе лучшего мнения, и зря. Противно разочаровываться в том, что ты вознёс в своих глазах. Зимний ветер укутал в терпкие объятия, принуждая бояться, но я не опустил головы, не поднял плечи, не выгорбил спину. Я никогда не забуду того, что должен забыть, потому что о страхе нужно помнить всегда. Иначе – он сожрёт, подобравшись незаметно. А если ты помнишь о нём, видишь его и чувствуешь, то никогда не упустишь. Я буду следить за своими страхами, пока они поджидают меня.