Что происходит, когда страны целуются?

Они перестали считать свои непростые отношения дружбой уже довольно давно, а знали друг друга и того дольше. Иногда Англии мерещилось, что с первой их встречи прошла целая вечность. Вечность – и только ее половину они провели вместе, в некоем шатком, но важном для обоих подобии согласия. Сначала была лишь привязанность, долгое время подкрепленная чувством долга, и Керкленд в одиночку воспитывал беззащитного тогда Америку, не подозревая, что ждет их в будущем. Затем – слишком неожиданно, чтобы это можно было предотвратить – Война за Независимость разделила их, надежно расставив армии обеих стран по разные стороны баррикад. Время шло, и боль от утрат, поначалу казавшихся невосполнимыми, постепенно стала стихать – как и боль от ран, таких глубоких, что шрамы от них никогда не смогут исчезнуть до конца. Воспоминания оставались все такими же яркими, непозволительно четкими, реальными до судорожных спазмов в горле, но… как оказалось, даже такую горечь можно постараться забыть, надежно заперев в прошлом. Они стали общаться вновь, конечно, не так спокойно и расслабленно, как раньше – ведь не было больше прежнего доверия. Настороженность пропитывала каждый жест, каждое слово Америки, в то время как Англия тщетно старался скрыть ото всех свою злобу на предавшего его воспитанника. Раздиравшую душу обиду за нанесенный в спину удар – удар близкого человека он долго пытался топить в алкоголе, пока не понял, что в этом вроде бы обоснованном пьянстве нет смысла. Потому что Альфред видел все его метания. Керкленд не знал, догадывался ли он, почему бывший опекун ведет себя так, словно окончательно свихнулся, или чувствовал то же самое – и мечтал, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы он, теперь уже свободный, мог без опаски постучать в дверь старой лондонской квартиры. Постучать – и, не дождавшись ответа, войти в дом без приглашения, остановиться в дверях гостиной. И, неловко пытаясь облечь путаные мысли в слова извинения, без затей сказать, что скучал и решил заглянуть. Просто так, без повода. Если бы только недопонимание можно было разрешить так легко, как хотелось им обоим… Джонс не раскаивался в содеянном, так и не поняв до конца, почему его зависимость была так важна Артуру. Но каждый раз, когда они начинали спорить, он повышал голос, до срыва связок пытаясь втолковать Англии что-то свое – но тот не понимал, не желая ничего слышать. Тогда для него было важным только одно: предательство, совершенное по не очень правдоподобной причине «Я хотел быть равным тебе» все равно причиняло боль. Так, бесконечно срываясь друг на друге, они и продолжали конфликтовать до одного дня. Или, точнее сказать, до очередной перепалки, произошедшей всего несколько лет назад – только словесной, но оттого не менее яростной и непримиримой. На одном из международных собраний эта больная для обоих тема снова всплыла, хоть они и пытались к ней не возвращаться. Кто начал первым, вспомнить было сложно, ведь эти ссоры всегда разгорались в один миг, стоило лишь мельком упомянуть то сложное время… Керкленд, так до конца и не простивший обиды, сорвался – упрекать американца его же проступками он мог вечно. Сколько издевок, сколько чужих, не предназначенных для лишних ушей тайн было выдано в запале – и не припомнить. Однако Джонс, сжимая кулаки, вопреки всему не отвечал на язвительные выпады бывшего опекуна, с поразительным упорством принимая все шпильки, словно, поддаваясь, он мог загладить свою вину. Тогда в его глазах плескалось плохо скрытое отчаяние – безысходность человека, уверенного в скором поражении, и не замечал этих странных эмоций один только Артур. Когда Альфред не выдержал, устав сносить оскорбления, все успели почуять неладное. Внезапно посерьезневший, едва сдерживающийся от переполнившей его бессильной злости, он как никогда оправдывал статус самой сильной духом страны. Взгляд за стеклами очков оставался напряженным и жестким, губы упрямо сжались, а румянец яркими пятнами отметил скулы – от волнения ли? Напротив Америки замер человек – единственный важный для него человек, который растил его как родного брата, стремясь сделать детство воспитанника счастливым. Англия, который раньше был для него всем на свете – близким другом, на которого всегда можно положиться, наставником, надежной опорой, стоял, скрестив руки на груди. Он щурился в гневе, взъерошенный, гордый и бескомпромиссный. Страннее объекта для влюбленности и не придумаешь… Джонс наплевал на присутствие остальных держав, потому что больше не мог жить с этим на сердце, а встретиться наедине с ним Керкленд едва ли захотел бы. Он был все так же насмешлив и уверен в себе, отпуская бесконечные едкие замечания… но прозвучавшая вскоре фраза заставила его осечься и застыть на месте, неверяще уставившись на американца. А тот стоял рядом с ним, вроде бы и не близко – но почему-то Артуру на миг показалось, что он подошел почти вплотную. И воздуха не хватало от осознания, что за все эти годы он просто не осмеливался приблизиться. Он снял очки, и теперь держал их в руках, теребя за дужки, но жест этот отнюдь не был следствием его неуверенности – взгляд, открытый и уязвимый, выдавал настоящие чувства, и колебания в нем не находилось. Была только решимость помешанного, готовящегося шагнуть в пропасть по своей воле. В моментально наступившей тишине слова признания звенели недопустимо горько и так же безнадежно, как и детская, не изжившая себя привязанность Альфреда к саркастичному блондину, так же, как и его слепое доверие решениям старшего – и упорное нежелание отпустить прошлое и принять, наконец, отчуждение, которым оградился ото всех Артур. Запоздалое понимание слишком остро и резко прошлось по сердцу, оставив неприятное, и более того – непонятное самому Керкленду чувство вины. Будто где-то в глубине души он не только догадывался, но и был уверен в далеко не краткосрочных чувствах своего воспитанника. Знал, но с самого начала не захотел ничего предпринимать, ведь не понимал, как с этим справиться. Закрыл глаза, постаравшись забыть – и не подумал, что это окажется настолько важным, что ради него Америка решит рискнуть своей жизнью и стать независимым. Равным ему. И с того момента стало невозможно и дальше пренебрегать этой влюбленностью – Англия был слишком заносчив, чтобы позволить другим странам осуждать свой, какой-никакой, но выбор. Ему с самого начала не хотелось показывать свое замешательство, а вместе с ним – и закономерный шок, однако было уже поздно. И в итоге Керкленд поступил так, как никто не мог предугадать, назло всем любопытным и откровенно разглядывающим их державам. Улыбка вышла совсем не такой, какой должна была получиться – несмелой и натянутой, но она заставила Альфреда неверяще, с нелепо исказившим черты лица удивлением уставиться на него. Через столько лет конфликтов без перемирий он не ожидал от бывшего опекуна ни снисхождения, ни даже малейшей поддержки. Вынуждал себя забыть, перестать бездумно искать прощения, потому что сердце просило, и получил, кажется, много больше, чем мог себе представить – пародию на ободряющую улыбку, чужую руку, неожиданно крепко стиснувшую ладонь, прохладную и сильную, а затем, после двух часов езды на такси – судорожные объятия, нереальные только из-за того, что это Артур обнимал его, не желая отпускать, а не наоборот. Англии понадобилось намного больше времени, чтобы понять и принять эту правду. Им обоим было плохо, и только сейчас стало ясно, что, скорее всего – лишь оттого, что другой не находился рядом. * * * - Признавайся, о чем задумался? – из воспоминаний англичанина выдернуло теплое прикосновение к щеке: Джонс, видя ступор блондина, даже не постарался удержаться от своих обыкновенных нежностей. Керкленд пару раз моргнул и запустил пальцы в свои волосы. Сейчас он стоял еще ближе к Америке, чем несколько минут назад: тот, воспользовавшись краткой паузой, притянул его к себе за талию, сцепив руки в замок за спиной, и теперь внимательно смотрел снизу вверх, пытаясь угадать, какие же мысли так увлекли возлюбленного. Немного помолчав, Артур ответил, особо не утруждая себя: - Не думаю, что хочу рассказать тебе, - и, прекрасно понимая, что то, что он собирается сделать, можно считать явным согласием на все – на открытые отношения, кучу всяческих глупых условий американца и обязательство целовать его как минимум три раза в день, Англия чуть наклонился вперед, приобняв Джонса за плечи. Легко – потому что соблазн прижаться всем телом был очень велик, а ему почему-то захотелось простой, чистой близости. В кои-то веки. Заставший врасплох поцелуй обжег кожу Америки и заставил его вздрогнуть, машинально ослабив объятия. Керкленд все еще касался носом его щеки, и от его тихого дыхания сердце начинало колотиться все быстрее и быстрее. Еще миг – и он отстранился, невозмутимо глядя в широко распахнутые голубые глаза. - Я обещал тебе чаю, - шепнул англичанин и вновь подался вперед, целуя ошалевшего Альфреда еще раз – быстро и мягко. А потом, расцепив подрагивающие руки, развернулся и стремительно вышел из комнаты, оставив американца гадать, что же все-таки только что произошло. Спустя десять минут Артур вернулся, неся перед собой поднос с заварным чайником, чашкой и маленькой вазочкой, наполненной печеньем. - Не думал, что у тебя найдется хотя бы чай в пакетиках, а тут даже листовой, - начал он ехидно, наблюдая, как американец розовеет, заглянув в его глаза. - У меня в каждой квартире есть чай, я же знаю, что ты его лю… - блондин просто кивнул, а Джонс не закончил торопливую фразу – в груди у него что-то перевернулось вместе с этим движением, не покровительственным, а совсем обычным. Словно ему показывали, что не стоит лишний раз волноваться, оправдываться или объяснять, опасаясь, что его поймут неправильно. Керкленд прошел к кровати и, укрыв ноги воспитанника одеялом, сел рядом. Аккуратно поставив поднос на прикроватную тумбочку, он разлил чай и медленно передал горячую чашку из рук в руки, стараясь ничего не расплескать. Англичанин смотрел, как осторожно, обжигая кончики пальцев, Альфред подносит ее к губам, как смешно дует, чтобы немного остудить напиток, и чувствовал, как на него накатывает уже знакомая волна нежности. Внезапно Артур вспомнил, что за вопрос интересовал его последний час. - Этот свитер… я дарил его тебе? – поинтересовался он, задумчиво рассматривая узор из серебристых ромбов на ярко-зеленой пряже. Америка сделал глоток чая и, взяв из вазочки горсть печенья, протянул ее бывшему опекуну. - Года два назад, на Рождество. Не помнишь? - Но ведь ты отказался его носить. Из вредности, - выбрав себе крекер в виде неизвестного супергероя, Керкленд упер свой взгляд в Джонса. Тот наморщил лоб, подбирая подходящие слова, и, наконец, выдал: - Это ты из вредности купил мне свитер в слизеринских тонах! Вот я и возмутился – я же герой, как я могу носить не гриффиндорский… Последовавшее за репликой веселье ввело его в ступор: Англия рассмеялся, очевидно, хотя бы сейчас поняв, почему же так сильно обиделся на него американец в то давнее Рождество. Ходил, дулся целый день, но быстро отошел и даже успел поцеловать на прощание… - Помнится, кое-какой слизеринский декан все-таки стал героем, - произнес англичанин, чуть слышно хмыкнув, - Но я другого не пойму: почему этот свитер здесь, если ты его не носишь? Он лежал почти на самом верху. Внезапно смутившись, Альфред сжал уже пустую чашку в ладонях, греясь напоследок, и, оставив ее на поднос, ответил: - Я привез его с собой. Ношу, когда холодно… - Почему? – задал очередной вопрос Артур, почему-то уверенный, что следующие произнесенные бывшим воспитанником слова будут крайне важны для них обоих. И предчувствие его не подвело. Америка протянул к нему руки, и блондин автоматически подвинулся ближе, давая возможность снова обнять себя, уткнуться лицом в изгиб шеи. Уткнуться – и вздохнуть, глубоко-глубоко, каждой клеточкой тела впитывая любимый запах. - Он напоминает мне о тебе… не потому, что зеленый – у тебя немного другие глаза. Но знаешь, я бы хотел иметь свитер цвета твоих глаз, - произнеся это, Джонс поднял голову и еле-еле дотронулся губами до подбородка Керкленда. Невесомо, как и нужно было сделать, чтобы заставить его растаять окончательно. Первым не выдержал и подался вперед Артур. Теперь они целовались неторопливо и очень чувственно, постоянно встречаясь языками – пальцы вплетались в чужие волосы, притягивая к себе, тела льнули одно к другому; Альфред держал лицо англичанина в ладонях, не давая ему возможности даже перевести дыхание… но тот вовсе не думал протестовать. Когда Керкленд прервал неспешную ласку, Джонс не успел запротестовать: его легко оттолкнули и опрокинули на кровать. Он успел прокрутить в уме лишь один, самый приятный вариант завершения вечера, и спешно расстегивающий свой жилет Англия только распалял воображение – как оказалось, очень зря. Скинув рубашку, а затем и брюки, и оставшись в одном нижнем белье, он, поджимая пальцы на ногах, забрался на постель и лег на бок рядом с Америкой, натянув одеяло и на себя. - Ах ты… - возмутился американец, чьи более чем неприличные надежды рухнули в одночасье. Блондин лежал рядом и довольно ухмылялся, догадываясь, что бывший воспитанник если не полностью, то хоть на половину, но возбужден такими ласками. Сам же он вполне мог удерживать свое желание в узде… хотя, возможно, можно было и не останавливаться – судя по поведению и крайне оскорбленному виду Альфред чувствовал себя намного лучше, чем получасом ранее. Решив больше не поддразнивать зря, Артур потянулся к нему и, положив руку на талию, прижал к себе, так, чтобы касаться губами здорового виска. Джонс отнюдь не был теплым, а почти горячим, и ощущать этот жар всем телом оказалось настолько приятно, что Керкленд шумно вздохнул. Если бы некоторые герои сначала не переохладились, а затем не ударились бы головой, то сейчас они вполне могли бы… предаваться более активному и приятному занятию, чем поцелуи и обыкновенные обжимания. Америка дотянулся до ночника и потушил, и потом долго возился, устраиваясь на груди англичанина поудобнее. Фонари за окнами погасли, комната погрузилась в совершенную тьму, и разгоняли ее только два размеренных дыхания засыпающих в объятиях друг друга людей. Внезапно возникшая мысль не давала Альфреду покоя, и он, поняв, что иначе не сможет заснуть, спросил: - Как думаешь, что происходит, когда страны целуются? Уже почти отключившийся Артур приоткрыл глаза и произнес недовольным полушепотом: - Замолчи и спи. Еще спроси, что происходит, когда страны занимаются сексом, - однако, ворчание не помешало ему ткнуться носом в щеку американца и поцеловать его, что-то неразборчиво пробормотав. «А ведь я же спрошу… только завтра» - успел подумать Джонс, прежде чем закрыть глаза и попытаться наконец забыться сном.