Что происходит, когда страны целуются?

Оттава, 27 ноября 20** года, 17.37 Главный конференц-зал Парламента Канады

Время странно замедлилось, стало густым-густым, словно неудачно сваренный Англией кисель. Как обычно?.. Казалось, что очередная всемирная конференция длится вот уже целую вечность – и ни один из ее участников не смог бы точно сказать, когда она началась, ведь те, кто успел заснуть, находились в состоянии, близком к легкой коме. А те, кто еще мог бороться с дремотой, рассеянно занимались своими делами – скорее уж на автомате, чем осознанно. Чтобы было хоть что-то, чем можно на время занять мысли. Самого хозяина настоящей конференции найти не смогли и до ее начала – что и неудивительно, учитывая полупрозрачность Канады и его тонкий, тающий голосок. Англия, верный своему чаю, чуть прихлебывал обжигающий ароматный напиток из смешной кружки с оленятами, слегка щуря глаза. Китай беззаветно сопел, уронив голову на руки, Италия, впрочем, ничуть не отставал от него. С одной только разницей – макушка Варгаса покоилась на коленях у сидящего рядом с ним Людвига, и последнему, по всей видимости, происходящее не доставляло особого удовольствия, так как сонное бормотание Италии постоянно отвлекало его от чтения очередной военной книги. Однако, почувствовав, что голова Феличиано начинает чуть сползать с его колен, Германия все же поддержал ее, осторожно и бережно, боясь разбудить неловким движением. Варгас, ощутив тепло чужих ладоней на своей коже, чуть слышно прошептал что-то сквозь сон и доверчиво потерся щекой о подставленную руку. В ответ скулы немца заметно порозовели, и он, смешавшись, бегло оглядел присутствующих, чтобы убедиться, не заметил ли кто его секундной слабости. И, не услышав привычных ехидных подколов со стороны Артура, расслабился и погладил Италию по встрепанным каштановым волосам, умышленно пропустив прядку-завиток между пальцев. Франция, понимающе хмыкнув, сделал вид, что по-прежнему ничего не замечает, и, прищурившись, щелкнул ногтем по бокалу, наполненному его любимым красным вином. К нему, не обремененному заботами, постепенно возвращалось настроение. Россия улыбался. Япония, не останавливаясь ни на секунду, мелким убористым почерком строчил на листке бумаги все невероятные мысли, что за минуту успевал генерировать неугомонный Америка. Альфред Ф. Джонс, разумеется, оказался единственным созданием во всем этом огромном зале, не выказывающим никаких признаков усталости, а даже наоборот, по своему обыкновению прямо-таки плескавшим через край невероятным энтузиазмом. И наплевать ему было на то, что слушали его лишь только серьезный Япония (которого специально попросили дословно цитировать абсолютно все фразы Джонса, чтобы потом впопыхах не устранять катастрофу мирового масштаба) да медведь Канады, Кумадзиро. Последний вообще не высказывал ничего за или против, а просто молча слушал, потому что хорошо умел это делать – именно за то его так и ценил Мэттью. И никто кроме этих двоих поначалу не обратил внимания на очередной полный чистого восторга вопль Альфреда. Все страны настолько привыкли к тому, как громко американец выражает свои эмоции, что научились с успехом оттеснять постоянные восклицания на второй план – ушам же лучше. Обычно Джонс и не думал обижаться на такое очевидное игнорирование, ведь это было не в его оптимистичном характере. Но сейчас, поняв, что нежданную причину его радости никто даже не хочет замечать в упор, он расстроенно надул губы, выкрикнув с возмущением: - Эй, вы! Хватит спать! Посмотрите в окно, сони, ну же! – не сдержавшись, американец звонко расхохотался и метнулся к Китаю, чтобы активно потрясти того за плечи. Так резко разбуженный Яо, не совсем понимая, где он находится, недоуменно уставился на Америку раскосыми глазами. От него Джонс со скоростью света метнулся к Италии и бесцеремонно сдернул его с колен немца. Людвиг возмутился такой наглости, а Варгас немедленно проснулся, да и не удивительно – Америка уже тащил его за собой, крепко держа за ушибленный локоть. - А… Америка, да что случилось? – только и успел пролепетать Феличиано. В ответ парень лишь легонько подтолкнул его к оконному проему. - Да смотри же! – и, опять сверкнув знаменитой радостной улыбкой, Альфред развернулся и пулей вылетел из конференц-зала. Внезапно заинтересовавшись тем, что так подняло настроение американца, Франциск оторвался от созерцания потолка и неохотно поднялся из своего кресла, поставив бокал с вином на подлокотник. Тонко звякнул дорогой хрусталь. Поравнявшись с Италией, который теперь неотрывно смотрел на улицу полными восхищения глазами, француз не без умысла положил руку на плечо юноше. - Что там такое, mon amour? – ласково поинтересовался он, удовлетворенно заметив, что бархатные нотки его голоса заставили Варгаса покраснеть, а Крауца – ощутимо напрячься. Он понимающе хмыкнул, вполне довольный: «Вот и спалили мы вашу контору, голубки». Италия неловко сбросил руку Бонфуа, поигрывающего пальцами на его предплечье, и, стараясь не выдавать смущения, указал на окно. - Первый снег пошел, - зачарованно прошептал он, вновь устремив взгляд в ясное ноябрьское небо, чуть подернутое плотной белеющей дымкой. Казалось, что кто-то в одночасье расправил над городом огромное снежное покрывало – и тотчас вниз полетели крупные, пушистые хлопья чуть запоздавшей зимы. Деревья, крыши домов, аллеи – все в один миг преобразилось, из скучной, повседневной серости превратилось в настоящую сказку. Снег, светло искрящийся в лучах заходящего солнца, пеленой накрывал все вокруг. Убаюкивал. Оседал на тонких ветвях молодых кленов хрустким инеем, тонкой корочкой льда – на недалекой мостовой, откуда слышался приглушенный шум автомобилей. Вмиг запорошил пожухлую, пожелтевшую траву на газоне под окнами, укрыл ее пышным, надежным покрывалом – пусть поспит до весны, подождет своего времени. Похолодало. Поднялся морозный ветер-лихач. Воздух стал обжигающим, густым-густым – совсем как приготовленное Артуром клубничное желе. Специально для воспитанника. Только для него одного. Альфред выбежал из здания в тонкой толстовке и джинсах. Позабыл даже накинуть теплую куртку, так сильно завладело им желание поскорее почувствовать долгожданный колючий холодок на щеках. Внутри него медленно разгоралось стойкое, ни с чем не сравнимое счастье – так полно только маленький ребенок может радоваться первому снегу. Хотя, эта огромная страна и по сей день оставалась в душе маленьким ребенком. Тем самым крохотным Америкой, которого когда-то приютил у себя Англия, совершенно не подозревавший, каким с годами станет этот несмышленый, но очень милый малыш. Ветер нещадно поддувал за капюшон, холодил ноги, бросал в лицо сияющие хлопья, играя, но Джонс заметил бы это в последний момент. Он кружился на месте, широко раскинув руки, и так заливисто смеялся, что казалось – нет сейчас на свете человека счастливее его. Он ловил ладонями крошечные снежинки, и рассматривал их так пристально, будто хотел навсегда сохранить в памяти абсолютно все их переливчатые, неповторимые грани. Потом осторожно набирал в легкие воздух – лишь бы не обжечься – и еле-еле дышал на замерзшие ладони, растапливая не успевшие еще растаять звездочки в маленькие капельки воды. Зачерпывал целые горсти рыхлого снега и подбрасывал высоко, так, чтобы они попадали в свет уличного фонаря. Снежинки рассыпались, снежинки танцевали с ветром и искрились, словно рождественские конфетти, снежинки плавно опускались на землю под веселый смех беспечного Альфреда. И ему было все равно, что пальцы почти не сгибались от холода, уши горели, а ноги потихоньку начинало ломить. Нет, Джонс никогда еще не болел по-настоящему. Но все же нашлись те, кому его здоровье безразлично не было – хотя бы потому, что болезнь могла принести всему миру куда больше горя, чем пользы. Последние десять минут неотрывно следивший за действиями Америки Франциск отвернулся от окна, задернув бархатную портьеру. Страны начинали потихоньку расходиться, так как время дебатов давно прошло, и ничего интересного больше не намечалось. В помещении остались только француз, Англия, все еще держащий в руках эту забавную кружку, вечно благодушный Россия, а также Людвиг, по обыкновению своему уходивший самым последним. Возможно, где-то поблизости находился и Канада, но сейчас никто даже не пытался его найти. - Артур, mon cher, - и, дождавшись, пока Керкленд поднимет на него глаза, перестав наблюдать за плавающими на дне чаинками, Бонфуа продолжил, - мне кажется, что тебе следует внимательнее следить за своим болваном. На улице давно уже не май, а он чуть ли не в одной футболке туда выбежал. Англия потянулся с тягучей ленью в движениях и, чуть изогнув правую бровь, усмехнулся: - Если он простудится, то хуже всех придется мне. Неужели ты в кои-то веки решил проявить свою знаменитую французскую заботу, а, виносос? – явная подначка, на которую Франциск, разумеется, не повелся. Слишком уж хорошо они оба знали друг друга, и привычка постоянно подкалывать брата прочно закрепилась у каждого, словно какая-нибудь традиция. - Просто иди к нему, и все, - лениво отмахнулся от ехидного высказывания француз, поправив аккуратно уложенные волосы. Только ссоры ему сейчас не хватало, - и шарфик не забудь захватить, дорогуша. Улыбнувшись реакции возмущенно фыркнувшего Керкленда, Бонфуа немедленно переключил свое внимание на сидящего в углу Германию. В его голове моментально возникла идея разговорить чопорного немца на любовные темы – все же, сколько можно тянуть волынку с Италией? Великий сводник решил внести свою лепту в развитие и этих отношений. Взяв в одну руку пару бокалов, в другую – начатую бутылку с изысканным вином, Франциск включил все свое природное обаяние и уселся в кресло рядом с Крауцем, стараясь завязать как можно более непринужденный разговор. А тем временем Артур быстрым шагом спускался по лестнице, спеша в гардеробную – и делал он это по собственному нежданному желанию, а не потому, внял совету Франции. Отнюдь. Им двигали совсем другие инстинкты – все же, даже если у этого дурака Америки здоровье, как у быка, это не поможет ему избежать серьезного обморожения. До чертиков. А лечить потом кому?.. * * * Альфред не сразу обернулся, услышав за спиной торопливые шаги и негромкий окрик. Навстречу ему с парадного входа бежал англичанин, явно недовольный чем-то, запыхавшийся. Даже немного сердитый. Впопыхах он успел лишь накинуть на себя свое бежевое осеннее пальто, пожалуй, достаточно теплое для подобной погоды. Из-под воротника выглядывали края небрежно завязанного шейного платка. В руках Англия держал знакомую куртку и длинный вязаный шарф попугайской расцветки – ну кто же еще, кроме его бывшего воспитанника, мог приобрести такую несуразную вещь? А потом еще ходить и две недели восхищаться ею? Керкленд только вздыхал, но утешало его одно – Джонс хотя бы выбрал теплую ткань, что не могло не радовать. - Ой, Арти, а чего ты… - удивился парень, но договорить не успел. Подбежавший к нему Артур встал так, что буквально уперся в грудь американца. Он медленно, словно давая осознать, поднял указательный палец и с силой ткнул Джонса в солнечное сплетение, от чего последний сдавленно ойкнул еще раз. Только все же скорее от неожиданности, чем от боли. - Ты. Хоть. Понимаешь. Что. Делаешь?! – услышал он рассерженный голос англичанина, - Совсем с ума сошел? Хоть бы куртку надел, дурень! Америка, знавший, что со взбешенным Англией лучше не спорить, хотел было покаяться и даже, возможно, извиниться, но внезапно он почувствовал, что теплые чужие руки взяли его ладони в свои. И только сейчас он понял, что это тепло, забытое уже, ощущается как-то странно, будто отдаленно. Он попробовал пошевелить пальцами - и слушались они плохо, плохо сгибались. Озабоченно нахмурив брови, Англия пробормотал под нос: «Поздно же Франциск спохватился», вытащил из кармана пальто свои перчатки и, торопясь, осторожно натянул на замерзшие руки американца. Затем он заставил Джонса как можно скорее надеть куртку, надежно застегнул ее, а сверху замотал шарфом – так, чтобы шея была укрыта как можно плотнее. - Да что же ты за несчастье такое, - пожаловался Артур укутанному теперь Альфреду, который тут же виновато заморгал и потупился, - Эх… Джонс, только под обвиняющим взглядом Керкленда понявший всю глупость своего поступка, уныло протянул, снова ощущая себя пятилетним ребенком: - Ну прости, Арти. Только не обижайся, окей? Я ведь… так красиво… - и он опять отвлекся на окружающую их снежную сказку. Солнце находилось почти уже у кромки горизонта, отбрасывая на землю огненно-рыжие лучи, а вихри снежинок сияли в золотистом свете уличных фонарей, закруженные в диком танце шутником-ветром. Не зная толком зачем, Англия потянулся к Джонсу, повернул его голову к себе и коснулся ладонями обоих ушей. Да, как и думал, ледяные. Однако, когда он хотел уже отстраниться – прикосновение стало слишком интимным – странный взгляд американца накрепко пригвоздил его к одному месту. Альфред смотрел англичанину прямо в глаза, не отрываясь ни на миг, даже не моргая. Он был настолько потрясен и очарован увиденным, что дыхание его непроизвольно замедлилось. - А… Арти... - и ласково коснулся рукой покрасневших от мороза щек, - Знаешь, у тебя на ресницах… снежинки. Красивые. Керкленд моментально вспыхнул. Казалось, что покраснеть сильнее из-за трескучего холода уже невозможно, но цвет его лица с успехом говорил об обратном. И все же, как бы ни был смущен британец, он не смог отстраниться, когда Джонс сократил расстояние между их лицами, все еще удерживая блондина, и замер так близко, что тот мог ощутить тепло частого дыхания на своих губах. - Что ты… - растерявшись, начал Англия. Получилось совсем не так, как ему хотелось бы – без возмущения, отпора, немного сконфуженно. Ну а как еще мог прозвучать вопрос, заданный почти что в губы стоящего напротив человека? Вопрос, который даже не был закончен? - Целую тебя, - мягким шепотом прервал его Альфред, ткнувшись носом в чужую щеку. Следующая фраза была высказана уже прямо в губы и окончательно вогнала Керкленда в краску: - Ты словно из сказки вышел, – опалив дыханием кожу, американец решительно накрыл губы Артура своими, обволакивая его теплом, увлекая в долгий поцелуй. Он без труда раскрыл чужие губы языком и проник в глубину податливого рта, еле удержавшись при этом на ногах – Англия впервые позволил ему взять над собой верх в поцелуе, и это было просто неописуемо. Альфред с нежданно появившейся страстью целовал горячий рот, упершись ладонью в макушку Керкленда, чтобы тот не вздумал оборвать ласку в самом ее начале. Он посасывал чуть припухшие губы, совершенно не замечая ничего вокруг – красота зимней природы, мороз и сгустившиеся сумерки были благополучно забыты. Все, что его волновало сейчас – это губы, такие манящие, долгое время недоступные, а теперь так невероятно послушно раскрывающиеся под прикосновениями. Но и это удовольствие было слишком быстро прервано. Артур кое-как высвободился из цепких объятий американца, тяжело дыша. При поцелуе казалось, что воздух вокруг раскалился до предела, и его на самом деле было чертовски мало – жажды не утолить никак. Сейчас же, стараясь отдышаться, он нечаянно вдохнул слишком много – и разгоряченные легкие буквально обожгло большой порцией ледяного воздуха. Керкленд невольно закашлялся. Джонс что-то возмущенно ворчал и старался дотянуться до губ Англии вновь, но на таком пробирающем холоде, пускай и в окружении все еще падающих снежных хлопьев, вся романтика как-то сразу пропадала. Поэтому, не теряя времени даром, Артур размотал шарф американца снова, завязав его на этот раз так, чтобы закрыть и настырные губы, и уши, и нос. Открытыми остались только голубые глаза, недовольно глядящие из-за запотевших стекол очков. - Ты чего делаешь? – голос из-под шарфа звучал намного глуше, чем обычно, непривычно и даже немного смешно. Не удержавшись, англичанин усмехнулся, а затем взял Альфреда за руку и потянул за собой. - У тебя уши ледяные. И взгляд какой-то отмороженный. Пойдем скорее, - в его голосе сквозила неприкрытая смешинка, в неравных порциях смешанная с заботой. Американец все еще недоумевал: - Куда? - Куда-куда, к тебе. Не ко мне в гостиницу же.