Прекрасное ужасно

Сон–явь–сон. Все путается. Эисорин суетится, пытается улыбаться, шутить, развлечь меня, отвлечь от головной боли и тошноты. А у меня если не сознание от реальности отключается, то отдельные чувства. К примеру, слух. Я могу слушать голос целителя, касаясь смысла лишь краешком измученного разума, и вдруг звук теряется, и я слышу треск костра и крик Мирэнера. Как ни странно, такое взбадривает гораздо эффективнее всех этих чаев и настоек. Пульс учащается от выброса адреналина в кровь, и некоторое время тени, снующие по углам спальни, перестают казаться живыми. Но сердце успокаивается, и они снова сливаются в причудливые формы. Эисорин то и дело встряхивает меня, или машет перед лицом рукой, тогда мой рассеянный пустой взгляд фокусируется на нем. Он боится, что я могу уснуть с закрытыми глазами. Я этого боюсь не меньше, чем он. Я хотел расположиться на постели, там, где и Ландини, но целитель не позволил. Только после этого я понял глупость такого каприза. Зачем давать себе еще больше повода для сна. Если уж и ложиться куда, то сразу в могилу. Где-то там, за стеной, в потайной комнате, лежит на полу связанный по рукам и ногам Леголас. Может быть, он сейчас спит, может быть, злобно пялится в стену. Но кляп в его рот Эисорин вернул, чтобы, как он признался, принц не откусил себе язык, что он и грозился сделать. После этих слов я то и дело покусываю кончик языка. Как выяснилось, физическая боль хорошо отрезвляет. Теперь Эисорин, если я засну, сразу будет будить меня иголками, а не поливать водой или бить по щекам. Я до сих пор сижу в мокрой одежде, не обращая внимания на соответствующий дискомфорт. Нет сил приводить свое тело в движение, чтобы переодеться. В итоге остается ждать, терпеть и не обращать внимания на такие мелочи, как влажная прохлада. Интересно, что будет делать Эисорин, если иголки не сработают? Вряд ли будет тогда толк от ножа или огня, а может быть, и будет. Ведь очаг боли будет свежим, новым, может быть, сыграет эффект неожиданности. А пальцы и так ноют под влажной повязкой, но к этому я, как ни странно, успел привыкнуть. Когда в дверях появляется скалящийся в хищной улыбке Леголас с окровавленной головой, я не выдаю это ни звуком, ни движением. Отрешенно наблюдаю, как он шаркающей походкой приближается к Эисорину со спины, пока тот о чем-то рассказывает мне. Из перекошенных губ Леголаса вырывается безумный смех. Он замахивается мечом и рубит Эисорина, рассекая от плеча к поясу наискось. Целитель дальше говорит о своем. Лишь быстро оглядывается, поймав вектор моего взгляда. Леголаса там уже нет, и не было. Под бессмысленную болтовню целителя я разглядываю паука, бегающего по моим ладоням. Честно признаться, в отношении насекомых я крайне брезглив. И если бы это был настоящий паук, я бы тут же стряхнул его, но этот никуда не делся при попытке избавиться от него. Но мне удается посадить его на подлокотник. Тварь пробегает по нему и шустро взбирается на руку Эисорина. Пробежав по плечу, паук поднимается к подбородку и беспрепятственно залезает в говорящий рот. Я слабо улыбаюсь, мне уже настолько осточертел происходящий бред, что все кажется смешным. – Ваше величество? – Эисорину не нравится моя улыбка. Думаю, я зря улыбнулся. Губы пересохли, будто обветрены, и нижняя губа треснула. Я слизываю кровь, увлажняя слюной сухую кожу. – Ты только что съел паука, – говорю на грани слышимости, но, судя по мимике моего собеседника, меня поняли более чем верно. Выражение испуганного удивления сменяется усталой улыбкой. – Да уж, забавно. И много здесь пауков? – Был один, ты его съел. И тут же из всех углов и щелей начинают лезть черные тучи насекомых. Роящиеся тени сгущаются и охватывают все стены, потолок и сжимают черное кольцо вокруг меня и Эисорина. Хорошо ему, это происходит не в его голове. Закрываю на секунду глаза, открываю и пытаюсь сосредоточиться на целителе. Не обращать внимания на видение. Насекомые скрипят друг об друга хитиновыми спинками, топают крошечными лапками, от чего вокруг будто гудит. Эисорин сидит передо мной на низкой тахте, которую переставил, отодвинув от стены. И, как ни странно, черная волна накрывает его первым. Тут же отступает, и я вижу не знакомое мне лицо, а облезлый череп, с которого скрупулёзно был сожран каждый кусочек плоти. – Эисорин, – испуганно шепчу я, отодвигаясь на кресле подальше от насекомых. До этого ни разу галлюцинация не имела воздействия на целителя, а сейчас вместо него я вижу обглоданные кости. Кипящая насекомыми тень касается моей руки, я отдергиваю ее, стряхивая насекомых. Но руки нет. Есть лишь окровавленные кости с бессильно повисшими на ставших слишком тонкими пальцах кольцами. Насекомые покрывают мои колени как черный плед. Я не чувствую боли, просто знаю, что они меня сейчас сожрут. И кричу. Эисорин трясет меня за плечи. Как я рад снова видеть его лицо. – Опять паук? – натянуто улыбаясь, спрашивает он и садится обратно. Я не отвечаю, в этом нет смысла. Лишь руки дрожат. После такой встряски минуты две–три я точно могу не переживать, что усну. – А я рассказывал вам, что случилось со мной и братом в лесу Дориата в детстве? Надо же, сам не помнит, что рассказывал, а что нет. Я тем более не помню. – Матушка уложила нас спать, а мы подождали с полчаса и через окно пробрались во двор дома, – пока он говорит, меня начинает одолевать озноб. По спине и голове бегает неприятный холодок и мурашки. Пальцы левой руки покалывает, а правая ноет, заживая. – Мы пошли в лес, там на поляне устроили стрельбище, куда нас никак не хотели пускать, мол, дети еще. Мы в самом деле были слишком малы. И если у брата уже был лук, который ему только-только подарили в прошедший день рождения, то у меня не было вовсе. Комната начинает медленно раскачиваться, как веревочные качели на ветру. Я оборачиваюсь в ту сторону, где стоит зеркало, и ловлю свое смутное отражение. – Мы надеялись пострелять ночью из его лука, хоть у нас и не было стрел, были уверены, что на месте найдем их. Мне кажется, или оно улыбается? – Но оказалось, что даже ночью на поле были желающие потренироваться, и нам пришлось отказаться от затеи. Мы решили погулять по лесу. Да, улыбается. И, кажется, смеется. – В лесу мы набрели на озеро. А там, вы не поверите, мы увидели огромного белоснежного оленя! – Оленя? – мое внимание переключилось на Эисорина, но теперь я чувствую на себе чужой взгляд. – Да. Белоснежного оленя. Он пил из озера и не сразу нас заметил. А когда поднял голову, то вмиг испарился, беззвучно нырнув в заросли. Когда мы вернулись домой, были настолько взволнованы, что разбудили родителей и рассказали про оленя. Выдали сами себя, ох и всыпали нам тогда. А ведь все равно не поверили, – Эисорин смеется, я тоже улыбаюсь. Но он смеется ни один, я слышу смех откуда-то сбоку, со стороны зеркала. – Ты можешь завесить зеркало? – наверно, ему приходится читать по губам, я вовсе не слышу собственного голоса, зато продолжаю слышать чужой смех. – Конечно, – целитель тут же встает. Берет покрывало, которым была застелена тахта, и накидывает его на зеркало. Я оборачиваюсь, и теперь вместо отражения вижу темно-красный бархат. Так гораздо лучше. – Ты думаешь, от меня так легко спрятаться? – это голос не Эисорина. Он идет даже не от зеркала, а словно отовсюду. Давит безжалостно стальным капканом, разрывая мой воспаленный мозг. Я прячу лицо в ладони, растираю щеки, они оказываются влажные, слезы это или пот? Наверно, все вместе. Эисорин присаживается напротив, отнимает от моего лица руки. Совсем недолго держит их в своих ладонях, то ли успокаивая, то ли сочувствуя. Словно опомнившись, отпускает и подает мне кофе. Продолжает рассказывать, снова что-то про брата, а у меня его слова путаются в голове, словно я изрядно выпил, и не лучшего вина, а яда! Кофе не торопится перебивать гадкий привкус кошмара. Будто я пью песок или прах. Что-то сухое, безжизненное дерет горло и осыпается внутри. Этой пакости хорошо там, просторно в образовавшейся пустоте. Именно, я опустошен. Нет сил. – …и он спутал сахар с порошком, случайно оказавшимся на столе. И ведь он оказался волшебным! Брат не сразу заметил, а я застыл в изумлении, когда его волосы начали белеть… А ведь у него был такой же черный волос, как у меня. С тех пор белоснежный! С тех пор одним блондином стало больше? Здорово. А вот мне от вида длинных серебристых волос становится плохо. В тени угла вырисовываются смутные очертания мужчины, он ни капли не похож на существо реальное. Легко понять, что это очередное видение. Но вот волосы более чем реальны. Словно мой собственный скальп висит в воздухе на абрисе такого же, как я, эльфа. Интуитивно касаюсь собственных волос левой рукой и провожу пальцами по прядям. За ними вытягивается пара волосков, потерявших силу, как и осенние листья, срывающиеся с ветвей. Пара светлый нитей остается у меня на пальцах, и я не могу оторвать от них глаз. Нервно провожу еще раз, более быстро, словно чтобы убедиться в том, что сейчас в моей руке будет еще больше волос, и это оказывается именно так. Как ни смешно, но меня это пугает, словно осталось еще что-то не опробованное, способное вызвать во мне страх. Волосы, это всего лишь волосы. – Не беспокойтесь. Как только мы расправимся с Аркенстоном, вы поправитесь, и ваша красота вернется к вам, – говорит Эисорин тихо и умиротворяюще, – сейчас вы измождены и морально, и физически… Должно быть, выгляжу я сейчас как человек, подкошенный лихорадкой, не лучше. И будто в подтверждение моих мыслей, Эисорин смачивает в блюде полотенце и аккуратно, почти самым кончиком, протирает мне лоб и щеки. Да, лихорадка. Как раз так я себя и чувствую. Бессилие, озноб, головокружение, бред. Так организм реагирует на болезнь. Я болен… а от целителя нет толку! В этот момент во мне вспыхивает странная обида на него. Я понимаю всю ее абсурдность, но ничего не могу поделать. Хочется обвинить его в том, что мне плохо и не становится лучше. От его суеты нет пользы. Какой же он целитель, если не может помочь мне, своему королю?! – Ваше величество… – Эисорин настороженно подбирается, глядя в мои глаза. Будто ожидая удара. – Я что-то не то сказал? Вы простите. Хотите, чтобы я помолчал? Хорошо… – его голос затравленно сникает, и он в самом деле замолкает. – Почему ты ничего не делаешь? – свои слова я слышу отчетливо, они отражаются шепотом от стен и не менее реальны, чем силуэт в углу спальни. – Я делаю все, что в моих силах. Вся надежда сейчас на вас и на Мирэнера. – Не прикрывайся его именем. Ты… бесполезен! Хочется вцепиться в его горло и переломить шею. Выдавить из его черепушки бестолковые глаза и раз и навсегда заткнуть его рот! Из тени выходит Аркенстон. Он улыбается мне искренне и тепло. Но я не верю, никому не верю. Что-что, а дураком меня не сделает никакое обстоятельство. – Ваше величество… а вы знаете, да, вы лучше злитесь. Я действительно бесполезен… – Эисорин поднимается и отходит от меня. Так он спиной идет на Аркенстон. – Агрессия лучше апатии. Так вы наверняка не уснете, – он еще и улыбается, будто в самом деле сделал интересное и полезное заключение, – скажите все, что думаете обо мне, – с энтузиазмом предлагает он мне, остановившись в шаге от подошедшего к нему духа. – Ваше величество, прошу вас! Может быть, вы хотите меня наказать? Он не представляет, как раздражает меня эта клоунада. – От тебя совершенно никакой пользы! – если бы ядовитые змеи умели говорить, то они говорили бы именно так, как я сейчас. Голоса нет, зато мой шепот прокатывается по спальне волной злости. И только Эисорин открывает рот сказать что-то еще, Аркенстон бьет его ребром ладони в основание шеи. Она проходит сквозь него, высекая искры, словно сталь об камень. Целитель тут же падает, как подкошенный. Сначала я слышу грохот от его падения, который кажется мне оглушительным, словно с вершины скалы рухнули на голову тяжелые камни. А затем тишина. Эисорин лежит на полу с открытым ртом и не двигается. Я медленно поднимаю глаза на спокойно стоящего призрака, который либо оказался во плоти и в самом деле лишил сознания моего единственно проводника в реальность, либо просто заставляет меня верить в происходящее. Конечно второе! Ведь не мог он в самом деле ударить его? – Теперь нам никто не помешает, любовь моя, – ласка в его словах кривится ехидным подтекстом. Только что нежная улыбка оттеняется сарказмом, а в его немигающем взгляде я вижу угрозу. Он медленно подходит ко мне, тихо напевая мелодию детской колыбельной, не размыкая губ. Склоняется ко мне и со словами «глазки закрывай» целует меня в лоб. Нет, все-таки я дурак.