И даже смерть не разлучит нас

Я родился сегодня утром Еще до первого света зари… Борис Гребенщиков

      Склонившись над умывальником, доктор Кроули, отдуваясь, с наслаждением набрал полные пригоршни ледяной воды. Плеснув освежающую влагу себе в лицо, он выпрямился и уставился в небольшое зеркало, поверхность которого была сплошь испещрена пятнами от брызг и неряшливыми разводами после небрежной уборки. Зеркало безжалостно отразило мужчину средних лет с тяжелым, сверлящим взглядом глубоко посаженных глаз и невыразительным, ничем не примечательным лицом, украшенным мясистой картофелиной носа, покрытой багровыми сосудистыми звездочками. По уже слегка обвисшим щекам, синюшный оттенок которых недвусмысленно намекал на предрасположенность доктора к заболеваниям сердечнососудистой системы, стекали прозрачные капли воды, капая на безупречно чистый, белоснежный халат.       «Ну и видок, — пронеслось в голове усталого эскулапа. — В гроб и то краше кладут».       Доктора Кроули никогда особенно не радовала собственная внешность, а сегодня, когда настроение и без того было в крайней степени паршивым, созерцание себя в зеркале только окончательно выбило его из колеи. Борясь с приступом брезгливого отвращения к своей персоне и смертельной усталостью, чувствуя себя полным кретином, неспособным на самые элементарные вещи, он буравил краснорожего детину в зеркале тяжелым взглядом из-под набрякших век, проклиная последними словами тот день, когда он решил стать врачом.       Ему — идеалисту и романтику до мозга костей — смолоду хотелось помогать людям, вырывая их из цепких лап смерти. Будучи восторженным очкастым студентиком, он даже предположить не мог, насколько крепкой может быть ее хватка в сравнении со слабыми усилиями неверной человеческой руки. Понимание пришло с годами, и от него не становилось легче.       Сколько таких безнадежных схваток уже проиграно.       А сколько еще предстоит проиграть?       Вытерев лицо бумажными салфетками, сделав пару глубоких вдохов, он вышел из уборной в просторный коридор клиники и неспешным шагом направился в сторону комнаты для посетителей, изо всех сил стараясь идти как можно медленнее. Торопиться не хотелось. Хотелось вообще свернуть куда-нибудь, в одно из бесчисленных ответвлений этого бесконечного, пропахшего хлоркой и медикаментами коридора, и трусливо сбежать. К черту такие поручения. Обычно на подобные беседы отправляли Фила, счастливого обладателя поистине железных нервов, но, как назло, Фил уже вторую неделю был в отпуске. Поэтому встретиться с родственниками, уже несколько часов ожидавшими известий в приемной, предстояло именно ему.       Поворот. Еще поворот. Остановка. Глубокий вдох, сопровождаемый попытками сохранить невозмутимое лицо.       Приемная.       Сидящая на неудобных, обтянутых потрепанным кожзаменителем креслах, троица почему-то моментально вызвала у доктора Кроули прилив безотчетного раздражения и непонятной неприязни, которую люди победнее обычно испытывают, видя, что кому-то из окружающих удалось достичь в жизни несравненно более серьезных высот.       Двое мужчин и одна женщина. Затянутые в черное с головы до пят. Три пары одинаковых глаз на одинаково изнуренных лицах мрачно сверкнули в его сторону, стоило ему только показаться из-за угла. Первый — мужчина лет тридцати пяти — сорока, одетый неброско и чрезвычайно дорого — цена одного только замшевого пиджака потянула бы, пожалуй, на два месячных жалованья злосчастного эскулапа, с гладко зачесанными назад, собранными в хвост длинными волосами, бережно обнимал за плечи худую, холеную женщину примерно того же возраста. Ее узкое лицо, всё еще очень красивое, напоминало застывшую маску, сквозь прорези которой устало смотрели в пустоту полные мучительной, лихорадочной надежды глаза. Голова женщины покоилась на широченном плече ее спутника, в нервно подрагивающих тонких руках она непрерывно комкала превратившийся в грязную тряпку шелковый носовой платок. Она выглядела совершенно подавленной, и на фоне общей стылой неподвижности ее тонкие руки, казалось, жили своей, отдельной от остального тела жизнью.       С ними был еще третий. Высокий, коротко стриженый юноша лет двадцати пяти с экзотически красивым лицом и просто неприлично широкими плечами, того самого мускулисто-атлетического типа, столь любимого глянцевыми журналами вроде «Харперс Базар» или «Космополитен». Едва завидев Кроули, картинный красавчик поднялся с кресла с ленивой грацией хищника и направился к нему, сделав запрещающий знак замершей парочке, мол, сидите, я сам всё выясню. Сходство между мужчиной постарше и этим вызывающе-мускулистым юнцом было настолько поразительным, что не возникало никаких сомнений в их близком родстве.       «Сын и отец, наверное, — отстраненно подумалось доктору, — а парень — качок, однако».       Кроули мрачно задавил в себе невольное уважение, смешанное с небольшой толикой безотчетной зависти, рассматривая идущего навстречу юношу, одновременно пытаясь припомнить, когда же он сам посещал спортзал в последний раз. По всем подсчетам выходило, что никогда. Впрочем, о собственном порядочно отвисшем от постоянного употребления нефильтрованного пива брюшке думать хотелось меньше всего. Доктор в сотый раз судорожно попытался прокрутить в голове предстоящий диалог, который обещал стать довольно коротким, но тут же отчаялся и сдался, решив пустить дело на самотек. Между тем, сошедший с обложки полубог оказался совсем рядом и дружеским жестом протянул Кроули широкую ладонь.       — Доктор Кроули? — незнакомец говорил сорванным, глуховатым голосом с оттяжкой на хрип, который обычно свойственен людям, страдающим хроническим ларингитом, или военным офицерам, привыкшим горланить команды на плацу.       — Да, это я, — кивнул доктор, пожимая протянутую ладонь, показавшуюся ему твердой, как камень, и очень горячей.       «Точно, лихорадка, — привычно поставил он мысленный диагноз, — отсюда и хрип, и температура…» Больным, впрочем, собеседник доктора не выглядел, несмотря на бледность и проступившие на оливковой коже темные круги под глазами, которые, скорее всего, стали последствием усталости и недосыпания. Он выглядел каким угодно — опустошенным, отчаявшимся, подавленным — но не больным.       — Меня зовут Энтони Блэк, я родной брат Эрики Стейтон, вашей пациентки. Как она? — парень испытующе посмотрел на доктора. Пара, сидящая у стены, застыв в неподвижности, прожигала его лихорадочно горящими, полными потаенной надежды глазами.       Кроули судорожно вздохнул и, мысленно собрав волю в кулак, скорбно произнес:       — У меня для вас плохие новости, мистер Блэк. Ваша сестра только что скончалась в реанимации. Примите мои искренние соболезнования.       Широкие плечи Энтони Блэка поникли. Приветливое лицо потемнело, словно набежало на него легкое облачко. Он устало потер кончиками пальцев взмокший лоб.       — Как это случилось? — спросил он с запинкой.       — Сильное кровотечение. Мы оказались бессильны. — Доктор внезапно приложил руку к груди, туда, где глухо колотилось не очень здоровое сердце. Ему до смерти захотелось как-то ободрить этого мальчика, хотя он прекрасно понимал, что никакие слова уже не принесут желанного облегчения. — Поверьте, мистер Блэк, мы боролись до конца. Но у нее как будто отказали сразу все органы. Так бывает, когда человек по каким-то причинам не хочет жить.       — Да, да, я понимаю, — рассеянно проговорил Блэк.       — Она всё время повторяла одно и то же имя, — Кроули наморщил лоб, пытаясь отогнать воспоминания о залитых багровыми потеками казенных простынях и отрешенном восковом лице молодой девушки с пузырящейся на губах кровавой пеной, схватку за жизнь которой он так позорно проиграл сегодня. — Она звала какого-то Сета… Это ее муж?       — Простите, что? — Энтони посмотрел на Кроули так, будто увидел его впервые. Словно опомнился, безжалостно вырванный из собственных невеселых размышлений бестактным вопросом доктора. И добавил, спохватившись: — А, да. Сет… Сет — это муж.       — Вы позволите спросить, где он?       — Сет умер, — по лицу Блэка пробежала судорога, — месяц назад. В его машину подложили взрывное устройство.       — Еще раз примите мои искренние соболезнования, мистер Блэк, — удрученно проговорил доктор. Неприязнь к этим людям бесследно испарилась, вытесняемая безграничным сочувствием. — Мне очень жаль. Ребенка вы сможете забрать через несколько дней, когда уладите все формальности.       — Спасибо, доктор, — сипло прошептал Энтони. Глаза его заполнились предательскими слезами. — Спасибо вам за всё…       Он резко развернулся на пятках и направился к родителям. Кроули, испытывая трусливое, предательское облегчение, неуловимо просочился в боковое ответвление коридора, предпочитая не становиться свидетелем развязки этой истории.       Он уже не видел, как внезапно постаревшая женщина с искаженным смертной мукой до неузнаваемости лицом, судорожно цепляясь скрюченными пальцами за лацканы пиджака своего мужа, лихорадочно шептала ему, задыхаясь от душивших ее рыданий:       — Эмбри, скажи мне, что это неправда… Скажи мне, что это неправда, Эмбриии…       И как тот, кого она назвала Эмбри, молча прижал ее залитое слезами лицо к своему плечу и, прислонившись щекой к ее макушке, застыл так, нежно баюкая ее, как маленькую девочку.       Он так никогда и не узнал, что несколько дней спустя, в просторной квартире в Джорджтауне Энтони Блэк, стоя у окна, из которого открывался чудесный вид на Капитолий и не лишенное гармонии нагромождение викторианских крыш старого Вашингтона, тихо прошептал доверчиво спящей на его руках крошечной девочке с красным, сморщенным личиком:       — Теперь мы будем жить здесь, Филиппа. И всё у нас будет хорошо. Всё у нас с тобой будет просто отлично. Я позабочусь об этом. Ты мне веришь?