Прекрасное ужасно

Темнота кружится с секунду и тут же рассыпается, оставляя меня повисшего в бесконечности, где пространства и времени нет. Нет ничего. Я вдруг вспоминаю все, что было, и понимаю, что не было совершенно ничего. Это сон. Был сон. Я сплю. Меня качает. Кажется, я падаю вниз, словно иссохший кленовый лист в безмятежную погоду. Плавно, раскачиваясь, как в колыбели. Спокойно, легко. И я снова обретаю тело. Открываю глаза и вижу прекрасное ночное небо. Огромные сияющие звезды так близко, что кажется, будто их можно достать. В космической бесконечности пролетают кометы, кружатся галактики… Я улыбаюсь. Мне давно не было так хорошо. Под спиной теплый мягкий песок. Справа шелестит волнами море. Поворачиваю голову на бок и вижу знакомую хижину. Она стоит на невысоком помосте, вместо стены, глядящей на море, легкая светлая шторка. За ней горит тихий уютный свет. Я поднимаюсь на ноги и подхожу ближе. На песке следы двух пар ног, идущих к морю. Аккуратно, тайком заглядываю за шторку. Можно было бы испугаться, но то, что я вижу, наблюдается мной отрешенно, будто просто кадр из прошлого. Нет никаких эмоций. На широкой постели, устланной алым шелком, в тени балдахина я. Мои волосы спутаны и прилипли к влажному от пота телу. Я стенаю от наслаждения, закрыв глаза, наслаждаясь объятиями чудовища. Нечто абсолютно отвратительное держит меня в своих лапах и касается мордой, возможно, целуя. На нем нет кожи, сухое черное мясо с белеющими жилами. Похож на человека, но скелет сильно искажен. Оно ласкает меня. И я всецело отдаюсь этим ласкам. Словно почувствовав мой взгляд, чудовище оборачивается. Его глаза вспыхивают алым, и он кидается в мою сторону. Но тут же пропадает, как и все, что я видел до этого. *** Душу словно вынули и вселили в камень. Тело кажется чужим и неподвижным. Даже веки удается поднять с трудом. Мне помогает подняться Эисорин. Встать на ноги я даже не рассчитывал, но мне удается принять сидячее положение. Когда взгляд фокусируется на окружающем меня мире, я пугаюсь, что все еще во сне. Но лепетания целителя увещевают об обратном. Все происходит наяву. Жуткое существо, бьющееся в сети как муха в паутине, что-то злобно шипит. У него почерневшая облупившаяся кожа, которой обтянуты кости, скрюченные и неправильные. Лицо как у мумии. Губ нет, желтые зубы разномастные, как зубья старого забора. Глаза – два иссохших почерневших яблока. На голове остался светлый пух волос. Он в самом деле был блондином, или седым. Это то самое существо, которое я увидел напоследок в мире снов. Это то самое существо, которое вскружило мне голову, представ оплотом красоты. То самое, за что я готов был умереть и убить. Моя любовь. Теперь можно посмеяться над собой. Но нет сил. Лишь уголок губ лениво поднимается вверх. Оплот красоты… ведь он носил мое лицо! Насколько все глупо. – Кто ты такой? – спрашивает Мирэнер беспристрастно. Существо скалится на него, шипит. Оно бы кривлялось, да только не может шевелить иссохшим мясом своего лица. На нем навечно застыла презрительная маска смерти. – Я… воплощение великой любви! – смеется хриплый голос, даже в самих этих звуках разложение и тлен. – Чьей любви? – продолжает расспрос Мирэнер. – Великой любви и великой ревности, – не слушая вопроса, продолжает реплику дух, уходя в воспоминания. Его лицо мечтательно застывает, глядя вверх. Кажется, он улыбается, или мне мерещится. – Чьей любви и ревности? – настаивает на своем Мирэнер. – Великого Вала и великого Майа! – с восторгом объясняет дух. – Двух великих кузнецов! Я сбежал за ним, сбежал! А Аулэ настиг нас и проклял! – последнее он выпаливает с ненавистью. – С кем ты сбежал? Дух смеется. Но называет имя своего возлюбленного. – С Сауроном! – открывает он свой секрет. – И тебя проклял сам Ауле? – не верит Мирэнер в возможное, светлые силы не проклинают. – Да. Но я снова сбежал, наша любовь сильнее! – И что же стало с тобой потом? Как ты оказался в этом камне? – Он! Он подарил мне вечную красоту! Моя любовь! – Как ты можешь так говорить, если он обрек тебя на одиночество? – Он не обрекал. Что ты! Он всегда был рядом, рядом и сейчас. Он вездесущ. И любовь его безмерна! Больше никто ничего знать не хотел. Этого оказалось достаточно. – Аркенстон, говорил он мне, как ты мог меня предать? Ведь ты одно из самых моих драгоценных творений, столько труда и любви вложено в тебя! – продолжает дух кривиться в сетях и мерзко смеяться. – А я презирал его за слабость! Другое дело Он! У него сила. Есть, была и будет! Он истинный король этого мира. Единственный король! Не может быть других королей, все должны умереть! Следующее, что делает Мирэнер, это затыкает гнилой рот проклятого духа раз и навсегда. Он берет камень, ставший пустым, потерявшим все свое сияние без заточенного в нем духа, и, неслышно шепнув в него пару слов, просто кидает камень в распростертое в ловушке существо. Яркая вспышка света, крик, разложенный на многие голоса, и дух исчезает. Остается лишь камень, вернувший свое величие и блеск, повисший на полотне из волос, как в паутине. – Больше ты никогда не выберешься наружу, – победоносно заключает Мирэнер, приближаясь к Аркенстону. Он подзывает Эисорина, и они вместе снимают со стены круг. Кладут на пол, и Мирэнер разрезает ленты, которыми сеть натянута на каркас. Аккуратно сворачивает ее, пеленая камень. И кладет в шкатулку, куда Аркенстон, надежно обмотанный сетью из волос, входит так плотно, что мне сначала кажется, что крышка не закроется. Но она закрывается, и что-то мне подсказывает, что никогда больше не откроется. *** Как только Аркенстона нейтрализовали, блокада замка окончилась. Мне доложили об этом уже ближе ко сну. Пауки потеряли к нам всякий интерес, а орков, которые просто воспользовались оказией и напали, удалось прогнать. Подкрепления им не слали, их силы быстро иссякли. Лишившись поддержи пауков, они бежали. Ландини очнулся, и его увел с собой Эисорин. Я даже не дал Мирэнеру перестелить постель, очень сильно хотел лечь. Как хорошо понять, что теперь можно наконец-то отдохнуть. Можно закрыть глаза и не бояться, что потеряюсь в кошмарах. – Выпейте это, – не дает мне Мирэнер просто так лечь спать, пытаясь чем-то напоить. – Что это? – Оно поможет вам уснуть быстро глубоким и целебным сном. – Я и без того готов в любой момент заснуть. – Вы ошибаетесь. От пережитого стресса, от сильной усталости вам наоборот не удастся так просто уснуть. А когда вы провалитесь в сон, велика вероятность кошмара. Дальнейших объяснений мне не потребовалось. Мой разум не выдержит больше ничего подобного. Я послушно пью. В этот момент в спальню заходит Леголас. Как я рад его видеть. Он подходит медленно, скромно опустив глаза. На его лице проблескивает выражение вины. Он такой смешной. Я улыбаюсь. – Подойди ближе, – прошу я, поднимая к нему руку. Он принимает мои слова как разрешение. Более смело подходит и садится рядом. Я беру его за руку. Так хорошо, когда все позади. – Как ты себя чувствуешь? – Я настолько плохо выгляжу? Стушевавшись, Леголас отвечает. – Ты выглядишь больным. – Завтра мне будет гораздо лучше, обещаю. Он улыбается. Чуть сильнее сжимает мою руку. И уходит, слегка поклонившись мне напоследок. – Он ничего не помнит, – говорит Мирэнер. – Вот и славно… Если бы я мог все забыть… А почему так? – Он помнит все до того момента, как вы дали ему выпить вина со снотворным. Дальше не знаю почему – забыл. Может, так подействовал порошок… Может быть, он вспомнит потом. – В любом случае, ему нечего стыдиться, если он вспомнит. – Он пытался вас убить, – не соглашается слуга. Я лишь ухмыляюсь. – Я его прощаю, – смотрю в зеленые глаза, чувствуя, как усталость начинает окутывать тело приятной истомой, сейчас я в самом деле засну. – А ты меня? Мирэнер смотрит, чуть ли не хмурясь, что-то перебирая в голове. А потом вдруг понимает, о чем я. – Разве вы сделали что-то дурное? Все останется в тайне. – Так все же? – Прощаю, – кланяется, – мой король. Я закрываю глаза и засыпаю. *** Передо мной раскинуты бескрайние равнины и леса. Где-то вдалеке темнеет мое Лихолесье. У Подножия Одинокой горы живет уже отстроенный Дэйл. Я сижу на самом краю огромной дыры в каменной стене. Здесь хорошо и безмятежно. Я дышу глубоко разряженным грозовым воздухом. Где-то вдалеке гремят тучи, не предвещая беды, просто дождь огромной живительной силы. Так же у края, сложив руки за спиной и гордо выпрямив спину, стоит Торин. Я смотрю на него молча, чуть щурясь от закатного солнца. Он смотрит вдаль. Сделав какие-то заключения и тихо беззлобно посмеявшись сам с собой, Торин обращает ко мне свое лицо. Его черты оттенены легкой улыбкой, взгляд добродушен. Такой живой. Его облик рассеивается и уносится ветром вдаль. Туда, где океан.