Блуждающий во тьме

«Ты тут уже был. Ты просто не помнишь...не хочешь помнить». Темнота...в детстве я часто запирался в чулане, когда отец, тогда ещё живой, приходил домой пьяный и начинал буянить. Полное отсутствие освещения успокаивало меня, как бы наивно это не было. Раз я ничего не вижу, значит, меня нет. Выходит и боятся нечего. Тьма обвалакивала меня, наполняла моё сознание своими, только ей известными легендами. Да, она говорила со мной. Я чувствовал это, хотя и не понимал ни слова. Так и проводил я вечера, прячась от папаши под напевы моей спасительницы. Как сейчас помню: шероховатые доски покалывают босые ноги, спину греют сваленные в кучу мешки, от которых исходит приторно-кислый запах подгнивших яблок...гадость, конечно, но для меня это почти что запах дома. Да, давненько я там не был. Жилплощадь осталась, а душа её упорхнула, взмахнув на последок крылом, скрылась в лабиринте крыш и дымоходов. Дом умер, как бы странно это не звучало. А теперь, наверное, и я тоже. Так даже лучше. Вот ты значит какая...смерть. Ни рая, ни ада, никаких тебе ответов, божественных откровений, ничего. А чего я хотел? Свет в конце тоннеля? Чтобы мне открылся Великий Смысл? Нет, спасибо, обойдусь. Вдруг он окажется страшнее, чем сам факт смерти? Старуху с косой я не боюсь, я давно уже мертв. Отсутствие смысла существования было бы куда страшнее. А есть ли вообще смысл в измерении вне пространства и времени? Неважно. То, что сейчас имеет значение, так это яркий, безжалостно выжигающий сетчатку свет, внезапно разорвавший темноту на многочисленные клочья дыма. Слишком больно, просто невыносимо. Ладонь сама ложится на глаза, отгараживая меня непоколебимой стеной от царства света. Но неведомая сила не хочет сдаваться так просто: дыхание перехватывает, сердце замирает в груди. Я лечу. Лечу сквозь пространство и время, постепенно уподабливаясь ракетам, принесших гибель нашему миру. Через каждый сантиметр тела проносятся мириады песчинок, как будто бы я всего лишь призрак. Как ни странно, мне это не кажется странным – в измученном теле появилась такая легкость, как будто я и правда стал лишь абстрактной точкой, не имеющей ни массы, ни скорости, ни определенного положения в пространстве. Всё, что существует – это полёт и чувство бесконечной свободы. Я умер, да? Если смерть выглядит именно так, то я не прочь остаться здесь навсегда. По спине пробежали мурашки, и сияние впереди стало ярче в десятки, нет, сотни раз. Удивительно, но либо я уже давно ослеп, либо мои глаза привыкли к этим невидимым прожекторам, пронзающим тьму. Ноги налились свинцом, голова закружилась. Полет ускорился, а ощущения стали сродни тем, что испытываешь, когда быстро плывешь под водой на большой глубине. Перед глазами стало темнеть, дыхание участилось, легкие словно залили бетоном. Когда я понял, что тонкая ниточка, держащая меня в сознании вот-вот порвется, меня резко вышвырнуло из этого «канала» и с силой приложило об асфальт. Стоп, какой асфальт? Я же мертв! В чистилище обьявлен капитальный ремонт? Или где я вообще, черт его дери?! Картина вокруг напоминала наш нижний город, только ещё более обветшалый и постаревший: всюду следы запустения, ветер, словно одичавшая собака, скулит в полуразрушенных домах, выставивших на показ свои изувеченные внутренности. В темноте комнат то и дело метались странные силуэты. Одни льнули к подоконникам, хрустя битыми стеклами, чтобы поближе рассмотреть меня, если слово «рассмотреть» к ним применимо, другие расстворялись прямо на глазах, чтобы оказаться в другом месте через долю секунды. Могильный холод пробежал по спине, и я, повинуясь первобытным инстинктам, поспешил отойти подальше от этой странной сцены с призрачными актерами. Чем глубже я погружался в переплетение переулков, тем сюрреалистичней становилась картина вокруг: здания, поначалу не сильно выделявшиеся на фоне таковых в реальности, становились всё иллюзорнее. Так, бесцельно блуждая по тесным дворам, я несколько раз натыкался на здания, верхние этажи которых держались на тонких деревянных подпорках, которые, вопреки законам физики, легко справлялись с возложенной на них ношей. Чуть поодаль виднелось ничем не примечательное дерево, если бы не одно «но» – приглядевшись, я увидел, что то, что поначалу показавшиеся мне листьями образования являли собой ни что иное, как...битый кафель. А венчало сию конструкцию велосипедное колесо, надетое на одну из верхних веток. Забавно. Этакая новогодняя елка. Интересно, празднуют ли местные этот праздник? Не думаю. Странная штука вызвала у меня такой интерес, что я даже подошел поближе, чтобы её рассмотреть. Конструкция метров 10 в высоту, кора на ощупь гладкая настолько, будто бы сделана из гранита, хотя по виду и не скажешь. Собравшись с духом, я приложил ухо к стволу импровизированного дерева. Привыкнув к холодной поверхности, я смог выловить из пучины монотонного низкочастотного гула, исходящего из глубины «древесной массы», легкое потрескивание, постепенно усиливающееся. Навязчивое и резкое, оно в то же время неведомым образом успокаивало нервы. Вдруг сделалось так легко на душе, что даже пульс, кажется, выровнялся. Лишь отойдя от дерева, я понял, что что-то не так. Звук мало того, что не исчез, он стал во сто крат громче. Силясь избавиться от треска, переполняющего голову, я с силой помотал головой. Вроде стихло. – Ну как тебе моё дерево? Впечатляет? – раздалось за моей спиной. Произнесено это было таким странным голосом, что я в ужасе отшатнулся. Ближайший ориентир – изломанная дырявая труба, из ржавых недр которой безумный музыкант, больной туберкулезом, пытается извлечь хоть пару звуков. Подавив желание отскочить подальше, я медленно обернулся. Передо мной предстало странное существо, которое было выше меня головы на три минимум. Из-под уталенного пиджака в разнокалиберных заплатах выглядывала непропорционально-большая голова, обмотанная грязно-зеленого цвета шарфом, из под которого меня внимательно изучали два налитых кровью глаза. После немой сцены, длившейся достаточно долго, чтобы нечто поняло моё замешательство, оно засунуло руки в карманы брюк, которые доходили вытянутому пришельцу только до щиколотки. Потом, почесав одну ногу другой, оно всё тем же гадким голосом прогудело: – Что-то не так? Что не так? Да всё не так, черт тебя дери! Где я вообще? Что за сюр вокруг? Видел я как-то раз репродукцию картины Дали, так вот очень уж подозрительное сходство местности с его «картинами». Однако вместо всех этих вопросов я смог выдавить только пару слов: – Ч-что это такое? – я кивнул на странную конструкцию, попутно пытаясь прочистить горло, в котором засел неслабый такой ком. – Я же сказал, – раздраженно произнесло существо. – Это дерево. Моё дерево. Ещё вопросы? Желательно, неглупые. Вместо того, чтобы спросить что-то путное, я продолжал убеждать собеседника в собственной тупости. Хотя, даже если бы я начал цитировать Гёте, то, думаю, на лице моём всё равно бы отобразилась гримаса тупости, сопровождающая меня по жизни. – Тогда почему оно такое...как бы тебе...вам объяснить...сюрреалистичное? – продемонстрировал я свои познания риторики. – Да обычное дерево, – пожало своими рахиточными плечами нечто. – Тебя сейчас только это волнует? – Оно же из кафеля и какого-то гранита. К тому же звуки издает специфические, – не унимался я. – Это страшно. – Почему это вдруг? – удивился мой загадочный собеседник. – Это противоречит законам природы. Я не видел ни одного дерева с кроной из кафеля, это неестественно. – То, что ты их не видел, ещё не значит, что их не существует, дурень, – ехидно прищурилось нечто. – Ты ещё много чего увидишь. Гораздо более странного, мерзкого, даже по здешним меркам, мда. – Кто ты? Вернее, что ты такое? – наконец, совладав с удивлением, выдохнул я. – А я должен тебе отвечать? Ты сам-то как думаешь, какой мне с этого толк? – неожиданно холодно бросило существо. А ведь он в чем-то прав. Не успел я тут оказаться, как уже начал качать права. Впрочем, давать заднюю уже поздно. – Ну, это было бы правильно... – начал я, но слова сами застряли в горле, когда я встретился с его испепеляющим взглядом. – … мне так кажется. – Ты уродлив, – выпалил незнакомец, чем снова вогнал меня в замешательство. – Не понял?! – Мало того, что ты глухой, ты ещё и уродлив, говорю, – продолжало оскорблять меня нечто. – Почему? – должен сказать, это было обидно. – Мне так кажется, – передразнил пришелец. – А вообще, ты и правда урод. К чести сказать, ни я, ни окружающие никогда не считали меня уродом. Да и сам этот вот...далеко не красавец. – Ладно, проехали, извини, – я всё же решил не портить отношений с первым встречным в этом странном мире. – Может, расскажешь, где я? – Быстро ты заднюю дал, – огорчился некто. – Я только собрался вступить с тобой в словесную перепалку, плавно переходящую в сеанс прикладного членовредительства, да , видно, не судьба. Хорошо, люблю деловой подход к проблемам насущным. Видишь ли, мне бы пригодились твои услуги в одном не очень сложном, но полезном деле. Взамен...ты получишь ответы на вопросы, но лишь на те, на какие я сочту нужным отвечать. Примешь ли ты моё предложение? Если бы ты только знал, как мне это всё не нравится. Никогда не любил браться за дело, не зная всех подробностей. Кто бы что не говорил, но бросаться в омут, не зная расположения подводных камней есть не храбрость, но чистое, нелепое безрассудство. Однако, я слаб, а что-то мне подсказывает, что слабые люди в этом мире долго не живут. Промедление может стоить жизни. Остается надеяться на совесть пришлого(хотя, с чего я взял, что она есть у этого существа) и на себя любимого. Выбора нет. – Я согласен. – Чуде-е-естно, – проскрипело существо, сверкнув глазами, и мотнуло головой так, что чуть не сорвало с себя шарф. – Видишь ли, я тут, можно сказать, слежу за балансом. И в последнее время кое-как наладившееся равновесие стало рушиться. Мне это доставляет некоторого рода неудобства. – Что за неудобства? Какого рода? И каким боком тут я вообще? – мне надоел его пафосный тон, поэтому я решил немного подтолкнуть застопорившийся маховик диалога. – Если ты немного помолчишь, то всё узнаешь, – нисколько не придал моим словам значения некто и продолжил монолог. – Сюда попадают, как ты понял, после серьезного стресса – психологического или физического. Стресс этот, как правило, летален. Говоря вашим языком – смерть. Но есть те, кто попал сюда по ошибке. Своей, чужой – не суть так важно. Такие, с позволения сказать, попаданцы как правило не отдают отчета в своих действиях, а, осознав свое положение, впадают в состояние отчаяния. Они не знают, что могли бы легко обрести покой, поняв что-то важное. А может, и вовсе избежать смерти. Моя задача – находить таких и возвращать, как не банально, «на путь истинный». И ты мне в этом поможешь. Что? Каким образом я могу помочь, скорее всего, своей же галлюцинации? Я даже не знаю, где я...что я. Эта затея мне нравится всё меньше. – Понимаю, тебе сейчас сложно меня понять. Скорее всего, тебе кажется, что всё происходящее явилось тебе галлюцинацией, горячечным бредом. Поспешу тебя разуверить – для нас ты такой же глюк, как и мы для тебя. Тем не менее, всё, что происходит здесь, является не плодом твоего воображения, но нечтом куда большим. Изменения здесь могут стать отправной точкой для некоторых событий там, в вашем мире. – В реальности, – зачем-то пробормотал я. – В реальности. – Реальность субъективна, ты не можешь убедить меня в том, что ваше измерение реальнее вашего, как я не могу сделать обратного, – отмахнулся некто. Тем временем пришелец похрустел длинными, словно иглы, пальцами и один раз сухо щелкнул. Не успело скрыться непривычно гулкое эхо щелчка, как откуда ни возьмись появилась скамейка. Всё, хватит с меня чудес. Пойду отсюда. Стоило мне развернуться, как по спине пробежали мурашки. Он смотрит. Не на мою спину, не на подернутую дымкой улицу за мной. В душу смотрит. – Как тебя зовут? Я не знаю, зачем я задал этот глупый вопрос. С чего вообще у этого существа должно быть имя? Наверное, у каждого должно быть что-то, что ты будешь помнить всегда, при любых обстоятельствах. То, чего нельзя отнять или подарить. Какая-то константа в изменчивом океане времени и пространства. В сущности, всего лишь нелепый набор букв, но почему-то очень хочется верить, что он что-то значит, набор этот. Хотя, зря я, наверное, это затеял. – Я тут подумал, – слова почему-то давались с трудом. Как будто я его обидел, или что-то типо того. – Можешь не отвечать. Сказав это, я зашагал прочь, стараясь побороть желание обернуться. По спине пробежал холодок, голова неуклюже дернулась. Всё же, это нечто меня нервирует. – Фатум, – из-за спины послышался приглушенный вздох. – Зови меня Фатум. Ладно, не самое странное имечко на моей памяти. На душе стало теплее от осознания, что кто-то доверил мне крупинку знаний о себе. Кто-то мне доверяет, я ещё кому-то нужен. Спасибо тебе, Фатум. Я попробую помочь тебе, хоть и не знаю, во что всё это выльется. Казалось, что этот город полупрозрачных силуэтов вечен. Старенькие, покосившиеся двухэтажки, пустыри, уродливые силуэты деревьев, стремящиеся посильнее закутаться в темную дымку, скрывающую истинные размеры города. Как ни странно, мне было комфортно просто гулять по этому жутковатому месту, слушать далекие завывания, скрипы дверей и шепот, доносящийся из темных подворотен. Тут нет нужды натягивать капюшон пониже, то и дело охлопывать себя по карманам, искать в каждом встречном потенциального противника. Мне нет места среди людей. Они не любят таких, как я. Мы их пугаем. Мы непонятны им, наша логика непостижима для непосвященных. Там, где люди сбиваются кучей, чтобы выжить, я и мне подобные держимся поодаль. Даже в людных местах вокруг нас образуется полоса отчуждения, пересечь которую осмеливаются лишь немногие. Самая отъявлянная шваль зачастую брезгует находиться рядом. Меня устраивает такое положение вещей. То ли дело этот странный, эфемерный мир. Никаких правил, косых взглядов, буравящих спину. Конечно, за мной постоянно наблюдают, но тут мне это не кажется чем-то сковывающим мою свободу, чем-то оскорбительным. Я просто плыву по течению, наслаждаясь одиночеством. Только я и это жутковатое место. Идеально. Может быть, это не так уж и плохо – утонуть в реке забвения в том, чужом мире, чтобы остаться здесь. Возможно, рано или поздно я стану таким же призраком, как те, что незримо следуют за мной. Сегодня, завтра, неважно. Шаги гулко отдавались в неожиданно навалившейся на город тишине. Это место словно застыло в ожидании чего-то. Я буквально чувствовал, что сотни незримых глаз нетерпеливо буравят мой затылок. Надо двигаться, делать что-то, делать вид, что я...жив. А живу ли я? Обнаруживаю себя бегущим со всех ног по узким улочкам, руки машинально отмахииваются от белесого тумана, сочащегося, казалось бы, прямо из трещин асфальта. Бежать. Спасаться. Они идут за мной, я чувствую. Я не знаю, кто они, но мне очень не хочется, чтобы меня догнали. Страха нет, лишь отрешенное созерцание. Темный силуэт, то и дело мелькающие подошвы сапогов, развевающиеся на ветру полы куртки – словно пафосный киноролик, с той лишь разницей, что там можно переснять сцену погони, было бы желание. А тут расплатой за ошибку может стать твоя жизнь, или что похуже. Такое ощущение, что меня засосало в какой-то бредовый кошмар, из которого есть только один выход – быть сожранным той самой тварью, прячущейся за пеленой тумана. Неизвестно, сколько я бежал: время будто бы застыло, как часовая стрелка на циферблате, аккуратно прижатая пальцем существа. Вот, наваждение уже совсем близко: я затылком чувствую его дыхание, его острые когти вцепляются в глотку. Нечеловеческая боль пронизывает каждый миллиметр тела, мысли спутались в кашу. Слишком больно, не могу терпеть... Когда, казалось, тонкая паутинка сознания порвалась, наваждение отступило, окатив меня сырым, пахнущим гнилью туманом. За спиной вновь так бесцеремонно наступившую тишину нарушил приглушенный смешок. Показалось? Мой рассудок уже слишком обессилел, чтобы отличать ложные ощущения от реальных. Нужно что-то сделать...выбраться отсюда. Я ещё не готов к тому, чтобы остаться здесь. Мне всё ещё дорого моё время, моя жизнь. Я не могу уйти. Ещё слишком рано. Что там сказал Фатум? Вернуть на путь истинный? Но кого? На какой путь? Слишком много вопросов свалилось на мою бедную голову в последнее время. Просто пойду вперед. Когда влажные капли тумана брильянтами рассыпались по поверхности куртки, я сквозь ослабевную его пелену смог увидеть, что стоял я у той самой скамейки, на которой сидел мой «наставник». На этот раз место пустовало, но кое-что всё-таки изменилось. Я это чувствовал. Окинув вглядом место, в котором я, без сомнения, оказался во второй раз неслучайно, я заметил небольшой серый ингалятор, какие обычно бывают у аллергиков, лежащий поверх какого-то блокнотика. Выглядел он не так, чтобы очень внушительно, но оказался тут явно не просто так. Стоило моим пальцам коснуться записной книжки, как на меня неумолимой волной нахлынула какая-то вялость. Не думал, что даже находясь в чужом измерении, я смогу чувстовать боль или усталость. Возможно даже сильнее, чем в реальности. Проглотив горький ком досады во рту, я присел на край скамьи и провел пальцем по шероховатой обложке из кожи. Слегка стершиеся уголки, следы от ножа в области переплета. Чуть впуклые буквы, отлитые из серебра либо его заменителя, складывающиеся в надпись: «Собственность старшего офицера Службы Безопасности Города майора Шульца. При утере немедленно вернуть владельцу». Из верхнего города, стало быть. Фамилия любопытная, хотя подобные часто встречаются нынче. В любом случае, уже давно нет никаких стран, наций, даже языки смешиваются. Происходит какой-то скверная пародия легенды о Вавилонской Башне, которую я прочел когда-то там, «в прошлой жизни». Только вот режиссер попался какой-то не такой: реверсивная версия давних библейских прений пришлась ему по душе куда больше. Кого только не понабилось в Город: немцы, англичане, финны, поляки, американцы – почти все страны Восточной Европы, которой, по всей видимости, больше не существует. Теперь уже неважно, кем были твои предки и тем более никого не волнует твоя фамилия. Впрочем, куда-то меня снова унесло. Заглянув в блокнот, я отметил, что все страницы были испещрены множестом шрамов, оставленных беспощадным лезвием времени. Какие-то пометки, совершенно отвлеченные списки, схемы, пара неплохих зарисовок. Похоже, что бывший владелец блокнота явно работал над каким-то проектом. К форзацу были прикреплены скрепкой пара фотографий, на которых крупным планом изображались человеческие головы, некоторые изуродованные до неузнаваемости: раздутые губы, провалившиеся, как у сифилитиков носы, тоненькие амбразурки глаз, будто бы изрезанная чем-то кожа. На обороте одной из фотографий была простенькая схемка соответствия доз и номеров фотографий. Чем он занимался, черт подери? Собравшись с мыслями, я решил было продолжить чтение, но картинка перед глазами резко поплыла и я понял, что вырубаюсь. Как ни странно, страха я не почувствовал...скорее любопытство. Вскоре, моё сознание вновь угасло. Очнулся я от тихого стука в дверь. Стоп...что? Дверь? Я же... Осмотревшись, я обнаружил, что сижу за изысканным рабочим столом, усыпанном различными бумагами. Рядом с роскошным письменным прибором лежал любовно отполированный массивный пистолет, чуть поодаль папка, до отказа набитая бумагами. Кабинет в целом был довольно уютным. Кругом, в отличии от рабочего места, было тщательно прибрано. На множесте шкафчиков, выстроившихся по стойке смирно у стены ни пылинки, кожанный диванчик у стены напротив стола аккуратно накрыт одеялом. Похоже, что хозяину кабинета приходится тут частенько ночевать, заработавшись до поздней ночи. Следующая деталь меня весьма смутила: если наличие пистолета в кабинете ещё как-то можно было объяснить, то разобранная пулеметная турель, покоящаяся на промасленной тряпке в углу кабинета на пару с самим пулеметом, весьма и весьма настораживала. Почувствовав, что всё тело затекло, я решил встать прогуляться по кабинету. Стоило мне выставить ногу из-за стола, как что-то рухнуло на пол. Заглянув за стол, я удивленно обнаружил, что нога в лакированных сапогах и белых гетрах, совершенно не похожая на мою, задела невзначай прислоненный к столу автомат и тот с грохотом рухнул на паркет. Оглядев себя я понял, что я совсем не я: вместо моих лохмотьев, на мне была чёрная шелковая рубашка и какой-то нелепый желтый галстук, справа висела пустая кобура. Очень странно. Эхо шагов мерно разносилось по кабинету. Чем четче был ритм, тем яснее становилось в голове. Проект. Я точно помнил, что должен доложить о готовности проекта. Не знаю почему я и что это за проект, но мысль эта прочно засела в моем сознании. Пройдя мимо стола, я взял ту самую папку и раскрыл её. Графики, таблицы и чертежи с дозировками. Больше двух третей информации непонятно, часть закрашена черным маркером. Было ясно только то, что речь идет о химическом оружии, основанном на применении спор, кружащих над пустошью. Судя по всему, оно было почти готово и даже прошло предварительные тестирования. Захлопнув папку, я подошел к окну, полузавешенному окну. Заглянув под штору я увидел широкий двор, по которому лениво брело несколько охранников, без энтузиазма водящих фонариками в наступающей сумрачной мгле.На секунду по окну полоснул яркий луч прожектора. Пока я пытался утихомирить цветные пятна, танцующие перед глазами, внутренний двор совсем опустел. Открыв окно, я с наслаждением вдохнул свежий воздух, не оскверненный запахом курева и оружейной смазки. Где-то вдали, за забором, шумели волны, ударяясь о отвесный берег, кричала невесть как тут оказавшаяся ворона. Вкупе с быстро темнеющим горизонтом казалось вполне органично. Только восстановившееся душевное равновесие нарушил громкий стук в дверь. Прежде, чем я успел испугаться, совершенно чужой голос произнес: – Открыто, войдите. Дверь беззвучно отворилась, передо мной предстал подтянутый солдатик в таких же белых гетрах и водолазке, облаченном в легкий бронежилет. Заметив мой изучающий взгляд, он вытянулся по струнке и, стараясь не смотреть на меня, отрапортовал: – Майор Шульц, вас главный вызвает. Не придумав, что ответить, я осторожно поинтересовался: – А что ему, собственно, нужно? Посмотрев на меня так, будто я при нем поймал голубя и отгрыз ему голову, солдатик пролепетал: – Я...я не уполномочен...н-никак не могу знать, господин майор. Сказал, что срочно... Похоже, что я тут глубоко почитаем и мне не следует разговаривать с младшим персоналом. – Принято. Свободен, – с как можно большим пренебрежением ответила моя «оболочка». Не захлопывая двери, я схватил папку со стола и вышел из кабинета. Предельная чистота комплекса поражала и вгоняла в ступор: большие, стерильно-белые кафельные плитки, коими был устлан пол, вызывали неприятные ассоциации с моргом, а стальные любовно отполированные вкрапления в стенах отражали лишь смурные, ничего не выражающие лица сотрудников, спешащих из кабинета в кабинет. Лишь один из лаборантов на секунду нарушил свою маскировку нечаянным смешком над словами товарища, но встретившись со мной взглядом, тут же виновато потупил взор и шумно прочистил горло. Чем быстрее я приближался к административному корпусу, тем больше ваты было в ушах. Когда я очутился у почти не освещенного корридора к нужному мне кабинету, мне уже казалось, что я напрочь оглох. В тусклом свете поблескивали огоньки лазерных прицелов винтовок. Личная охрана главного – единственные люди в здании, которые могли носить оружие в пределах комплекса и не подчиняться при этом мне. Провожаемый взглядами застывших истуканов в форме, я направился прямиком к тяжелым дверям из черного пулнепробиваемого пластика. Стоило мне показаться на пороге, как в глаза ударил свет лампы, а гробовую тишину нарушил тихий скрип поворачивающегося кресла. Никто никогда не видел главного в лицо, лишь один раз кто-то обмолвился, что это довольно бледный, на вид хрупкий, мужчина лет сорока. Всегда при ходьбе опирается на трость, то и дело оглядываясь по сторонам своим немного удивленным потерянным взглядом. Так же доподлинно известно, что у него родовая травма, из-за которой он очень чувствителен к звуком. Именно поэтому всё в радиусе ста метров не должно издавать никаких посторонних звуков, а люди, обращаясь к нему, должны обязательно говорить шепотом. Злые языки говорят, что всё это лишь легенда, выдуманная им самим, чтобы потешить самолюбие, но факт остается фактом – не хочешь навлечь на себя гнев Главного – прывыкай говорить тише. Тем временем нечеткий силуэт развернулся ко мне лицом и положил подбородок на сцепленные замком руки. – Шульц... – едва слышно прошелестел главный, сосредоточенно выговаривая каждую букву. – Вы опоздали. Снова. Мне не нравится ваша эта новая система. В голосе Главного не читалось особой угрозы, но почему-то мне стало не по себе: спина сама взмокла, а пальцы против воли стальным капканом вцепились в папку. Кое-как поборов напряжение, я спокойным, ровным голосом ответил. – Прошу простить меня, но я прибыл сразу, как только мне сообщили. Похоже, что главный остался удовлетворен ответом. – Что же...я выясню, почему была задержка. А сейчас, у меня к вам есть пара вопросов. Вопрос первый: доложите мне степень готовности проекта «Чистота». Всё ли готово для создания прототипа? Каждый день промедления стоит мне немалых денег. При нынешней напряженной обстановке весьма затратно контролировать рынок. Нам нужен, чертовски нужен этот проект. – Я понимаю. Не могу судить насколько эффективной вышла формула, но уже в любом случае поздно вносить существенные коррективы. Отдел пятнадцать провел колоссальную работу, внутри этой папки... – с этими словами папка аккуратно приземлилась на стол и тут же оказалась в руках Главного. – ...хранится вся отчетность, результаты экспериментов и реакции подопытных на состав. Мне довелось даже сделать пару снимков, пока была возможность. Бегло пролистав материал, Главный выжидающе протянул ладонь: – Я могу взглянуть на них? Пальцы его при этом едва заметно шевелились, хищно ожидая зрелища. Молча вынув фотографии изувеченных подопытных из блокнота, я положил их на ладонь. Главный долго разглядывал их, в итоге странно усмехнулся, кинул их на стол и продолжил изучать содержимое папки. Спустя тяжелые пятнадцать минут ожидания, тишина к кабинете вновь была нарушена. – Каков срок обращения, Шульц? – глаза Главного вновь азартно засветились хищным огоньком, не предвещающим ничего хорошего. Припомнив все сводки, сами всплывшие в голове, я ответил: – От пяти часов до суток. После любой подопытный либо превращался в матрикат типа «пустышка», либо с небольшой вероятностью погибал от удушья или химожогов. Вздохнув, мой собеседник щелкнул зажигалкой и прикурил сигару, всё это время дожидавшуюся его на столе. Хороший знак, он остался доволен. – Завтра же передаем формулы другому ведомству. Мне тут сообщили, кстати, что группа Соболевых начала интересоваться проектом... – Главный деликатно закашлялся, подбирая слова. – ...слишком уж интенсивно. Похоже, они раскопали нечто, что им знать не положено. Вы знаете правила, Шульц. Один ученый – один аспект проекта. У них же собирается цельная картина. Если эта картина станет достоянием общественности, то последствия будут крайне и крайне неприятны. – Ваши предложения по поводу? – по спине пробежали мурашки, казалось, что я заранее знал ответ. – Быть может перевести группу на другой... – Нет, Шульц, – прервал меня Главный. – Они, безусловно, профессионалы высокого класса, но они ещё и редкостные идиоты, раз полезли в дебри корпоративной политики. Впрочем, учёный люд, он таков, что с него взять... Раздраженно вздохнув, Главный немигающим взглядом уставился на меня, от чего мне стало не по себе. – Поскольку проект завершен, в данной группе я не имею никакой нужды. Её надо...кхм, прикрыть. Вы знаете, как это делается. Что-то у меня голова разболелась. Ступайте, Шульц. Уже когда я дотронулся до дверной ручки, в спину мне вонзились слова Главного. – И помните, незаменимых нет...господин майор. Насмешливый смешок слился со звуком захлопывающейся двери. Слишком громко получилось. Ну да ладно, имею же я право отомтстить старому пердуну за колкость. И всё же я совершенно не понимал, какого черта я нахожусь в другом теле, откуда я знаю всех этих людей и где я нахожусь. Одно я знал точно – не знаю почему, но задание должно быть выполнено. Так или иначе, важным казалось только это. Чем дальше я удалялся от кабинета, тем большая усталость захватывала меня. Я чувствовал, что я не должен здесь находиться. Не должен был узнавать того, чего узнал. Мне надо выбраться отсюда, и поскорее. Боль в голове усилилась, виски будто прокалывали расскаленной иглой. Поборов кое-как приступ, я на ватных ногах добрел до туалета, такого же приторно-стерильного как и всё в комплексе. В голове всё плыло, звуки доносились так, будто бы я погребен под толщей воды. Кое-как открыв кран, я выплеснул себе на лицо немного воды, чтобы более-менее осмыслить произошедшее. Выводы напрашивались неутешительные. Я в чужом теле? Факт. Я должен убить человека...людей? Факт. Твою мать, что тут творится-то? Со стороны зеркала меня изучающе разглядывали глаза. Мои глаза. Чужие. Раз так...считается ли то, что я собираюсь сделать, убийством? Существует ли вообще это место? Что за шуточки такие?! Черт, мне надо взять себя в руки. Перво-наперво, сяду-ка я на раковину, а то что-то мне нехорошо. Сделано. Так...черт, руки трясутся. Как там делается-то...Вдох...выдох. Нет, не помогает совсем. Нет смысла выжидать. Чем скорее это произойдет, тем лучше. Чьи-то шаги послышались в коридоре, смежном с туалетами, и стали стремительно приближаться. Стоило мне слезть с умывальника и слиться с тенью в углу комнаты, как внутрь, радостно посмеиваясь, вошел, судя по форме, очередной вирусолог. В руке он сжимал довольно допотопный, но всё же функционирующий смартфон. Пройдя пару шагов вглубь комнаты, он так и не заметил меня. – Да, я тоже поверить не могу. Честно. Представляешь, меня переводят! Не сразу поняв, в чем дело, я не придумал ничего более умного, как вжаться в стену ещё сильнее. Холодный кафель неприятно морозил спину через рубашку, но уходить не было никакого желания. Тем временем, ученый продолжал: – Да, представляешь, прямо в день рождения, – из кабинки донесся приглушенный вопль радости. – Говорят, завтра переводят на новый проект. Помнишь тот новый жилой блок через дорогу? Да, вот, нас туда и поселят. Ну, кто у тебя молодец? Я? Подарок? Хм...я заинтригован. Угу, буду ждать с нетерпением. Люблю тебя. Кажется, он сейчас выйдет. Нечего мне тут делать. Ноги сами несли меня по направлению к комнате охраны. Привычная процедура. Первое: найти интерком внутренней связи среди шкафов с оружем. Сделано. – Третий, седьмой. Немедленно оцепить пятнадцатый отдел. Никого не впускать и не выпускать. Возьмите с собой что поменьше и потише, будем зачищать. После непродолжительного шипения, хриплый голос отозвался: – Седьмой на связи, выступаю. Осмотрев оружие, я выдвинулся к месту назначения. Палец всё ещё нервно поигрывал на спусковом крючке. Пора уже завязывать с выпивкой. Особенно в одиночестве и по будням. Пятнадцатый отдел, как представляющий особую опасность, отделялся от остального корпуса освинцованным коридором, с обеих сторон огороженным постами санитарной обработки и массивными шлюзами прямо за ними. В случае непредвиденных обстоятельств шлюзы блокировали проникновение любых загрязнений за санитарные кордоны. У пустующей стойки, где обычно ожидает дежурный дозиметрист, ожидали два вооруженных бойца в лёгких бронежилетах и такой же белой форме. Лицо одного было скрыто за мутными окулярами противогаза, в то время как второй буквально излучал чистейший энтузиазм. – Здравия желаю, господин майор, – кивнул, судя по голосу, тот самый седьмой. – Что у нас на этот раз? Стараясь выглядеть как можно естественней, я, выдержав паузу, процедил: – Нарушение процедуры секретности, необходимо провести полную зачистку во избежание утечек информации по проекту. Физиономия седьмого скривилась в ехидной ухмылке, обнажив жёлтые зубы. Выразительно щёлкнув переводчиком огня, он пробормотал: – Двенадцать негритят пошли купаться в море, да? – Не совсем. Тринадцать негритят, два лаборанта и уборщик. Бедный уборщик, да. – Так даже веселее, хех. Добавлю парочку печальных аккордов в эту песенку. Специально ради уборщика, – перехватив автомат на манер гитары, седьмой пару раз чиркнул по магазину пальцами, будто бы перебирая струны. – Парам-пам-пам, потом все сдохли. Третий тихо хмыкнул, лениво отвернувшись от напарника. Что же, я с ним согласен. Хватит, пора уже кончать с этим. – Начнём, пожалуй. Седьмой, на тебе левое крыло и кафетерий, на мне правое. Третий следит за входом и не под каким предлогом не покидает позицию. Работаем. Ватные пальцы сами вводят нужный код на двери. Массивная стальная конструкция медленно утопает в потайной нише, освобождая путь. Корпус почти ничем не отличается от остального комплекса, разве что вентиляционных отверстий и систем пожаротушения в разы больше. Тихие узкие коридоры, в глубине которых прячутся тесные рабочие кабинеты и боксы для наблюдения за активностью подопытных. Обстановка максимально спартанская — в каждом кабинете небольшой стол, пара картотечных шкафчиков, компьютер. Дежурный, почти ставший обязательным элементом декора, горшок с каким-нибудь полумёртвым растением, утонувшем в море недобитых сигарет. И мёртвая, давящая на сознание, тишина, нарушаемая только размеренным гудением ламп дневного света, озаряющим пустые коридоры. Перехватив поудобнее пистолет, я медленно, стараясь не производить лишнего шума, казавшегося неуместным в данной обстановке, зашагал по коридору, оставив команду зачистки далеко позади. Вот и первый кабинет. Скрипнув, дверь лениво откатывается в сторону, открывая вид на пустующий кабинет. На столе, прикрытый салфеткой, лежит недоеденный пирожок из буфета. Пиксельный человечек, наряженный в мешковатый костюм химзащиты, раз за разом гибнет то растворяясь в луже слизи, то утопая в пламени промышленной горелки, то разрываемый щупальцами гигантской фиолетовой хреновины, отдалённо напоминающей помесь осьминога и кабана. Забавно дрыгая конечностями, маленький исследователь на экране монитора отправляется на поиски очередной нелепой кончины, а я двигаю дальше. Обыск следующих двух кабинетов также не дал результатов. Кроме бумаг, запущенных компьютеров и различного, в силу специфики неизвестного мне оборудования, ничего не населяло эти кабинеты. Пройдя ещё пару десятков метров, я завернул за угол и нос к носом столкнулся с миловидной рыженькой лаборанткой, несущей в руках какую-то тяжелую папку. Удивленно ойкнув, она отошла на пару шагов назад. – З-здравствуйте... – День добрый, – откликнулся я, изучая её с ног до головы. Заметив в моей руке пистолет, она опасливо прижала папку к груди, вцепившись в неё так, что пальцы побелели. – Что-то с-случилось? – Мы распускаем отдел. Идите к себе в кабинет, соберите вещи. Боясь заглядывать мне в глаза, девушка начала медленно отступать, сжавшись всем телом. Затем, резко развернувшись, побежала было прочь. Поймав её в прицел, я дважды спустил курок. Лаборантка, споткнувшись на ходу, рухнула плашмя на холодный кафель. Между лопаток проступило красное пятно, отвоёвывающее всё большую территорию у белого полотна халата. Перешагнув тело, я направился дальше. Может быть сказывалась усталость, может подсознательное понимание того, что это делал не я, но я ничего не чувствовал. В следующем кабинете, я наткнулся на мужчину лет тридцати, копающемся в ящике стола и не замечающего меня. Выстрел. Клюнув носом, тело с простреленной макушкой бьется лбом о край стола, заставив того жалобно задребезжать. Потеряв равновесие, ученый сползает с кресла на пол, оттолкнув кресло, которое, получив свободу, откатывается в другой конец кабинета, где, стукнувшись о стену, застывает на месте. Вернувшись в коридор, застаю ещё одного, склонившегося над телом лаборантки. Серия приглушенных щелчков, и он падает прямо на неё. Зачистив ещё несколько кабинетов, я прохожу в небольшой холл, в конце которого стоит ещё один лаборант. Завидев в моей руке оружие, он медленно пятится. Пуля, вопреки моим расчетам, лишь слегка задевает его. Схватившись за простреленную руку, он пулей срывается с места и скрывается в глубине коридора, оглашая тот криками и предупреждениями о стрельбе. Плохо. Вдохнув поглубже, резко срываюсь с места. Вдалеке мелькает тень, я мигом оказываюсь перед боксом, в который она мелькнула. Внутри, прижавшись друг к другу стоит семейство Соколовых — отец и дочь. Опасливо вглядываясь в дверной проём, совсем ещё молодая черноволосая девушка в очках жмется к статному бородатому мужчине, небрежно натянувшем халат прямо на свитер. На стойке перед ними возвышается запечатанная ёмкость с тем самым экспериментальным газом. Хорошенько прицелившись, делаю шаг вперёд, чтобы наверняка. Палец выжимает спуск и...острая боль пронзает кисть руки. Кто-то, со всей силы толкнув армированный шкаф, загораживает обзор, прибив заодно руку с пистолетом к дверному косяку. Едва я успеваю сделать ещё пару выстрелов вслепую, как тот же деятель выбивает пистолет из беспомощной руки. Не желая потерять ладонь, я в последнюю секунду прячу её, отделавшись двумя переломанными шкафом пальцами. Коридор оглашает объявление оцифрованного голоса, предупреждающего о попадании токсина в атмосферу. С мрачным удовлеторением отмечаю, что шкаф спешно пытаются отодвинуть в сторону. – Увы и ах, но не сегодня. Покинув тамбур, довольный собой, запускаю аварийную блокировку. За мгновение до того, как отверстие становится достаточно широким для фигуры человека, автоматические двери с характерным щелчком запечатывают помещение. Тело пронзает дикая боль, заставляющая меня сползти по стене, тихо выцеживая проклятия. Пол и потолок снова меняются местами, а реальность, не желая оставаться в моей компании, схлопывается, отправив меня в затяжное падение в пустоту.