Прекрасное ужасно

1. Со всех сторон давит сырая земля. Сколько времени я в этой душной темноте? Нутро раздирает жажда. Хочется есть, пить, но больше всего – дышать. Кислорода достаточно, чтобы не задохнуться, но не хватает, чтобы вдохнуть полной грудью, да это и физически невозможно в таком тесном пространстве. Все тело затекло, оцепенело от холода. Я чувствую лишь свою правую руку и немного плечи со спиной, остальное словно не мое. Голова склонена к поджатым к груди коленям, затылок упирается в потолок, плечи сдавлены стенами. Я чувствую, как по мне ползет какое-то насекомое, где-то капает вода; я слышу ее тихие звонкие удары. Если бы я мог дотянуться до этих прохладных капель! Я похоронен заживо? Неужели я мертв? Или просто умираю? Так страшно умирать. Очень страшно. Вдруг я слышу странный скрежет. Кто-то царапается в стену. Тихо осыпается земля. Я ничего не вижу во мраке, но слышу, как будто кто-то вынимает кирпич из кладки. Это именно так! Легкие защемило от надежды и слабого потока свежего воздуха. Глаза тут же заслезились от проникшего в небольшое отверстие света. Рука сама тянется к нему, пальцы достают до краешка, но они так слабы. Эту слабость я вижу и чувствую. Почти не могу шевельнуть ни одной фалангой, сами они – кости, обтянутые серой грязной кожей. Но я не под землей, я не в непроходимых катакомбах, меня можно спасти! И мне хочется кричать, плакать от счастья, что кто-то меня сейчас вытащит отсюда. Но связки будто надрезаны и не издают ни звука, а глаза не способны проронить и капли, как выжатая и высушенная ягода. Даже рука не тянется вперед, к свету, а бессильно касается края. – Эта крыса еще жива? – слышу голос с той стороны. Голос такой, как будто это произносит орк, да и сама речь по выговору схожа с черным наречием. Но мне нет разницы, я понимаю все. – Судя по вони… – звук воздуха, втягиваемого через ноздри, кто-то нюхает его, – сдохла! – я слышу противное гоготание двух голосов. Противный всхлипывающий смех. – Сейчас проверим, – весело проговаривает орк, или тролль, мне без разницы. В узкую щель аккуратно заглядывает край металлической тарелки с водой! Непреодолимая жажда зажигает каждый мускул моего изможденного тела одним единственным инстинктом насыщения. Я схватываю край тарелки и тяну на себя. Но мне ее не отдают, тарелка дергается обратно, расплескивая живительную жидкость попусту. Я пытаюсь дотянуться губами до маняще отсвечивающей глади, но не могу, прорезь в стене слишком далеко. За стеной смеются. – Эй, великий и ужасный король Лихолесский, ты чего, еще не окочурился? Сдох бы да не мучил ни себя, ни нас. А то приказ, видите ли, не дать тебе от жажды помереть. – Ты не жрал уже почти шесть недель, а все еще жив? Ты там что, сам себя жрешь, что ли? – доносятся до меня слова с той стороны, где есть воздух, свет, вода и еда! При мысли об этом всем на глаза наворачиваются слезы. Сухие слезы. В моем организме, наверно, не осталось лишней влаги на них. Под хриплое гоготание с той стороны я опускаю взор на свои руки и ноги, которые сейчас могу видеть. Ненадолго, но могу. И к своему ужасу обнаруживаю, что смешливая догадка голоса за стеной является правдой. Свет, падающий из узкого окошка, облизывает обглоданные руки и изувеченные колени. Левая рука почти полностью лишена мяса до самого локтя – куда смог дотянуться. Из правой вырвано несколько кусков зубами; ею я пока могу шевелить, что потерянно для второй руки. На пальцах не осталось ногтей, наверное, они навсегда врезались в стены моей камеры. Ноги тоже изувечены, правая обглодана почти до кости. Раны темнеют, гниют, в них завелись личинки, нашедшие начало своей жизни в умирающем теле и безмятежно копошащиеся в нем. Что же это? Я сошел с ума? Это попытка убить себя или наесться? Я не могу отвести взгляд от гипнотического танца белесых червячков в своем колене. Они такие большие, полные, сытные… Закрыв глаза, я облизываю обнаженное мясо, высасываю полных белка насекомых, слизываю их. С наслаждением пережевываю, смакуя их почти безвкусную сущность. – Ты воду брать будешь? Труп живучий! – они не видят меня, проем слишком узкий, и он занят блюдом. Они не видят, что со мной происходит, во что я превратился. Значит, я здесь замурован, чтобы умереть? Они даже дают мне воду, чтобы я умирал как можно дольше. И я остаюсь жив. Зачем? Меня охватывает бессильная злоба. Мне не ясно, почему со мной все это происходит. Почему я заживо гнию в этой стене? – Эй, хватит мычать! Мычать? И в самом деле, я задаюсь этими вопросами вслух, но воспроизвожу лишь жалкое мычание. – Языка то нет. Псам скормили твой длинный поганый язык! Забыл что ли? Пей скорее! Тарелку толкают глубже. Теперь, наверное, не держат, и ее можно взять. Не тарелку, миску с водой. Да, верно, я растерял всю свою человечность. Должен умереть. Как бы я не хотел пить, правая рука сама толкает подачку назад, и я слышу, как звякает металл о каменный пол. Орки ругаются. – Все, собака, сдыхай! – последнее, что я слышу, прежде чем меня снова поглощает тьма. Со мной остается лишь пустая безысходность и страх. Мне даже не больно. Онемевшее тело не болит. Только правая рука, которая еще двигается, она побаливает. Теперь я знаю, почему. Как такое со мной могло произойти? Я не помню начало этого кошмара. Словно ничего не было до этого момента. Я – король Лихолесья… Т… Тр… мое имя… Я плачу без слез. Зачем мне вообще нужны глаза? Если… Моя безумная идея кажется мне единственным шансом спастись. Понятие о спасении в каждом случае свое. В моем случае оно заключается в смерти. Если мне хватит сил, я смогу сделать это. Пальцы правой руки касаются глаза под вздрагивающим веком. Я открываю глаз, и средний палец надавливает на внутренний край. Еще, сильнее, чувствуя сопротивление упругой сферы, плотно сидящей в глазнице. Кажется, я почти смеюсь. В самом деле, схожу с ума. Ведь я просто-напросто причиню себе страшную боль, но так и останусь в этом склепе, в этом теле! Но продолжаю начатое. Выдох. Пауза. И вместе со вздохом одно стремительное движение, и палец окунается в череп, выталкивает бесполезное око. Я кричу, почти ликую, и плачу от какого-то безумного счастья кровью. Горячей, быстрой, текущей по щеке. Она стекает на ноги со склоненного к ним лица. Стекает к распахнутым в безумном смехе губам. И я тут же тянусь ко второму глазу. Меня охватывает настоящий азарт к саморазрушению. Это нужно делать быстро, без передышек, иначе потеряется его молниеносная суть. И в моих пальцах оказывается второй глаз. Я кричу и надавливаю на скользкий шар, он лопается, и по пальцам стекает теплая жидкость. Вместе с ним лопается и тьма. Стремительно утекает в никуда. Я вместе с ним. 2. В темной пещере пусто. Сюда не проникает свет, ничего здесь никогда не касались солнечные лучи. Отсюда веет холодом и неясной тревогой. Под ногами хрустят черепа мелких животных, иногда попадаются крылья летучих мышей; некоторые из них ещё свежие, они рвутся в клочья под треск костей. Шуршат хвостами крысы, они же издают изредка писк, а мне кажется, что это во мне самом медленно рвутся все нити души. Сильно натянутые, они не выдерживают напряжения и лопаются, отдаваясь болью под левой лопаткой. Неожиданно появляется пещерное озеро, и вода в нем почему-то журчит, словно кто-то или что-то плывет в ней, изредка выныривая наружу. Изумлённо округлив глаза, подхожу ближе, и, наклонившись, касаюсь воды ладонью. Холодно. Под пальцами оказывается что-то скользкое. То ли слизь, то ли грязь... Брезгливо вытираю руку о камзол и некоторое время зачем-то смотрю на ладонь, потом перевожу взгляд на озеро. Что-то в нем неспокойно. Словно чудовище, чей сон внезапно потревожили. Судорожно хватаюсь за пояс, желая нащупать ножны с кинжалом, но там пусто. Позвоночника словно касается что-то ледяное, и меня пробирает невольная дрожь. Нервно сглатываю и вздыхаю, не отходя далеко от воды. Что-то касается лодыжки почти нежно, а потом резко сжимает и тащит. Не удержав равновесия, падаю в озеро и чувствую, как меня тянут ещё глубже. Обжигающая холодом вода попадает в рот и нос; кашляю, уже не чувствуя ног, и вскоре начинаю захлебываться, бездумно размахивая руками. Меня тут же поднимают над озерной гладью. Из цепких щупалец, уже обвивших тело, не вырваться, пока они скользят по телу и почему-то стаскивают одежду. Вскоре кожей ощущаю покрытые слизью конечности, извивающиеся, и, кажется, неумело пытающиеся ласкать. Кровь, прихлынувшая к голове, начинает давить, и от этого я почти перестаю чувствовать что-либо; едва осознаю, что меня подхватывают за запястья и отпускают ноги. В глазах медленно проясняется, голова уже не кажется слишком тяжёлой, и я вижу несколько длинных отростков, касающихся моего тела. Они холодные, но обжигают, подобно огню, и я невольно приоткрываю рот, тяжело дыша. Щупальца ползут по бедрам, раздвигают ноги; самое тонкое двигается по члену, немедленно возбуждая. Не понимаю, что со мной происходит, но, кажется, этого и не нужно. Я не могу даже пошевелиться против воли существа, крепко сжимающего меня длинными скользкими отростками. Один щупалец проникает внутрь, медленно, его конец проходит глубже, дальше, чем нужно бы, но пока что не больно – щупалец просто слишком тонкий, чтобы причинять боль. К нему присоединяется второй. Не сразу, только когда первый немного выходит. Меня словно резко бьют по лицу. Боль, охватившая тело при проникновении второго отростка, разрастается, уже не чувствуется в одном месте, и мне начинает казаться, что щупальца вот-вот достанут внутренности, стоит им только сильнее надавить и ухватить. На ключицах слизь. Отросток проходится по кадыку, но я никак не реагирую, только нервно и тяжело дышу, почему-то стараясь сдерживать слёзы, грозившие брызнуть из глаз. Щупалец скользит по затылку, обхватывает шею и слегка сжимает, словно играется, забавляет себя дрожью, пробившей моё тело. Через пару секунд шею сжимают сильнее уже несколько конечностей, они смыкаются, переплетаются жутковатым узором, который я не могу, да и не хочу видеть. В приоткрытый рот пробирается новый отросток. Глубже, глубже, чувствуя горячее горло, из которого рвутся всхлипы и рваные стоны боли. Второй и сразу третий щупалец, а больше не поместится. Они движутся дальше, скользят по дыхательным путям, вызывая рвоту, которая не может пройти через горло. Чувствую её кислоту так же, как чувствую, что отростки почти встретились в моём теле. Изо всех сил сжимаю губами щупальца, не имея возможности как-то сопротивляться, потому что руки и ноги скованны. Они обвивают меня всего, словно змеи, касаются вскоре живота и давят, отчего ещё хуже. Давлюсь собственной рвотой, пока самый толстый отросток сжимает живот, а другие – держат бедра и плечи. Слизь уже на всем теле, внутри – тоже, если там ещё ничего не разорвалось, что вряд ли. Рвота, вырывающаяся со сбитым кашлем, красная, вместе с ней выходят кусочки мяса, тут же падающие в воду подо мной. Щупальца резко выходят из горла, отчего ранее сдерживаемые слёзы брызжут из глаз, а рвотные массы, прокатываясь горько-кислой волной, свободно покидают истерзанные желудок и пищевод. Блевотина на спутанных волосах, на лице, подо мной, даже на отростках, и без того красных. Один из них сжимает что-то, явно только что вырванное из тела. Становится ещё больнее. Конечности выскальзывают почти полностью, только один отросток, наиболее тонкий, поглаживает стенки кишки, словно надеясь утешить. С огромным трудом глотаю собственные слёзы, кашляю и выплевываю что-то небольшое, что раньше принадлежало моему организму. Тело обмякло и почти не слушается, недалеко до спасительного обморока, а там – и смерти. Закрываю глаза, почти проваливаясь во мрак, когда меня вдруг резко начинают трясти, как игрушку, крепко сжимая в районе поясницы, а затем полностью окунают в озеро, и я снова захлебываюсь водой. Пытаюсь выплыть, но меня держат мёртвой хваткой, а воды в лёгких становится слишком много. Воздух заканчивается, снова начинаю обмякать, но на грани сознания чувствую, как сильные щупальца разрывают кишки, через них – живот, и что-то падает из грудной клетки. Боль почти не чувствуется, но сквозь полуопущенные веки я ясно вижу, как отростки вырывают желудок, потом лёгкие. И проваливаюсь в спасительную темноту. 3. Я открываю глаза, но или ослеп, или тьма вокруг слишком густая, чтобы видеть что-либо. Голова раскалывается, все тело ноет. Кожу стягивает высохшая пленка слизи. Щека, грудь, ладони - все тело будто прилипло к склизкой грязи, скрывшей пол, на котором я лежу. Будто это даже не пол, а дно болота. Пытаюсь подняться, но руки разъезжаются в стороны. Сесть на колени мне удается с трудом. Нащупываю дрожащей рукой стену, она тоже покрыта чем-то илистым. Неуверенно поднимаюсь, но тут же падаю. Устоять на ногах, когда все тело сковывает холод, страх и слабость, в полном мраке на скользком полу не так уж просто. Упор на ладони в пол. Жижа под пальцами расползается, руки в ней утопают. Может, это просто грязь? Но запах... нет, вонь, говорит, что это не просто грязь. Я чую смрад трупного разложения. Предположить об его источнике не решаюсь. Сейчас первая задача – подняться на ноги. Ползти мне совершенно неохота. Медленно, но мне удается подняться. Обеими ладонями я прислоняюсь к стене, пытаясь отдышаться. Если бы здесь было чем дышать! Кажется, в легкие вливается вязкая смрадная тьма, а никак не кислород. Я ощупываю свое тело, не обнаруживаю на нем никаких повреждений, как, впрочем, и одежды, лишь только грязь. Убираю с лица измазанные слизью волосы назад, там они слипаются в подобие хвоста. И на ощупь шагаю в темноте, осторожно вымеряя каждый шаг. Сколько я так иду, не ясно. Через какое-то время рука нащупывает изгиб, или это просто неровность? Чтобы убедиться, я обеими руками ощупываю стену и понимаю, что здесь в самом деле поворот. Только я заглядываю за угол, как глаза мои выхватывают из мрака какой-то свал мусора, кое-как освещенный из прорехи в стене. Сердце начинает биться быстрее. К этому источнику света хочется бежать. Но я сдерживаю шаг, ведь мне по-прежнему не различим пол, а там может быть любой сюрприз, от ямы до битого стекла. Подойдя к горе мусора, за которой расположено окошко, я начинаю разгребать мешающий хлам, чтобы подобраться поближе. Но к своему ужасу понимаю, что я копаюсь в человеческих костях. Резко отступаю назад и тупо пялюсь на еле различимый в тусклых лучах череп, покрытый остатками иссохшей плоти. Беру его обеими руками. Вглядываюсь в пустые глазницы, как будто так могу увидеть, кем он был. К горлу подступает ком. Я роняю череп, и он глухо падает на гору истлевших останков. Окно чуть выше завала, мне приходится подниматься по мертвецам. Голые ступни проваливаются в сырую мякоть смерти. Ноги режутся о сколы костей. Подобравшись к проходу, мне приходится оттащить в сторону пару сухих трупов в обветшалом тряпье. В окошке я обнаруживаю светящийся кристалл. Я кидаю его чуть дальше и обнаруживаю, что впереди меня ждет узкий туннель. Выхода нет. Я вскарабкиваюсь в него и ползу на локтях. На плечи давят склизкие стены. Чувствую себя слизняком, которому приходится всем телом перебирать под собой, чтобы пробираться вперед. Кристалл в моей правой руке не желает освещать ничего, кроме узкого туннеля, блестящего черной глянцевой грязью. От тесноты дышать еще труднее. А эти стены все не кончаются. Безумно хочется выбраться, увидеть свет, дышать чистым воздухом! Кажется, будто я уже несколько лет ползу по этому лазу. Даже кристалл начинает гаснуть. Сначала его свет просто тускнел, а теперь освещает только пальцы руки, в которой я его держу. Когда и этого света не остается, я обессиленно опускаю голову на руки. Слезы текут сами собой. Позади тьма, впереди тоже она. Бесконечная, кромешная, бесспорная владычица всех этих стен и грязи. В её власти и я сам, со всеми своими страхами и болью. Сдаться и остаться здесь. Где здесь? Где?! Нет, так нельзя. Пока можно двигаться вперед, нужно это делать. И я снова ползу. Загребаю пальцами грязь, отталкиваюсь от узких стен, вдыхаю пропитанный безысходностью воздух, но стремлюсь вперед. Пока не наталкиваюсь на стену. Как ошпаренная кипятком собака скулит, забившись в угол, так и я сейчас скулю, снова опуская на руки лоб. Невероятно. Тупик! Что делать теперь? Ползти назад? Или искать иной выход? Ударяю кулаком стену перед собой. Слабый жалкий отчаянный удар. И в этот момент пространство подо мной обрушивается, и я падаю вместе с ним в пустоту. Оно принимает меня в свои жесткие склизкие ладони, оглушая грохотом обрушивающегося камня. Странно, что меня не завалило. Пару секунд я лежу распластанный на полу, пытаясь прийти в себя. Кое-как поднимаюсь на четвереньки и затем сажусь на колени. Меня шатает и мутит, перед глазами все плывет, как если смотреть сквозь раскаленный воздух. Но я не во мраке, это уже хорошая новость. И дышать здесь чуть легче. Четыре стены вокруг как будто вырезаны в сырой глине. Под ногами грязь пересохшего болота. Вокруг нет обломков туннеля, вместе с которым я провалился сюда. Более того, в потолке нет никакой дыры. И откуда проникает тусклый свет, не понятно. Здесь нет ни окон, ни дверей. Нет выхода! Я будто замурован в четырех стенах. Хочется облокотиться спиной об холодную скользкую стену и стечь по ней на пол. Сесть и сидеть так, уставившись немигающим взглядом в противоположную стену. Вдруг снова произойдет чудо и пол провалится, и я окажусь в другом месте? О чем я только думаю? Касаюсь лопатками грязной стены и прячу лицо в ладонях. Сдавайся или борись, это не играет роли. Можно лишь упиваться собственной ничтожностью. Лечь набок, прижать к груди колени, крепко обнять их и закрыть глаза, представляя, что нет не только этого места, но и меня самого. Это место... Где я?! Ведь я понятия не имею, где нахожусь и как сюда попал. Как вообще я мог очутиться здесь? Лишь только этот вопрос заставляет меня не унывать окончательно, держаться на плаву в этой топи бессмыслицы. Абсурдность происходящего злит меня. Стены хочется крушить, глухую тишину разорвать криком, а мерзкий пол под ногами растоптать! И только я набираю воздух в легкие, чтобы закричать, не думая, что именно, это не важно, как тут же в стене передо мной как по волшебству образуется дверной проем. Мой крик воплощается в нервный удивленный смех. Опасливо оглянувшись по сторонам – больше ничего не изменилось – я ступаю к проходу. За ним виднеется тускло освещённый коридор. Он узкий, потолок тонет в темноте, и кажется, что его вовсе нет. Грязь почти полностью скрывает ступни. Каждый шаг омерзительно чавкает. По стенам неторопливо стекает, пузырясь, черная жижа. Иногда она капает сверху. Одна такая капля попадает мне на щеку, и без того грязную. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, вряд ли делая этим лучше. Слева неожиданно загорается оконный проем. Уверен, его не было, а сейчас свет оттуда льется яркий и ровный. Я заглядываю в окно, дотрагиваясь дрожащей от волнения рукой до невидимой преграды. Преграда говорит «смотри, но не трогай». Через нее не пролезть. Дыхание не оставляет на ней следа, это вовсе не стекло. За окошком я вижу небольшую комнату. Голый каменный пол, свисающую с потолка цепь, больше ничего нет. На пару секунд свет гаснет, а когда загорается, посередине комнаты висит на той самой цепи вверх ногами мужчина. Черты лица толком не разобрать из-за кляпа, огромным черным яблоком впившегося в его рот и растянувшего щеки широкими ремешками. Форма ушей красноречиво дает понять, что он – эльф. Цепь держит его за ноги, сильно сдавливая в щиколотках и явно причиняя боль. Все его тело напряженно и взмокло так, словно он висит в такой позе уже пару часов. С кляпа стекает слюна, и наверное под ним была бы лужа, если бы пол не закрыла волна медных волос. Руки его связаны за спиной. От напряжения вздулись вены, а пальцы рук побагровели от тугих веревок. Он абсолютно наг. Взору ничего не мешает разглядывать гармонично сложенное тело, столь беззащитное в своем ущемленном положении. И какой бы зверской не казалась картина, я наблюдаю ее с толикой восхищения или даже наслаждения, как если бы созерцал произведение искусства. Мне даже лень пытаться привести свои мысли в правильное русло и увидеть картину не как эротическую, а как садистскую и неправильную. Свет гаснет на мгновение и включается вновь, показывая новых действующих лиц. В отличии от узника, они в самом деле могут и будут действовать. Жертва протестующе мычит, жалобно и даже смешно. Дергается, раскачиваясь в воздухе. У двух мужчин, таких же эльфов, в руках плети. И когда первый удар звонко ложится на напряженный торс рыжеволосого, во мне словно удовлетворяется некое ожидание. Словно я так и хотел, чтобы его сейчас высекли. Не сильно. Кожа лишь покраснела, даже крови нет. Но пленник реагирует так, будто с него слезла полоска кожи. Черноволосый эльф, от чьей руки в путах сильнее забился мужчина, разглядывает свою жертву с надменным интересом. Делает шаг назад и снова заносит руку для удара. Черный хвост жалит бледную кожу, опоясывая торс, как змея. Тело выгибается, сквозь кляп раздается скулеж. Змея медленно сползает, оттягиваемая рукой палача. На этот раз след наливается каплями крови. Жертва тяжело дышит, закрывает глаза. Видно, что эльф пытается взять себя в руки, совладать со своими эмоциями. Но его выбивает из колеи нежное прикосновение второго мужчины. Такого же черноволосого, как и первый. Высокий, элегантный, статный. Он плавно оглаживает бедро, любуясь нежной кожей как шикарным полотном, расшитым драгоценными камнями. Но здесь не хватает рисунка. Бледные губы растягиваются в кровожадной улыбке, он встречается взглядом с палачом и отходит, позволяя жаркому поцелую безжалостной плети снова окутать своего возлюбленного. Он стонет через кляп. Плеть медленно соскальзывает, не желая расставаться с только что обретенным супругом, оставляя солоновато-красный след своей любви. И мучитель, чьи руки свободны от орудия наказания, касается этого следа языком. Лижет тонкую кожу, обтянувшую ребра несчастного, чьи мучения кажутся неприлично сладострастными. Особенно если не упускать одну важную деталь, которой как раз касается рука брюнета и обхватывает, вынуждая жертву забиться вновь, как от очень сильного удара. Мои уши хотят слышать не заглушенное кляпом мычание, а голос. Чтобы его дыхание наполнило эту крохотную комнату, а стон полился патокой по стенам. Словно слыша мои мысли, мучитель с плетью подходит к узнику и нагибается, щелкая замочком ремешка. Кляп падает, повисая на одном ремне. За ним тянется вязкая слюна, а рот так и остается широко открытым. Первым делом жертва глотает воздух, и лишь потом высвобождает стон. Он окатывает мое тело мурашками и трепетной прохладой. Не могу оторвать глаз от происходящего и, кажется, сам забываю дышать. Брюнет, расстегнувший кляп, поднимается. Напротив его лица оказывается возбужденный фаллос, и он незатейливо касается его губами. Снизу вверх вдоль затвердевшей плоти, и кончиком языка по темным извилистым венам. А сзади мужчина целует бедро и ягодицы, лаская руками живот и грудь, задевая соски. Вися вверх ногами, рыжеволосый вздрагивает от каждого прикосновения, как от удара. И стонет, словно его пронзают иглами, болезненно, но до пошлого сладострастно. Его член без сопротивления оказывается в плену искушенного рта. Там с ним играют языком, смакуют, втягивая так, что губы касаются мягкого кружева волос. Зубы угрожающе задевают податливую плоть, но не ранят, а лишь усиливают наслаждение. Доводят до исступления, стягивающего спазмом низ живота. Между двух ласк жертва бьется навису, запрокидывая голову в стоне, спирающем дыхание. Вздрагивает, судорожно хватая воздух ртом, и в этот миг неожиданно гаснет свет. Вместе с ним прерывается стон. Еще недолго я стою, глядя в черное окошко, но ничего не происходит. Но дальше по коридору загорается следующее окно. Отлипнув от того, где представление оборвалось, я иду к новому свету. Иду вдоль стены, опираясь о нее рукой и чувствуя, как между пальцами ног просачивается грязь. Дойдя до окна, я встаю напротив, глядя в пустоту. Вспыхивает яркий свет. Я закрываю глаза, а когда поднимаю веки, вижу двух светловолосых эльфов. Они стоят на коленях. Их запястья примотаны к щиколоткам. Один упирается в пол лбом, второй щекой. Во ртах кляпы, похожие просто на палку, которую они держат в зубах на манер собак. Я наблюдаю, чувствуя циничный интерес. Больше никаких эмоций происходящее не вызывает. Свет на мгновение гаснет. Включается, и на сцене оказывается два орка. Они стоят над своими жертвами с ощущением полной безнаказанной власти. А связанные выказывают свою панику и страх, мыча и дергаясь. Такая же реакция была и у жертвы в предыдущем окне. Интересно, тут кончится все так же? Но как это возможно? Никогда не представлял связи с орком. Но слышал, что они насилуют пленников. Им все равно, мужчина или женщина. Просто насилуют, убивают и могут даже сожрать. Один орк пинает связанного, и тот падает на бок. Он переворачивает его на спину и, смакую собственную власть, ставит ногу ему на промежность. Эльф кричит. С таким кляпом это именно крик, а не мычание, он лишь сказать не дает. А стонать и кричать можно, как и пускать слюни. У него весь подбородок мокрый от слюны. Орк смеется. Эльф бессилен. Тяжелая нога давит сильнее, но тут же отступает. И пинает жертву, чтобы та снова оказалась на боку. Ставит в исходную позицию. Второй эльф лишь наблюдал все это, как и орк. Но его та же участь не ждала. Его мучитель пристраивается сзади, предварительно развернув его так, чтобы мне было видно как можно больше. Работают все-таки на публику, значит, знают о моем присутствии! Но эта мысль меня не задевает. Я продолжаю смотреть. Орк кладет лапу на оголенный зад и ощупывает его.. Я отчетливо вижу колечко мышц, в которое безо всяких церемоний проникает толстый палец. Эльф дергается, но деваться ему некуда. Приходится терпеть и принимать в себя. Палец проникает глубже без последствий для жертвы. Но видно, как напряжен парень. Он жалобно поскуливает, вот только от этого звука даже у меня просыпается желание рявкнуть на него «заткнись!» и сделать больнее. Орк резко вынимает палец, и по комнате разносится оглушительный звон – он шлепнул эльфа по ягодице, оставив красный след огромной длани. Тот умолкает. Второй орк смеется и отвязывает руки своего пленника. За волосы поднимает его голову, заставляя встать на коленях прямо. И теперь я вижу, что не смотря на плачевное положение и видимость насилия, у него неслабая эрекция. Странно это. Играть жертву, изображать страдания и при этом получать удовольствие. Или не странно. В любом случае, интересно и волнительно. Второго эльфа так же развязывают и ставят ближе к первому. Орки пододвигают их ближе, как кукол. Прижимают друг к другу. Руки пленников остаются за спиной, они стоят на коленях. Но принимаются целоваться. Порывисто, постоянно меняя положение головы, неугомонно ища то, при котором поцелуй будет глубже и жарче. Орки держат их за волосы, гадко ухмыляясь. И жмут все плотнее. Одного эльфа разворачивают спиной ко второму и ставят раком. Того самого, в чей сфинктер успел проникнуть палец. Теперь к нему толкают лицо, чтобы его влажные от поцелуя губы накрыли крошечное отверстие. Накрывают. Он жадно начинает вылизывать чувствительный сфинктер, словно ему нет разницы между ним и ртом. Орк, который подставил своего эльфа для ласки, наклоняется к спине своей игрушки и проводит широким языком по взмокшей коже. От этого вида у меня у самого по спине пробегают мурашки. Я невольно вздрагиваю, словно ощущая это прикосновение. Влажный язык на лопатках. Дальше, к пояснице, в ложбинку копчика. Щекотливо и сладко. Я облизываю пересохшие губы. Почему-то чувствую привкус крови. Эльф, усердно вылизывающий своего собрата, спускается чуть ниже и обсасывает податливую кожу яичек. Подцепляет языком и полностью всасывает в рот. Но его вольность предотвращает орк – хозяин. Он грубо поднимает его голову за волосы и заглядывает в лицо. Плюет, довольно скалится, наблюдая, как густая слюна стекает по искореженным отвращением губам. Пальцы стягивают спутанные светлые волосы так, что, кажется, сейчас стащат скальп. Орк наклоняет голову эльфа, открывая себе лакомый кусок шеи. По-звериному лижет, смахивая языком капельки соленного пота. Здесь жарко даже мне. Эльф дышит тяжело, он возбужден и крайне зол на своего повелителя за прерванное наслаждение. Он скалится на хищную морду и стонет, когда орочьи зубы впиваются в плечо. Брызжет кровь. Течет по груди. Рот эльфа широко распахнут, но он молчит. А второй, видя эту картину, начинает истерично смеяться. Орк, владеющий им, позволяет ему подняться, даже помогая в этом, и припасть губами к окровавленной коже. Истекающего кровью держат почти на расстоянии, чтобы не мешать действу, чтобы не мешать смотреть. Второй эльф жадно слизывает кровь, пачкая своё лицо и волосы. Он в экстазе закрывает глаза и стонет, пока жертва тяжело дышит, терпя пульсирующую боль. Но недолго ему дают вольничать. Хозяин толкает его, утыкая лицом в пол, прямо между ног, которые побагровели от стекшей с плеча крови. Орк, держа своего эльфа согнутым, тянется к тому, что ранен, и обильно смазывает свою руку кровью. Даже пытается засунуть ее в рваную рану, от чего эльф корчится, но так и не кричит. Стоит отметить, что его эрекция до сих пор не спала. Может быть, и эта боль доставляет ему удовольствие? Смочив лапу кровью, орк отправляет ее к ягодицам сложенного пополам эльфа. Пара коротких поглаживающих движений, но следующее действие заставляет пленника сдавленно кричать. Орк вонзил в несчастное нутро чуть ли не всю пятерню, отчего крови на его руке стало еще больше. Сколько же силы в этих лапах, чтобы так рвать чужое тело? Жертва захлебывается криком. Зато второй эльф смотрит на происходящее с нездоровым блеском в глазах и странной улыбкой. Ему нравится эта экзекуция. Смотреть на нее. Но и его самого наклоняют, и он меняется в лице. Теперь он насторожен в напряженном ожидании. И участь его не легче – орк прицеливается ему между ягодиц огромным, налитым… даже слово не подобрать, честно. Странно, что он не попадался на глаза раньше, может, его скрывала набедренная повязка? Но такое просто так не скроешь… Хотя, если честно, мне все равно. И я с садистским интересом продолжаю наблюдать, как этот орк, так же, как и первый, смазывает кровью свое орудие пытки. Он макает лапу в разорванное мясо, побуждая кровотечение возобновиться, и обильно сдабривает ею свой член. Полюбовно смазывает мягкими движениями головку. Так нежно, с таким лицом, словно он натирает ароматным маслом хрупкое тело юной невесты. И, предвкушающее улыбаясь, надавливает головкой на узкий вход. Эльф кричит. Мне не верится, что оно может как-то погрузиться внутрь. Это все равно, что в ноздрю запихивать яблоко. Но процесс идет. Эльф кричит. Орк хватает его за подбородок окровавленной пятерней. Крепко сжимает нижнюю челюсть, его пальцы оказываются во рту, и эльф сдавливает их зубами. Насильник не замечает этого. Он увлечен, он овладевает. Долго, мучительно, но погружается внутрь. Второй орк наблюдает, сияя азартом. Не глядя орудует рукой в теле своего любимца. Четыре пальца по самую ладонь погружаются в беззащитное тело уже без преград. Они грязны от крови, и не только. Мне становится противно. Но все равно интересно. Член орка наконец погружается полностью. Эльф не кричит. Его пустые глаза широко распахнуты, как и рот, из которого забыли вытащить грязную ладонь. Он дышит через раз. Орк выпрямляет его и прижимает к себе. Откидывает его голову себе на плечо почти заботливо. Двигается плавно, выворачивая нежное нутро. А тот, что изведал всё изнутри своей рукой, вынимает из-за пояса ятаган. Убирает руку и сначала вставляет туда эфес оружия. Это оказывается неинтересно и просто. Он поднимает взгляд на пользующегося обмякшим телом орка и, кажется, отвергает идею приняться за то же самое. Его морда вспыхивает озарением. У него появилась хорошая мысль. Он вставляет ятаган другой стороной, впивая смертельное острие в развороченную плоть. Эльф кричит, кровь льется. А орк выполняет простые движения рукой, приводя в действо ужасную машину смерти. Второй рукой он поднимает голову эльфа за волосы, выпрямляет его, чтобы он тоже прижался спиной к его груди. Глаза жертвы зажмурены, лицо перекошено болью. Из его живота вырывается наружу потемневший от крови кончик острия. Лицо второй жертвы повернуто в мою сторону. Орк продолжает его трахать, заодно смеясь над задумкой своего друга. Взгляд эльфа мутный, словно он пьян. Но на мгновение приобретает осмысленность и фокусируется на мне. Я встречаюсь с ним взглядом и отталкиваюсь от зеркала, словно от раскаленного железа. В этот момент свет гаснет. Мои руки и ноги трясутся. Меня знобит, даже хочется кричать или реветь. Меня разрывают на части множество эмоций. Паника и ужас здесь даже не на первом месте. Больше всего – непонимания. Я не понимаю ни происходящее, ни самого себя. Ведь мне нравилось то, что я вижу. Как такое возможно? Я возбужден?! Как я отвратителен! Просто не верится. С таким интересом и восторгом наблюдать насилие и смерть! Я ужасен. Мерзок. Я… я не знаю, что мне делать. Облокачиваюсь на стену. Но ведь они были возбуждены, им самим это нравилось! Нет, это нелепое оправдание. Сползаю по склизкой стене спиной. Сажусь на грязный пол, увязнув в грязи. Да. Я увяз в грязи. Что мне делать теперь? Меня отвлекает вспышка света дальше по коридору. Кое-как удается подняться. Тело будто умирает на ходу. Немеет, перестает слушаться. Во рту пересохло. Я иду вдоль стены, противоположной окну, обтираясь о нее плечом. Когда ровняюсь с проемом, не сразу решаюсь посмотреть в него. Сначала поворачиваюсь лицом, но не глядя, плотно прижавшись спиной к стене. Потом поднимаю глаза на окно. Тут же меня охватывает шквал звуков, хотя только что не было ни одного. Звук голосов, крики, шлепки, нытье. Мое сердце заходится ошалелым ритмом. Дыхание перехватывает. Меня словно отталкивает от стены, и я прилипаю к окну, с ужасом глядя на привязанного к какой-то большой катушке эльфа. Его тело вдоль нее, руки и ноги крепко связаны веревками. Зад и голова свисают по краям. И этого эльфа насилует варг! Собака хорошо и удобно пристроилась на светловолосом мужчине и имеет его, как последнюю суку. А спереди тролль толкает в окровавленный рот свой мерзкий член. Как только он отходит, к несчастному пристраивается другой насильник. Я успеваю заметить, что рот без зубов. Наверняка они вырвали ему их, чтобы было удобнее. Но только сейчас я всматриваюсь в лицо жертвы. Узнавание приходит медленно. С каждой толикой понимания во мне взрывается по нейрону. Кажется, меня всего пронзает тысяча раскаленных игл одна за одной. Когда до разума доходит смысл происходящего, из меня вырывается дикий вопль отчаянья и боли. Я тщетно бью по невидимой преграде рукой. Она неприступна. Я ору и бью по ней что есть силы. А они продолжают убивать моего сына! Они крушат его, уничтожают! Почти ничего не осталось! Тролли и орки, присутствующие там, смотрят на меня. Видят меня. Смеются надо мной. И продолжают насиловать Леголаса. Свет гаснет. Я в истерике. Хватаюсь за волосы, стягивая их. Даже вырываю клок. Загнанно мечусь по сторонам. Кручусь на месте волчком, продолжая кричать. Останавливаюсь лицом в ту сторону коридора, где меня ждут мили темноты. И бегу туда, сломя голову. Бегу, словно сквозь строй. У стен оказывается множество людей. Они все смеются. Тянут ко мне руки. Пытаются схватить, ударить. Я не перестаю бежать и кричать. Поскальзываюсь на повороте, падаю, и меня затягивают вниз тысячи рук. Я лечу сквозь пол. Смех не умолкает. Я проламываю какую-то преграду. Оказываюсь в темном помещении, куда свет попадает лишь через прореху в потолке. Тишина. Здесь кучи хлама, запах пыли и земли. Я забиваюсь в тень, желая спрятаться. – Ты спишь! – неожиданный шепот за спиной. Я вскакиваю, поворачиваюсь и вижу в тени мертвое истлевшее лицо. Бегу прочь по темноте. Она не такая густая, как мне показалось сначала. Я вижу, куда бежать. Оказываюсь на развилке и останавливаюсь. Мгновение раздумья, и я бегу направо. Передо мной вдруг вырастает стена. Что-то хватает меня за руки. Крепко, больно. – Ты спишь! – шипит мне в лицо мертвый рот. Я узнаю в мертвеце Мирэнера. – Ты спишь, Трандуил. Белесые глаза смотрят в мои. Мертвые, но все такие же немного раскосые. Я смотрю в них как завороженный. – Сплю. Отвечаю я и понимаю, что в самом деле сплю. Лицо Мирэнера становится ужасным. Рот раскрывается так широко, что истлевшая кожа рвется. Распахнутая пасть бросается на меня. Я крепко закрываю глаза. Дальше пустота и мрак.