Утро в Винчестере

Зима 2047 год Приют Вамми Англия Над сонным городом раскинулось черное ночное небо. В коридорах детского приюта Вамми, основанного некогда известным изобретателем и общественным деятелем Квилшем Вамми, раздался гул часов: - Раз, два, три, четыре… двенадцать. Старинный маятник бесстрастно считал новое время. Мальчик жался к стенке. От сделанного им выбора зависела и чужая жизнь, и его собственная. Но никто, кроме Богов Смерти, не ведал об этом. ~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~+~ Часть первая Бледная кожа, тонкие ручки, и большие проницательные глаза ребенка, который не упустил ни одной детали в той короткой жизни, которую он пока успел прожить. Как и остальные дети, Рюдзаки попал сюда из сети других, обычных приютов, основанных Квилшем Вамми. Он стал сиротой, когда ему еще не исполнилось и года. Мать Рюдзаки была скромной, замкнутой японкой, занимавшей должность преподавателя при Оксфордском университете. Однажды утром, когда она ехала в автобусе-экспрессе до Лондона, она обратила внимание на одного из пассажиров с взъерошенными волосами, который, не отрываясь, смотрел на нее. Когда они вместе Они сошли на остановке вместе, он повернулся к ней и вежливо, даже робко попытался заговорить. Его звали Артур, он с детства жил в пригороде Лондона, пилотировал вертолет в службе спасения британской полиции. В тот день он собирался домой, однако не захотел сходить с автобуса раньше нее. Вскоре после знакомства двое объявили родственникам о своей помолвке. А несколько месяцев спустя Артур отправился на особо важное задание и больше не вернулся. Маленький Рюдзаки много слышал о своих родителях от маминого дедушки. Он знал, что его мама очень любила папу, и что она умерла в больнице вскоре после родов. Еще он знал, что ему не придумали заранее имя, поэтому дедушка назвал его Эль, в честь какого-то известного детектива, которого папа Рюдзаки очень уважал. Хотя на самом деле дедушку очень забавляла привычка маленького Рюдзаки складывать пальчики пистолетиком, чтобы им в кого-нибудь тыкать. Самому дедушке было трудно присматривать за Рюдзаки. Дедушка был пожилой, очень занятой и, как позже говорил Рюдзаки, очень бестолковый. Ко всему прочему, он совершенно не умел ухаживать за детьми. Их маленький дом был захламлен старой мебелью, в шкафах на многочисленных полках пылились старые научные книги, и практически все стены были увешаны схемами летательных аппаратов и фотографиями дедушкиной юности в японской деревне. Для тощей шестнадцатилетней соседки Сары, которая подрабатывала нянькой, этот дом представлял собой темную старую берлогу пожилого ученого. Для Рюдзаки же это был целый мир, необъятный и захватывающий – и ничего за пределами этого мира не существовало. Как только Рюдзаки научился ползать на четвереньках, он облазил оба этажа: залезал под кровати, карабкался на стулья, проливал дедушкин кофе на клавиатуру, открывал заумные книги и методично вырывал пожелтевшие листы. Особое удовольствие ему доставляла «разборка» старых научных приборов. Дедушка был просто в восторге от своего внука и любил повторять, что Рюдзаки весь в отца. Сара же его недолюбливала. Этот ребенок, мрачно думала она, это маленькое существо с огромными любопытными глазами словно смеется надо мной. Его волосы не поддаются расческе. Его взгляд слишком взрослый. Он постоянно сует палец в рот, задает слишком много вопросов, отказывается есть все, кроме сладкого, и вечно норовит убежать. И спать его не уложишь! Сара выполняла все обязанности няньки. Но чем взрослей становился Рюдзаки, тем меньше она за ним следила. Мальчик проводил много времени наедине с собой, и научился он читать почти самостоятельно. Выученные наизусть сказки были спрятаны в секретное место за шкафом и забыты. Сосредоточенно жуя большой палец, он пытался вникнуть в смысл пыльных научных статей по математике, философии и истории. Он брал любой текст. По вечерам он частенько приходил к дедушке, протягивал ему толстую книгу, а сам садился рядом на ковер и слушал – внимательно, задумчиво. После каждого предложения он просил дедушку рассказать, что оно значит. Мерно постукивая шершавыми пальцами по странице, дедушка всерьез старался прояснить в простых словах сложные вещи четырехлетнему ребенку. Его трогало упорство, с которым Рюдзаки стремился понять пока что непостижимое для него. Откуда в нем взялось такое необычное желание? И как Рюдзаки удавалось улавливать суть вещей в столь юном возрасте? - Эль! Эль! Рюдзаки сидит на подоконнике, поджав ноги, смотрит сквозь заледенелое окно на соседний дом. Его дом. - Э-э-ль! Рюдзаки не моргает. По ту сторону двери снова глухо раздается мерзкий голосок. - А ты пра-а-вда тот самый придурок, с которым моя сестрица сидит? Пра-авда ведь? - Каждая фраза, каждое произнесение имени Рюдзаки сопровождается стуком. Снаружи мягко, потакая зимней тишине, падает снег. Завтра, держась за худую руку Сары на похоронах дедушки, Рюдзаки будет думать, что, наверное, он не может плакать потому, что его слезы как этот снег – беззвучные, легкие. Падают только в его душе и падают, оседая белым слоем, и никак не остановятся, уже второй день. Рюдзаки не был сильно привязан к своему дедушке. Он не проводил с ним столько времени, сколько мог бы. Но дедушка был для него неотъемлемой частью дома. Таинственного, пыльного, уютного дома, из которого Рюдзаки почти не вылезал на улицу. Именно расставание с домом тяготило мальчика. Он отказывался в это верить, пытался сбежать из жилья Сары обратно в дом дедушки, но его заперли на чердаке. И теперь младший брат Сары долбился к нему и доставал дурацкими вопросами. Хотя Рюдзаки почти не ощущал раздражения. Он мало что чувствовал сейчас, впал в какой-то ступор и все смотрел на дедушкин – на свой – дом. Квадратные окна чернели в темноте, словно безжизненные глаза. Вернувшись поздно вечером, Сара открыла дверь на чердак и увидела, как спящий Рюдзаки медленно сползает с подоконника. Метнувшись к окну, она вовремя подхватила его на руки и отнесла в гостиную, уложила спать. Рюдзаки сонно потянул на себя одеяло, затем скрылся под ним и засопел. Сара поднялась с дивана и, когда она уже выключила свет и хотела выйти, позади нее Рюдзаки тихо спросил: – Почему? Сара устало вытерла рукой лицо. - Я тебе говорила…. Дедушка был уже очень стар. - Но дедушка не мог умереть, только потому, что он очень стар. Потому что… - Перестань. Нам еще завтра провожать твоего дедушку. Рюдзаки судорожно вздохнул. - Это несправедливо. Вот почему. Сара развернулась, чтобы выйти из комнаты. - Не уходи! - Ну что такое? - Всегда ты так… - Рюдзаки уселся на диване, завернувшись в клетчатое одеяло, большие темные глаза заблестели во мраке. - Мне… мне просто…. Не хочется быть одному. Здесь темно и как-то незнакомо все, вот... Сара на мгновение закатила глаза. Потом сказала: - Ну, я скоро приду. И ушла. Рюдзаки продолжал сидеть в наступившей темноте, прислушиваясь к ее удаляющимся шагам. Сквозь дверную щель пробивался свет электрической лампы в коридоре, и это успокаивало. Он знал, что Сара не вернется. Она ленилась выполнять обещания. Неожиданно его внимание привлекли два призрачных огонька в углу комнаты. Рюдзаки задержал дыхание. Он увидел, как пара горящих собачьих глаз приближается к нему все ближе, и он испуганно спрятался под одеялом. Прыг! Тяжелые лапы сдавили спину, Рюдзаки взвизгнул и вместе с одеялом свалился с дивана. В ту же секунду свет в комнате снова включился, и он услышал, как лапы затопали по полу. Сара раздраженно стукнула собаку по носу и выгнала за дверь. Затем она сняла одеяло с головы Рюдзаки, опустилась на диван и посадила его к себе на колени, снова укрыв одеялом. Прислушиваясь к тому, как медленно она дышит, Рюдзаки успокоился и закрыл глаза. Ему было стыдно из-за того, что он испугался собаки, но он не хотел, чтобы Сара снова оставила его одного. Она ведь все-таки вернулась… Наверное… это место не такое чужое. Спустя полмесяца дом, в котором жили Рюдзаки с дедушкой, по непонятным причинам был продан некой молодой семье из другого города. На следующее утро родители Сары посадили Рюдзаки вместе с его вещами в машину и повезли в детский приют. Еле дыша, мальчик вскочил прямо в ботинках на сиденье и отчаянно тер варежкой замерзшее заднее окно, чтобы увидеть удаляющийся дом: он увидел, как в дедушкином саду играли в снежки двое ребят. Затем они исчезли; затем исчезла и сама улица. Семья Сары отказалась оставить у себя Рюдзаки, ссылаясь на то, что денег хватало только на содержание собственных детей: дочери и младшего сына. Отправить Рюдзаки к родственникам не представлялось возможным: у отца Рюдзаки родители давно умерли, а оставшиеся родственники, проживавшие в России и Франции, умерли еще раньше. Дедушка Рюдзаки всегда с грустной усмешкой повторял, что он единственный родственник, иначе его дочка Юмико ни за что бы не доверила ему, старому дураку, своего ребенка. В глубине души Рюдзаки знал, что все правы, и теперь ему была только одна дорога. Но он отказывался в это верить. Он твердо не хотел уезжать в какой-то страшный приют, кричал, что Сара предала его, плакал и отказывался есть. Но что он, ребенок, мог поделать? Как только Рюдзаки переехал в детский приют, его мир сразу же ограничился высокой оградой данного заведения. Приют занимал значительную территорию и состоял из нескольких зданий, там сосуществовали под одной крышей большая группа взрослых и множество детей. Но это был скучный мир. Место проживания для детей без родительской опеки. Иллюзия дома. Рюдзаки делил свою комнату с молчаливым соседом на четыре года старше его, который уже начал ходить в школу. Каждая комната в приюте была устроена, как и соседняя, в конце этажа был расположен общий туалет, на первом этаже - общая кухня. В общей гостиной дети могли смотреть телевизор, и именно там Рюдзаки познакомился с другими детьми. Они окружили его любопытной стайкой и задавали множество вопросов. Вскоре они перестали ему докучать, а воспитатели всерьез забеспокоились о социабельности Рюдзаки. Они проводили с ним серьезные и даже задушевные беседы, но Рюдзаки всегда повторял: ребята его не понимают, они глупые, они скучные, они другие. Он верил в то, что говорил. Вскоре сосед Рюдзаки по комнате предложил ему свою дружбу; раньше он мало обращал на Рюдзаки внимание, и вообще его мало что интересовало. Удивившись, Рюдзаки согласился. Вскоре они проводили почти все вечера вместе: Рюдзаки, поджав ноги на кровати, без умолку тараторил о своем детстве в доме дедушки и обо всяких интересных вещах, которые вычитал в книгах, а Генри терпеливо слушал и сам почти ничего не говорил, только задавал вопросы. Периодически он рассказывал Рюдзаки о приюте и некоторых детях оттуда, однако Рюдзаки это мало интересовало. Единственным интересным местом он считал учебный зал, где хранились книги. Его пытливый ум уже вовсю терзал информационный голод. Также он с самого начала хотел регулярно наведываться в гостиную, чтобы посмотреть телевизор, но там всегда сидели другие дети, с которыми Рюдзаки не мог и не хотел общаться. К тому же воспитатели сами выбирали детям передачи, всегда именно эти глупые детские передачи, где разноцветные компьютерные существа развлекались и танцевали под музыку. Рюдзаки фыркал и возвращался обратно в читальный зал, где сидел с книгами прямо на полу до позднего вечера, неисчерпаемое любопытство и восторг не перекрывала головная боль. Оно того стоило. Вскоре один из приятелей Генри сообщил Рюдзаки, что друг Генри ему вовсе не друг. Воспитатели попросили его завязать общение с Рюдзаки в надежде, что тот станет более дружелюбным, общительным и менее чудным. Рюдзаки не поверил. Вечером, однако же, он невольно начал следить за манерами своего соседа, и интуиция подсказала горькую правду. С самого первого дня жизни в приюте Рюдзаки нервировали люди. Не то чтобы ему было трудно с ними общаться. Просто раньше был только он, его дедушка и Сара. Он жил сам по себе, и никто не покушался на его свободу. Теперь же – в какое бы место он ни пошел - везде кто-то был. И каждый день взрослые его воспитывали, и не как Сара, а всерьез, поскольку это был их рабочий долг. Рюдзаки мучительно уставал от этого. И теперь, когда он потерял своего первого друга, мир вокруг него окончательно превратился в тюрьму. Рюдзаки хотелось с кем-нибудь поговорить, и при давящем присутствии огромного количества чужих ребят его душило одиночество. Много людей, а комната все равно пуста. Он привык к тишине, однако в приюте всегда было довольно шумно. И его сосед, который никак не смутился после обличения, перестал обращать на него всякое внимание, будто Рюдзаки вообще с ним не жил. Часто к Генри приходили в гости настоящие друзья и начинали издеваться над Рюдзаки или же выгоняли его из комнаты, чтобы не мешал. Они знали, что Рюдзаки не пойдет жаловаться воспитателям. Он их терпеть не мог. Прошло больше месяца. В приюте началась эпидемия простуды. Рюдзаки, так и не прижившийся, а также не признававший существования носков, варежек и шарфа как предметов одежды, заболел одним из первых. И только у него одного начались осложнения, а лекарства едва ли помогали. Рюдзаки сначала отказывался их есть, жалуясь на то, какие они гадкие и бесполезные, но, даже когда воспитатели заставляли его принимать их, становилось все более ясно, что лучше Рюдзаки не становится. Однажды утром, когда Генри собирался в школу, к нему вбежал приятель. Он запрыгнул на давно уже пустующую кровать Рюдзаки, развалился на ней и торжественно объявил, что комната отныне будет принадлежать только Генри, наверное, аж до самой весны, потому что ночью Рюдзаки увезли на скорой. Он спросил одну из воспитательниц, в чем дело, и та назвала какую-то непонятную болезнь. Пневмо-чего-то-там. В общем, все здорово. Когда алое солнце уже садилось, отмечая четвертый день пребывания в больнице, Рюдзаки медленно повернул голову к двери, расслышав за ней голос главной воспитательницы. Он закрыл воспаленные глаза, притворяясь, что спит. Дверь открылась, и миссис Трэп прошагала к его кровати вместе с врачом. Они стояли прямо над ним, две толстые тетки, и беседовали, это было очень неприятно и резало слух. -…. Умненький ведь мальчик, гораздо умнее сверстников. Выглядит младше, а мыслит старше. Такой способный, старательный. Но совершенно не приспособленный к жизни! С другими детьми он не общается, сидит только с книжками, всегда погружен в какой-то свой внутренний мир, я прямо-таки не знаю, что делать! - У ребенка очень слабая иммунная система. Ему необходимо лучше питаться, заниматься физкультурой. Мы проводим лечение, а он как будто не хочет выздоравливать. - Да он и не старается! Я же говорю – ну совершенно не приспособленный к жизни… - Воспитательница тяжко вздохнула. Врач рассказала о том, как состояние мальчика улучшилось в первые дни, но если ничего не изменится, то это очень опасно. Она спросила, связывалась ли воспитательница с бывшими опекунами Рюдзаки, и миссис Трэп сообщила, что семья Сары переехала в Ирландию и не может навестить его. Как только они ушли, у Рюдзаки начался новый приступ кашля, и он зарылся лицом в подушку, ожидая, когда лучи солнца скроются за горизонтом. Затем он приоткрыл глаза и почувствовал, как по коже стекают слезинки. Они были не от болезни. В наступившем полумраке он поднял ладонь к лицу и медленно стер их. Коснулся влажного лба костяшками пальцев. Слова воспитательницы о том, что он не приспособлен к жизни, эхом отдавались в его голове. Это конец, подумал он. За мной никто не приедет, даже Сара. Я абсолютно один. Темнота в палате сгущалась. Толстые силуэты деревьев за окном почернели и перестали раскачиваться. «Мне уже все равно, какая там жизнь, за этим окном», – вяло продолжал размышлять Рюдзаки. – «Я хочу только спать. А раз я так думаю, значит, я точно умру. Не знаю, как думают смертельно больные, но наверно также. Хотя мне правда все равно». Снаружи пошел снег. Мальчик забылся тяжелым сном.

Другая жизнь? Новая жизнь? Я с трудом ее себе представляю. Мне нравилось быть тем, кем я был. Я был собой, собой и остался. Если бы я мог начать новую жизнь, я прожил бы ее точно так же. Я не желаю начинать с чистого листа. Мне только хочется исправить свои ошибки. Но я не знаю, как это сделать. Наверное, придется совершить их снова. Но этот проигрыш не дает мне покоя…

Рюдзаки лежал неподвижно, положив кулачки на одеяло и глядя пустыми глазами в потолок. Как только лихорадочно бившееся сердце успокоилось, и волнение - или же это был страх? - начали отступать, взгляд уловил тонкую паутину потрескавшейся краски. За стенами слышался скрип колесиков медицинского столика, который везли по коридору. Что за ужасный сон? Почему его бьет такой озноб? Он снова попытался вспомнить слова, которые эхом отдавались в голове. Они были чужими, но в то же время принадлежали ему, это он сам их сказал. И там, во сне, где он находился, было очень страшно и холодно. Рюдзаки укрылся одеялом с головой, ожидая, когда ночной мрак в палате окончательно отступит. Вскоре врачи с удовлетворением заметили, что их маленький пациент медленно, но верно идет на поправку. Он стал совсем молчаливым, не смотрел врачам в лицо, однако терпел все трудности и никогда не жаловался. Вскоре к нему пришло из Ирландии письмо, которое заканчивалось различными советами и пожеланиями скорого выздоровления. Рюдзаки спал, храня письмо под подушкой. В городе становилось все теплее, и воздух смягчился. Близилась весна 2045 года.