Что происходит, когда страны целуются?

Под утро у Америки все-таки поднялась высокая температура – вопреки его вполне удовлетворительному самочувствию накануне. Артур был разбужен негромким шепотом, срывающимся в сухой кашель, не сразу. - Арти-и… - позвали его из темноты. - Ммм?.. – продолжая обнимать подушку во сне, пробормотал Англия. - Мне плохо, Арти-и… Еще один затяжной приступ кашля – и блондина буквально выкинуло из сна. Подскочив на кровати, он повернулся к лежавшему на спине Альфреду и на автомате дотронулся ладонью до его лба. Взмокший. Горячий. Наверное, все же стоило сразу дать ему жаропонижающее, а не ставить эксперименты на нем, и без того многострадальном… - Что болит? Джонс тут же зажмурился и натужно ответил: - Горло. И голова… То жар бросает, то знобит. На несколько секунд Керкленд замер, раздумывая, что ему следует сделать в первую очередь. Но уже в следующее мгновение он спустил ноги с постели и, попутно включив ночник, направился к шкафу – ведь еще вчера на одной из полупустых полок заметил сложенный вчетверо клетчатый плед. Красно-золотой… так мило, пускай и предсказуемо. Накрыв Америку этим самым пледом поверх одеяла и укутав его как можно надежней, Артур всерьез озаботился содержимым аптечки. Он с самого начала не собирался особенно усердствовать с лекарствами, а потому решил не мудрить и дать Альфреду запить теплой водой одну таблетку аспирина – с остальным его крепкий организм должен справиться и без посторонней помощи. Пока он бродил по квартире из спальни на кухню и обратно, грея воду, заваривая очередную порцию чая, Джонс успел забыться беспокойной дремотой. Он постоянно кашлял и ворочался, пытаясь закутаться в плед еще сильнее, хотя был накрыт почти до ушей и напоминал огромный клетчатый кокон. В другое время подобная картина несказанно тронула бы Керкленда, но сейчас он, усталый и обеспокоенный, не мог думать ни о чем другом, кроме бывшего воспитанника и его температуры. Чтобы обтереть грудь Америки влажным полотенцем, все же пришлось его разбудить, иначе не было никакого шанса выдернуть его из-под нескольких слоев одеял. Однако тот и не подумал возмущаться, безропотно позволяя вытворять с собой все, что необходимо. Засыпать снова он не стал, помня о том, что еще должен выпить чашку чая, чтобы пропотеть – и только изредка посматривал из-под ресниц на Артура, снова и снова выжимавшего мягкую ткань. Англия приготовил ему чай с медом – наверное, с единственной полезной сладостью, что могла найтись в шкафчиках на кухне Джонса. Простой горячий чай, душистый и очень сладкий – как раз такой, какой он предпочитал. Он пил его большими глотками, не заботясь о том, что обожжет горло – оно саднило и без того. За окном уже начинало сереть предрассветное ноябрьское небо, и Альфред знал, что англичанину, утомившемуся за день, очень хочется выспаться. Поэтому он старался расправиться с напитком как можно быстрее, надеясь, что теперь сможет подремать, уткнувшись в плечо Артура, хотя бы совсем немного. * * * Относительно высокая температура продержалась у американца около четырех дней, позже чуть снизилась и почти на неделю упорно замерла на отметке 37,5. Все это время Керкленд провел рядом с болеющим, но все таким же неугомонным Джонсом, чаще всего находясь в его спальне. Лежа на кровати, блондин лениво пролистывал найденные в прикроватной тумбочке комиксы про Бэтмена, ничуть не вдумываясь в сюжет, который они рассказывали, а Джонс либо резался в свой старенький PSP, либо, когда вконец разозленный Артур отбирал игрушку, выражаясь при этом крайне несдержанно, дремал, прижавшись к ворчащему англичанину горячим телом. Англия отлучался из дому изредка и ненадолго, чтобы не оставлять Альфреда в квартире одного. Без компании, отстраненный от своего обожаемого фастфуда и ноутбука в частности (чтобы не портил глаза просмотром очередных фильмов ужасов), тот моментально начинал чахнуть и едва ли не выл от тоски. Ему хотелось безустанно двигаться, воплощать в жизнь свои идеи, но сил было не так уж много, и Америка мог часами валяться в постели, перечитывая те же комиксы или просто смотря в одну точку, пока не возвращался Керкленд – продрогший, встрепанный и весь покрытый снегом. Постепенно Артур начал понимать, что ему все больше и больше нравится эта ситуация: он ухаживал за больным не из чувства дежурного долга, а заботился о собственном любовнике (или возлюбленном – такое определение их отношений смущало его до сих пор), потому что Джонс был в высшей степени ему небезразличен. Теперь сдерживать себя лишний раз и скрывать эмоции стало бы делом бесчестным и глупым. Блондин нуждался в нем – в его внимании, его желании быть рядом, даже если они просто засыпали в одной постели. Ему была жизненно необходима бесконтрольная радость Альфреда в те моменты, когда он вновь входил в его квартиру, запирая за собой дверь – и давно забытое ощущение, появлявшееся только тогда, когда кто-то ждет тебя с нетерпением и не может дождаться твоего прихода, заставляло его томиться воспоминаниями. Но эти воспоминания в мыслях долго не задерживались – потому что попросту не могли. Керкленду нельзя было забывать о болеющем подопечном. Даже, вернее, забывать он не хотел, так же упорно, как не хотел и оставлять его одного. На их долю пришлось слишком много мгновений, неразделенных из-за всех этих теперь уже непонятных ссор, самой частой причиной которых была та боль, рвущая в клочья души обоих. Этот шанс, появившийся так неожиданно, Артур упускать не собирался, поступившись принципами и, наконец, позволив сердцу решать. Лучше поздно, чем тогда, когда возрождение доверия станет невозможным… Он решил, что больше никуда не исчезнет и не сбежит. Наверное, стоило разобраться в себе и своих желаниях намного раньше – Англия понимал, что достаточно помучил своими бесконечными метаниями и себя, и Джонса. Но измениться самому изначально было очень непросто, это представлялось делом почти неосуществимым… Теперь же оказалось, что за время, проведенное вдвоем, постепенно сглаживается недовольство, исчезает трение, возникавшее между ними раньше. Прежде они ни разу не проводили столько времени вместе. Да, романтические отношения, называемые так только потому, что один, влюбленный, вечно ждал признания и нежностей, а другой просто не осмеливался открыться, продолжались долго. У них были свидания, удачные и не очень, были ссоры и примирения – довольно частые, они оставались на ночь друг у друга… Черт подери, у них был потрясающий, умопомрачительный секс!.. Но ни один из них двоих, даже несмотря на силу своей привязанности, ни разу не заикнулся о совместном проживании, боясь непонимания другого. Эти встречи, или, как Альфред печально называл их про себя, «случайные связи», только вредили им обоим, пока Керкленд не понял, что дальше будет только хуже. Проще было наступить на горло своей гордости и сдаться, ни минуты не раздумывая о расставании – и сейчас он отнюдь не жалел о принятом решении. Отпустить бывшего воспитанника он не смог бы, слишком окрепло за все эти годы его чувство собственности, упрямо твердящее, что американец принадлежит ему и только ему одному. А находиться рядом так долго было… приятно и легко, как никогда. Артур ждал прикосновений и дарил их сам, мимолетно, несказанно удивляя этим Джонса. И ворчал он гораздо меньше, находясь в необъяснимо приподнятом настроении – при всем при том, что Америка по-прежнему оставался беззаботным и постоянно действующим на нервы болваном, которому порой хотелось влепить затрещину. Любя. Керкленд уже зарекся не удивляться ничему – ни своей готовности мчаться на первый зов Альфреда, не возмущаясь, даже если он поддается капризному настроению и противным голосом просит подать ему плед или книгу, лежащую на столике в шаге от постели; ни желанию засыпать рядом, обнимая крепко, так, чтобы чувствовать жар чужого тела сквозь сон. Необъяснимая тяга, заставляющая его касаться волос американца, пропускать сквозь пальцы светлые пряди, ласкать их, пока тот спал, теперь совершенно не волновала. Все мысли Англии занимали праздные раздумья о том, как вытянется лицо Джонса, когда он услышит предложение о переезде в старую лондонскую квартиру – ту самую, в которую тот так мечтал вернуться все эти годы. Конечно же, намного проще было бы взять и сказать ему об этом прямо в лоб, увидев при этом все эмоции, что придумывал так долго, наяву: и ошарашенность, и забавную растерянность, и его непосредственное, такое ребяческое счастье – но Керкленд все ждал подходящего момента. Он не мог сказать точно, чего именно ему не хватает, почему обстановка полного уединения не казалась такой уж располагающей. Возможно, потому, что с каждым днем Америка, поправлявшийся очень быстро, по непонятной причине становился все серьезней, мрачней, и его былая беспечность стремительно таяла. Неохотно выпуская Артура из дома, он противился его долгим прогулкам по вечернему городу всем своим существом; сделавшись замкнутым, отмалчивался, и говорить с ним в таком состоянии было очень сложно. Они словно поменялись местами. Теперь Альфред играл роль англичанина, напряженный и хмурый, не желающий разрушать невольную тишину досужими беседами. Близость Керкленда успокаивала его как ничто другое; он мог подойти к блондину, притянуть его к себе и долго-долго стоять, прижимаясь к теплому плечу любимого, и шептать что-то одними губами, ощущая, как его обнимают в ответ. Англия не слышал, что он говорил в такие минуты, но догадывался – и мирился с этими непредсказуемыми приступами его паранойи. Он понимал, что опасения Джонса возникают вовсе не от недоверия, а из-за простой боязни вновь остаться отвергнутым, в одиночестве. Может быть, один только Артур и был виновен в этих детских, так и не исчезнувших страхах своего воспитанника, порой вырывавшихся наружу, но пренебрегать ими сейчас, когда, наконец, появился шанс изменить их отношения на корню, он не был в силах. * * * Утром десятого декабря англичанина разбудила короткая трель мобильного телефона. Тихо застонав, Керкленд потянулся к тумбочке, перекинув руку через спящего сном Спящей красавицы американца, прочел сообщение и, почти сразу же вскочив, начал собираться. Он помнил, что после обсуждения мировых проблем так и не забрал у Франциска важные документы для своего парламента. Почему эти самые срочные бумаги не были пересланы с послом еще неделю назад, было ясно – так у Бонфуа оставался хороший повод увидеть Англию и выпытать у него после пары бокалов вина, каким образом продвигаются дела на любовном фронте. Разумеется, Артур никогда не рассказывал старшему брату личное и не собирался начинать делать этого впредь, но порой советы француза оказывались более чем дельными. Планируя задержаться в обществе Бонфуа максимум до обеда, а также не пить ничего крепче своего любимого чая, Керкленд как можно бесшумнее выскользнул из квартиры, боясь ненароком разбудить мирно сопящего Альфреда, который снова укутался одеялом почти с головой. Поясняющую его отсутствие записку оставить он забыл. * * * Несложно догадаться, что чаепитие в компании француза и его бывшего подопечного, застенчивого Мэттью Уильямса, продлилось гораздо дольше, чем ожидал англичанин. Рядом с баснословно дорогим сервизом на подносе стоял заварочный чайник, источающий пряный аромат так любимого Артуром Эрл Грея, заваренного вручную; блюдо, полное разнообразных булочек, бисквитов и домашних пирожных, притягивало взгляд. В такой уютной, располагающей обстановке Керкленд чересчур скоро расслабился и позабыл о том, что ему стоит следить за течением времени. Разговор слишком быстро перешел с политических проблем на частные, абсолютно не относящиеся к нему одному. Англия мог поклясться, что Франциск специально решил заговаривать ему зубы своей болтовней, отвлекая, рассказывая о сложных взаимоотношениях других стран – но какого черта кудрявому понадобилось делать это сейчас, он так и не смог понять. С другой стороны, англичанин не особо жаловал подобные сплетни и как можно скорее сменил тему, выбрав в качестве замены что-то более безобидное. Спохватился он поздно, когда старинные напольные часы пробили четыре часа.