Искры огня

      Давно за полночь. Густая тьма рассеялась вокруг, скрывая предметы, превращая их в безликие силуэты, как остатки памяти. Он неловким движением чиркнул спичкой по боковине коробка, где щедрым слоем была нанесена сера, и мгновенно вспыхнул огонёк. Прежде чем, зажечь бумагу с табаком, этот единственный источник света, выхватил из мрака пустые глаза на болезненном лице. Абсолютно бесцветные и не выражающие ничего. Отрешённый взгляд, будто его владелец, где-то далеко, и думать не думает возвращаться обратно. Обыкновенный, чёрт его, овощ. Или и того хуже, тряпичная кукла, позволяющая делать с собой всё, что вздумается. Кукла, которой плевать на тебя.       Он закурил и резким движением руки потушил огонь. Невыносимо было смотреть в эти глаза. Свет губил идиллию воображения, что распространялась вместе с темнотой. Микки глубоко затянулся, словно хотел зараз покончить с очередной сигаретой. Дать ей милосердно сгореть до самого фильтра, чтобы избавиться от ощущения безысходности и отчаянья. Во рту чувствовался отвратительный вкус перегара, будто прилип к языку, что ничем не сдерешь. Милкович перебрал в баре, в попытке залить алкашкой мучительное ожидание того, что его ждёт. Просветление или суицид. Каким будет следующий шаг блядского овоща?       Микки ненавидел слабость, в которой потонул с головой. Боль не отступала ни на миг. Казалось, он вот-вот разрыдается, умоляя Йена вернуться к нему, снова стать тем самоуверенным засранцем, что крутит им, как вздумается. Так и есть. Милкович до дрожи, до исступления верен своей любви. Хренов рыжий педик. Злость переливается через край, выплёскиваясь горячим потоком бессвязной речи, где столкнулись два течения - беспредельная усталость и отчаянное сердце.       Придя домой, он выволок из постели Йена, вытащил на улицу, теперь тот стоит прислонившись к стене. Галлагер что-то бормотал, когда его резко выдернули из-под тёплого одеяла и беспорядочными движениями пытался высвободиться от настырных рук, что не отпускали его. Рыжему хотелось одного, чтобы его никто не трогал. И, когда он окунулся в сумрачный свежий воздух, то успокоился и дал дотащить себя до боковой стены дома. Микки сам не знает, зачем это делает. Почему не прекратит попытки привести в чувство этот злоебучий кусок дерьма. Нет. Знает. Чтобы не видеть его бледного безразличного лица, только ощущать присутствие. Побыть немного рядом. Обмануть себя. Дебильнее идеи не сыщешь. Но это работает. Можно, представить себе что угодно, когда правда скрыта, как сейчас. Но разве она не просачивается даже сквозь непроглядную темень? Она слишком настойчива. Она въелась даже в здешний воздух, проникая вместе с ним в кровь, обогащая тело не только кислородом, но и безысходностью.       Пустая оболочка. Галлагера там нет. Это что-то чужое, холодное. Что-то, забравшее самое дорогое. Микки бьёт кулаком рядом с лицом парня, промахиваясь, угодил в стену. Слишком темно, ничего не разобрать, лишь ощущение легкого прикосновения волос к руке. Он чувствует, как слезла кожа от соприкосновения с обшарпанной поверхностью и по пальцам струятся тоненькие дорожки крови. Микки яростно хочет избить Йена до полусмерти, чтобы он валялся на земле и страдал. Может, получится выбить из больного ублюдка долбоебическое биполярное расстройство? Выколотить, словно из одержимого. Избавиться от этой дряни, что превратила клёвого парня в отчуждённого самоубийцу.       - Почему, мать твою, это должен быть ты? - орёт он во всё горло, шатаясь где-то перед Галлагером. На короткий миг за углом открывается дверь, наверно, Мэнди не вытерпела, она не хотела отпускать их вдвоём на улицу. Скрип двери возвестил, что они снова наедине. Микки заливается диким смехом, опираясь пораненной рукой о стену. Он готов всё отдать, лишь бы Йену стало лучше. Кто бы в такое поверил? Этот здоровяк, который так упорно жаждал открытых отношений, теперь срать хотел на всё это. Только бы его не трогали. Что за ирония? Теперь Милкович готов на всё, но судьба как бы говорит, что уже слишком поздно.       - Ага, сейчас. Не дождёшься, сучонок! - Милкович выплёвывает слова. Он слышит мерное дыхание Йена. Как же хочется оказаться сейчас в постели, открыть глаза и убедиться в том, что тот спит. Просто спит. Никаких тебе расстройств. Ничего подобного. Блять. Микки Милкович окончательно сломлен. Никакой выпивки не хватит, чтобы унять боль. Он начинает шарить по карманам в поисках пачки сигарет, сунув курево в рот, замирает перед тем, как вновь осветить лицо Галлагера. - Я через столько прошёл ради тебя, не смей от меня отворачиваться!       Сера шипит от трения, вспыхивая робким огоньком. Йен смотрит на Микки. Не то чтобы что-то изменилось, взгляд всё такой же отсутствующий, но он смотрит прямо ему в глаза. Раньше такого не бывало. Сигарета летит вниз из раскрытого рта, теряясь в полутьме. Рука Милковича дрожит, разбрасывая неясный свет от спички, пока огонь не доходит до пальцев, облизывая их. Он инстинктивно отдёргивает руку, не обращая внимания на случившееся. Вместе с сумраком вернулось и неверие. Что, если он сам себе это выдумал? Необходимо зажечь ещё одну, чтобы убедиться. Но страх не даёт ему решиться. Он, как заворожённый, возвращается в памяти к тому одинокому взгляду, что, только что, видел перед собой. Закусывает губу. Иногда можно побыть и трусом. В этом нет ничего страшного. Лелеять надежду. Тянуться к ней всей душой.       - Ты нужен мне! Блять! Как же ты мне нужен! - выдыхает Микки, поражённый собственной откровенностью. Это предельная точка. Самый край. Он чувствует, как глаза наполняются слезами. Привычным движением растирает ладонями веки. Он больше не может выносить равнодушия. Где то тепло, что всегда ждало его? Куда этот чёртов педик его дел? Милкович порывисто обнимает Галлагера, прижимая его к стене. Вцепился намертво, сжимая кулаки. Он ощущает тепло желанного тела, слышит стук любимого сердца и чувствует руки. Руки, которые обняли его в ответ. - Йен! Что же ты со мной делаешь, ублюдок ты эдакий!