И даже смерть не разлучит нас

Но, если бы не ты, ночь была бы сплошной темнотой; Если бы не ты, этот прах оставался бы - прах; И, когда наступающий день Отразится в твоих вертикальных зрачках - Тот, кто закроет мне глаза, прочтет в них все то же - Ты нужна мне... Б.Г.

      Снежинки, кружащиеся в желтоватом, словно масляном, мягко рассеивающемся в сумраке свете ночных фонарей, неспешно, в слаженном танце, опускаются вниз, закручиваясь по пути в замысловатые спирали от малейшего дуновения ледяного декабрьского ветерка. Холодно. Снег едва слышно похрустывает под подошвами ботинок, вторя каждому шагу, словно сварливо возмущаясь тем, что наши ноги посмели примять этот пока еще девственно чистый покров. Тонкие ветви деревьев, высаженных многие десятилетия назад вдоль прямой как стрела аллеи, сплетаются в поразительной красоты кружево с концентрическим узором, в самой сердцевине которого, как в центре хрупкой ледяной паутины, мягко светятся янтарные электрические шары этих самых фонарей, опирающихся на тяжелые чугунные ноги.       Сверкающие остроконечные звездочки тают в непринужденно рассыпавшихся по плечам, смоляных кудрях Эрики и на шоколадно-коричневом мехе ее короткой зимней курточки, превращаясь в мелкий, отливающий матово-жемчужным сиянием бисер. От дыхания в воздухе образуются легкие облачка прозрачного пара. Ее раскрасневшееся от мороза утонченное лицо, совсем недавно утратившее пугавшую меня болезненную худобу, в этой мгновенно тающей дымке кажется принадлежащим какому-то невероятно прекрасному, неземному созданию. Смуглая матовая кожа, более уместная на каком-нибудь знойном пляже южных островов, а не под пасмурным небом зимнего Нью-Йорка, отливает мягким, приглушенным блеском драгоценного атласа. Она неторопливо шагает по заснеженной аллее всего в полуметре от меня, приноравливаясь к моей неровной походке, скрестив по старой привычке руки на груди, грея ладони подмышками, и периодически искоса испытующе поглядывает в мою сторону, словно ждет чего-то.       Мне стоит почти физических усилий не смотреть в ее сторону. В голове царит абсолютная, звенящая пустота, и в этой пустоте пульсирует неоновым светом неисправной вывески над мотелем одно только безумное желание — дотронуться до нее, почувствовать тепло ее тела, провести губами по этой мерцающей коже с теплым, влажным отливом, сжать в ладонях эти хрупкие пальцы и стоять так, никуда не двигаясь больше.       Никуда.       С трудом заставляю себя сконцентрироваться на мягком свечении то и дело попадающих в поле моего зрения фонарей, на припорошенных белоснежными хлопьями деревянных скамейках, заботливо расставленных вдоль гранитных бордюров, на собственных медлительно переставляемых ногах, на сочном похрустывании снега и на покалывающих щеки иголочках морозного воздуха. На чем угодно. Ведь если я начну смотреть на нее, я уже не смогу оторвать глаз. И, скорее всего, буду сильно смахивать на полного придурка. От усердия я даже крепче стискиваю кулаки в карманах пальто, стараясь придать себе как можно более непринужденный и отстраненный вид.       Эрика молчит, смотрит себе под ноги, не предпринимая никаких попыток приблизиться, свести к минимуму разделяющее нас расстояние, и только едва слышно насмешливо хмыкает, когда проходящая мимо нас миловидная девица примерно ее же возраста неловко спотыкается, заглядевшись на меня, и, не в силах сдержать глуповатой и в то же время довольно кокетливой улыбки, проплывает мимо, попутно состроив мне глаза.       — Ты как отец, — Эрика, наконец, нарушает затянувшееся молчание. Голос ее звучит немного глухо, надломленно, с тем тускловатым отзвуком, которым отзывается на легкое постукивание стеклянная чашка с трещиной. Чувствуется в ней какая-то тщательно скрываемая слабость, хотя она и не жалуется.       — Поясни, — коротко кидаю я, глядя прямо перед собой.       — Ну, — Эрика вдруг улыбается как-то очень светло, как, впрочем, и всегда, когда вспоминает Эмбри, — с отцом тоже совершенно нереально где-то появляться. Неважно где, неважно, по какому поводу. Свадьба, похороны — всё равно. Потому что все особи женского пола резко, прямо на глазах тупеют и начинают охорашиваться, как куры. И пялятся на него такими, знаешь, томными и одновременно голодными глазами, как будто мужиков ни разу не видели. Даже смешно становится. Вот и с тобой та же история. Ты вроде бы ничего такого не делаешь, просто идешь или сидишь где-то, а обязательно какая-нибудь таращится. А то и не одна.       В ее голосе мне слышится плохо скрываемая досада. И еще что-то странное, до боли знакомое, но маскируемое с такой прилежной тщательностью, что у меня пропадают малейшие сомнения.       — Я не понял, душа моя, ты ревнуешь, что ли? — насмешливо интересуюсь я, посмотрев на нее украдкой.       — Тебя или отца? — парирует Эрика, поджимая губы, и с удвоенным усердием рассматривает облепленные снегом носки своих сапожек.       — Отца, разумеется, — продолжаю веселиться я, — меня-то с какой стати?       Едва заметно пожимаю плечами. Улыбаясь, смотрю, как в бесконечном кружении опускается на землю снег. Внезапно она замедляет шаг, оказывается совсем рядом и, стянув перчатку с левой руки, непринужденно, собственническим жестом просовывает ледяную узкую ладонь в мой карман. Наши пальцы переплетаются. Легонько поглаживая ее озябшую руку, молча продолжаю шагать, чувствуя, как в груди распространяется предательски подрагивающая, обжигающая волна восторга. Говорить что-то ужасно не хочется, чтобы невзначай не разрушить хрупкое очарование этой внезапной близости. Но изящная, маленькая ладонь, уютно лежащая в моей руке, кажется мне такой холодной, что я всё-таки тихо говорю, склонившись к ней:       — У тебя руки ледяные. Замерзла? Может быть, отвезти тебя домой?       — Нет, — Эрика отрицательно качает головой, плотнее прижимаясь к моему боку. — Совсем не замерзла. Давай еще погуляем, не хочу в такую погоду сидеть дома.       Она ненадолго замолкает, сосредоточенно думая о чем-то, слегка насупившись, как это бывает с ней в минуты предельной концентрации. Еще сильнее сжимает мою руку в теплом кармане пальто, а потом, мечтательно улыбаясь, отчего ее лицо становится мягким и каким-то совсем юным, отстраненно глядя куда-то в пустоту, собирается с силами и негромко произносит:       — Когда я тебя увидела впервые, ты мне показался самым красивым человеком на свете.       Поймав мой недоуменный и одновременно насмешливый взгляд, она шутливо хлопает меня ладошкой по предплечью и хмурится, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.       — Прекрати смеяться, Сет, я не шучу! Ты же не видишь себя со стороны и даже представить себе не можешь, что чувствуют люди, оказавшись рядом с тобой. Это же почти откровение. Ты был такой… — она щелкает пальцами, пытаясь подобрать слова, — такой отстраненный и даже, наверное, чуточку высокомерный. И просто убийственно красивый. А я была десятилетним заморышем и даже мечтать не смела, что могу быть тебе интересна.       — Заморышем? — брови мои сами взлетают вверх. — Что это за?..       — Не перебивай, будь любезен, — свободной рукой Эрика пытается ущипнуть меня за предплечье через тонкий кашемир рукава. — Заморышем, конечно. Кем еще может быть девочка в десять-то лет? Вот и представь, как я обалдела, когда ты вдруг стал возиться со мной всё свое свободное время, капризы мои терпел, уроки помогал делать, хотя у тебя это еще хуже получалось, чем у меня, утешал, когда я ревела, часами мог слушать о моих проблемах, даже стрелять научил, хотя я до сих пор не пойму, зачем… Фактически ты был мне и отцом, и братом. Тони поначалу ревновал страшно, помнишь?       Вспомнив нелепые детские обиды Тони, выливавшиеся в довольно причудливые и экстравагантные выходки — например, однажды он зачем-то налил в мои единственные хорошие кроссовки подсолнечного масла — я только киваю, рассеянно глядя на падающий снег.       — Зато теперь мне кажется, что Тони куда лучше понимает тебя, чем я. А ты — его. Все эти ваши игрушки бесконечные, машинки, пистолетики, тусовки с барышнями. Ты ему в отцы годишься, а со стороны посмотреть — так лучшие друзья. Не разлей вода.       Она рассказывает всё это, вроде бы и наигранно возмущаясь, но одновременно как-то очень проникновенно, с нежностью и небольшой долей покровительственной снисходительности. Так взрослые рассказывают что-то о шалостях непоседливых, своенравных, но очень любимых детей.       — Брат у тебя классный, — тепло говорю я, вспоминая нашу с Энтони последнюю вылазку по злачным заведениям, предпринятую по случаю приобретения мной машины. — А ты точно ревнуешь. Я еще сомневался вначале, но теперь...       Эрика обреченно закатывает глаза к небу. Я открыто усмехаюсь. Не из желания поддразнить ее или как-то задеть, а, скорее, чтобы скрыть собственную тихую радость, превращающую кровь в моих жилах в ледяное шипучее вино. Остатки жалких страхов смывает этим бурлящим потоком. Я почти не слышу собственного сердца от окончательного осознания, что всё ее мнимое безразличие оказалось лишь плодом моей непонятно откуда взявшейся уверенности в том, что я обречен на вечное тоскливое одиночество. И на тихое помешательство, которое станет расплатой за все, что я успел натворить в этой жизни.       Не было никакого безразличия.       Я придумал его.       Была игра.       Вся эта демонстративная бравада, весь этот вымученный пошлый водевиль, за плоскими, двухмерными декорациями которого она так искусно прятала свои истинные чувства — только спектакль, рассчитанный на привлечение внимания одного человека. Пьеса, сыгранная специально для меня, да так убедительно, что я почти поверил в то, что настоящая жизнь не здесь, в зрительном зале, а там — на плохо сколоченной сцене. Что ее реальное лицо — не то, что я вижу сейчас, а жуткая маска, покрытая слоем вульгарного, потекшего грима…       Вот только… почему?       Зачем?       Какие цели она преследовала, планомерно и жестоко издеваясь надо мной? Для чего ей понадобилось вдруг так безжалостно давить в себе и во мне все те чувства, от которых нет и не может быть ни спасения, ни лекарства? Что она пыталась доказать, сопротивляясь древней силе, спаивающей воедино наши безумные души?       Вопрос повисает в воздухе, и пока я отчаянно пытаюсь сообразить, как мне задать его, она внезапно останавливается, с явной неохотой вытаскивает руку из теплого плена, становится напротив и смотрит мне прямо в глаза. От тусклого электрического света на лицо ее ложатся причудливые черные тени. Расширенные зрачки таинственно мерцают в полумраке почти фосфорическим зеленым огнем. До меня доносится сбивчивый, горячечный шепот.       — Физически меня тянуло к тебе лет с четырнадцати. Как раз с того момента, когда мама рассказала мне о том, как именно происходит ваш выбор. О том, что я — твоя единственная… — Эрика произносит всё это скороговоркой, слегка задыхаясь, словно боясь, что я прерву ее на полуслове и не дам договорить. — И о той девушке, Анне, которая застрелилась на твоих глазах, она мне тоже рассказала…       Сердце реагирует на упоминание имени, которое я хотел, но так и не сумел забыть, затяжной судорогой боли, уходящей своими корнями куда-то в самую глубину моего существа, еще не покрытую непробиваемой броней безразличия. Радость испаряется, уступая место глухой тоске.       — Значит, — равнодушно произношу я, завороженно глядя в прозрачные зеленые глаза, — ты и это обо мне знаешь.       — Да, — Эрика кивает, щурясь от назойливых снежинок, норовящих повиснуть на ресницах. — Мама посчитала, что будет лучше, если я об этом услышу от нее, а не от каких-нибудь доброхотов-сплетников.       — Тем лучше, — я сухо киваю. — Сам бы я вряд ли рассказал тебе эту историю. И буду тебе весьма признателен, душа моя, если ты никогда не будешь больше вспоминать об этом.       После секундной паузы она кивает.       — Прости, Сет… Конечно, я всё поняла.       Мной внезапно овладевает какая-то странная апатия, смешанная со злостью и невольным облегчением. Злостью от того, что кто-то счел для себя возможным бесцеремонно влезать в мои сокровенные тайны. Облегчением от того, что она, став невольным свидетелем этой черной страницы моего прошлого, не отшатнулась в разочаровании и брезгливом ужасе.       Ну что же. Может быть, так лучше.       Одним постыдным секретом меньше.       И не мне самому пришлось вывернуть наизнанку свою душу, вспоминая несчастное лицо Анны в заснеженном, зимнем лесу, ее дрожащие губы, хлесткое эхо выстрела, заглушающего насмешливую перекличку голосов в готовой разорваться на части голове, и яркие алые пятна на белоснежном снегу, таком же чистом, как этот, устилающий мощеные брусчаткой дорожки сквера.       Эрика всё стоит напротив, почти неподвижно. Запрокинув голову, чтобы лучше видеть мое лицо, она не сводит с меня полных боли и сочувствия глаз.       Боли, сочувствия и… Любви?       Нежная проникновенность этого взгляда сбивает с толку. Я не выдерживаю, словно лопается где-то внутри давно нарывавший чудовищный гнойник, и боль, так долго терзавшая меня, наконец, начинает стихать. Жить дальше с этой неопределенностью невыносимо. Обхватив ее ладонями за предплечья, сильно сжав тонкие руки внезапно ставшими жесткими, как железо, пальцами, я слегка встряхиваю ее и произношу одно только слово:       — Зачем?       В полной, внезапно воцарившейся тишине, в которой вдруг стихает даже равномерный гул проезжающих за резной оградой сквера машин, этот совсем неуместный вопрос звучит как удар плети. Когда после короткого пронзительного свиста кожаная лента впивается в плоть, сдирая с нее кожу ровной полосой, оголяя жгуче саднящие нервы.       — Что «зачем»?       Эрика напряженно и непонимающе смотрит на меня расширенными глазами, поводя плечом, словно пытаясь освободиться. На лице ее отчетливо проступают следы испуга. Смертельно боясь, что она отвернется, я притягиваю ее к себе, запускаю пальцы в ее волосы, скользнув правой ладонью по скуле, и вцепляюсь во вьющиеся плотные пряди, не давая ей даже шевельнуть головой.       — Зачем ты сейчас так смотришь, Эрика? После всего, что ты творила, зная, что любишь меня? — голос мой становится звенящим и злым. — Как ты могла? Какого черта ты всё это делала? Я с ума сходил, пытаясь понять. Я тебя почти ненавидел. Я натворил бог знает каких чудовищных глупостей, думая, что мы никогда…       — Пусти меня, Сет, — страдальчески морщась и слабо вырываясь, шепчет она, — пусти, мне больно… Я скажу тебе, только пусти.       С трудом разжимаю руку, стиснувшую ее плечо и, с наслаждением пропуская сквозь пальцы тугие локоны, опускаю и вторую, попутно нежно коснувшись прохладной щеки. В следующий момент она расслабленно опускает плечи и с неохотой отступает на полшага. Дрожащей ладонью провожу по лбу, стирая с него мелкие бисеринки пота. Меня начинает трясти.       — Сет, — тихо говорит Эрика, — если ты не сможешь простить меня, я пойму. Знаю, что моим поступкам нет и не может быть оправдания, но…       — Знаешь, что самое смешное, Эр? — перебиваю я. — Ты уже прощена. Поэтому не стоит повторяться. Это лишнее. Просто объясни, что пошло не так… В чем я провинился, чтобы так меня наказать?       — Ты ни в чем не виноват, Сет. Это всё только моя глупость и самонадеянность. Затеяв эту игру, я даже подумать не могла, что всё будет так плохо, — Эрика горько усмехается своим мыслям. — Мне было семнадцать, я на сто процентов была уверена в том, что ты принадлежишь только мне. Что ты — моя вещь, если тебе будет угодно. Глупая, самонадеянная девчонка. Ты почему-то не делал ни малейшей попытки сблизиться. Ни словом, ни жестом ни разу не показал, что я интересую тебя как женщина. Вечно пропадал куда-то, жил отдельно от нас в той небольшой квартире в Джорджтауне, помнишь? Ты вел себя абсолютно независимо. Это приводило меня в замешательство, потому что никак не вязалось с моими представлениями о запечатлении. Мне казалось, что ты должен ходить за мной, как телок на веревочке, и ловить каждый мой взгляд. Но ты вел себя как обычно, словно мне не семнадцать, а всё еще десять. В конце концов, мне это надоело, и я решила взять ситуацию в свои руки… Подумала, что если я приду к тебе сама, ты не сможешь отвертеться. И вот однажды вечером я явилась к тебе с твердым намерением остаться до утра. Хотела тебя осчастливить, дурочка. Всё сразу же пошло наперекосяк, совсем не так, как я себе воображала. Тебя не оказалось дома. Мне б убраться восвояси, но я решила дождаться твоего возвращения, села за столик в кафе напротив и стала смотреть в окно. Ты приехал через час. Не один. С какой-то шикарной блондинкой. Поначалу я глазам своим не поверила, сидела и глотала воздух открытым ртом, как после удара в солнечное сплетение. А потом стало еще хуже. Ты поцеловал ее прямо там, на крыльце, — Эрика отворачивается в сторону и сдавленно сглатывает, как будто эти воспоминания всё еще причиняют ей боль. — Никогда, до самой своей смерти, я не забуду этот ваш поцелуй, Сет. Ты склонился к ней с такой нежностью, и твои волосы рассыпались блестящим каскадом, как будто шатром вас закрыли от всего мира… А я? Задыхаясь от унижения, разочарования и жгучей ревности, я сидела в этом кафе и плакала злыми, бессильными слезами. Даже не заметила, что на крыльце вас больше нет. Кажется, официантка подходила, спрашивала что-то, но я ее не слышала, мне было всё равно. Я была раздавлена, я не понимала, как могут совмещаться твое запечатление и эта гнусная ложь. Мне даже в голову не приходило вспомнить, что ты мне никогда ничего не обещал. Когда я решила отыграться, я не думала, что это зайдет так далеко, и что мне так сложно будет выбраться из всего этого дерьма и остановиться. Мне просто хотелось причинить тебе боль, задеть за живое, помучить, заставить ревновать. Я хотела всего лишь чувствительно царапнуть, а получилось, что всё это время я медленно тебя убивала…       Она умолкает, стараясь крепче сжать дрожащие губы. Отворачивается, чтобы я не видел ее слез. Снег всё падает крупными хлопьями, окружая нас двоих непроглядной завесой, отгораживая от равнодушного мира, которому нет дела до нас двоих — крошечных, хрупких огоньков, затерявшихся в бесконечном мельтешении миллионов таких же, как мы.       Скрипнув зубами, я пытаюсь осмыслить услышанное. Ту ставшую причиной всех наших бед блондинку, с которой я так опрометчиво целовался на ступенях собственного дома на глазах у моей нареченной, я отлично помнил. Ее звали Эллен. К моменту нашего знакомства она ходила в постоянных любовницах одного начинающего канадского актера, сыгравшего несколько эпизодических ролей в нашумевших голливудских блокбастерах. Эллен была из русских эмигрантов. Пожалуй, ее происхождение и все те пикантные слухи о чрезвычайной искушенности ее соотечественниц в интимной сфере, передаваемые из уст в уста таинственным шепотком, привлекли меня больше, чем уже озаривший ее своими пока еще робкими лучами слабый ореол начинающейся известности ее бой-френда. Слухи, надо сказать, оказались вовсе не беспочвенными. В постели она была великолепна. Но порядком утомляла меня периодическими приступами внезапной хандры, которую сама она величала всегда по-русски коротким, непонятным словом «депрессняк». Мы и встречались-то всего лишь месяц, после чего моя случайная подруга бесследно исчезла, не потрудившись даже позвонить. Поговаривали, что она всё-таки вышла замуж за своего канадца и в настоящее время проживает вместе с ним в Лос-Анджелесе.       Вот, собственно, и всё.       Всё, из-за чего мне пришлось побывать в настоящем аду.       Огромным усилием воли я безжалостно давлю в себе разгорающуюся помимо моей воли злость. Единственное чувство, с которым я никак не могу совладать — безграничное недоумение. Неужели мне пришлось пережить весь этот кошмар, растянувшийся на три года, из-за мимолетной, ничего не значащей интрижки, которую я давным-давно выбросил из головы?       Черт тебя подери, Эрика…       Идиотка малолетняя.       Наивная моя, любимая дурочка…       — Почему ты ничего не сказала, Эр? — я произношу это ровным голосом. — Уверен, я бы сумел объяснить тебе, что к чему. Разве так сложно было спросить?       — Прости меня, Сет, я не смогла. Сначала потому, что была очень зла на тебя, — Эрика удрученно и виновато вздыхает, а потом поднимает на меня полные слез глаза и всхлипывает. — А позже… Позже я слишком зарвалась в своем ослином упрямстве и желании доказать себе, что могу жить без тебя.       — Да, душа моя, — говорю я, скептически поморщившись, — а ты, оказывается, вся в мать. Той тоже десять лет потребовалось, чтобы понять, чего она хочет от жизни. А знаешь, — глубоко вздохнув, я медленно привлекаю ее к себе, — даже если бы ты тогда застала меня одного, я всё равно не стал бы спать с тобой.       — П-почему? — заикаясь, спрашивает Эрика, шумно шмыгнув носом.       — Во-первых, потому что я не растлитель малолетних девочек, как бы я к ним не относился. Вряд ли, увидев тебя на пороге, я бы ошалел от желания и сразу потащил бы тебя в спальню, — беззлобно усмехнувшись, говорю я, — а во-вторых, если уж совсем начистоту, в постель я предпочитаю ложиться с женщинами, способными на осознанный выбор. А не с нимфетками, у которых едет крыша от гормонального дисбаланса…       — А сейчас?       Она кусает припухшие от плача губы.       — Что — сейчас?       — Сейчас ты считаешь меня способной на осознанный выбор?       Без тени улыбки я еще крепче прижимаю ее к себе, сцепляя руки в замок за ее спиной. Она обвивает руками мою талию под небрежно распахнутым пальто, сквозь тонкую ткань рубашки ладони ее кажутся мне совершенно ледяными. Но даже эти остужающие прикосновения уже не способны усмирить бесконтрольно разгорающийся внутри меня жар. Ее нежные губы со страдальчески опущенными вниз уголками оказываются так близко, что у меня начинает кружиться голова.       — Поцелуй меня, Сет. Как ту девушку на крыльце, — внезапно умоляюще шепчет она. И добавляет чуть слышно: — Пожалуйста…       Склонившись к призывно запрокинутому лицу так, как тысячи раз рисовалось мне в моем ночном горячечном бреду, упиваясь ее свежим дыханием, смешивающимся с морозной чистотой ледяного воздуха, тихо шепчу:       — Я не хочу целовать тебя так, как ту девушку, Эрика.       И, уже сдаваясь на милость сводящего с ума головокружения, легким, как перышко, движением прикоснувшись к ее губам, добавляю:       — Потому что я ее не любил…