Blood And Lust.

Without POV. Светлые стены городской больницы. Энергосберегающие лампочки, врачи, хлопающие дверями и бегающие по коридору. Вам только кажется, что они заботятся о больных, застрявших здесь. Но это всего лишь иллюзия, обман. Им и дела нет до особенных людей, раскачивающихся из стороны в сторону. Отдельная просторная палата. Две кровати, накрытые слегка рваными и потрепанными пледами, две тумбочки, окно с уродливо выкрашенной в белый цвет решеткой. На одной из тумбочек ярким, нелепым пятном выделяются апельсины. Но никто даже и не думает притрагиваться к ним. На жестком стуле, ровно в центре комнаты, раскачивается человек. Его периодически стригут, бреют и моют, поэтому он не выглядит неопрятным. У него впалые щеки, потухшие глаза, бледные, потрескавшиеся губы, чуть подрагивающий подбородок. Вокруг человека наставлены такие же сильно скрипящие стулья. Но это только нам кажется, что это просто мебель. Нет-нет. Приглядитесь. Внимательней. Это жена и трое детей. И пациента зовут Фрэнк Айеро. Фрэнк никогда не был неуравновешенным, буйным больным. Его не запирали в изолятор, не вкалывали транквилизаторы. Он послушно принимал горькие таблетки, давился отвратительной больничной кашей, не дрался и не хамил врачам. Впрочем, он ни с кем не разговаривал. У Айеро не было друзей, а врачам он напрочь отказывался рассказывать о каком-то Джерарде, которым он бредил по ночам. Фрэнк не любил посетителей, так как он даже не узнавал собственных родителей. Он кривился, махал руками, отворачивался и прятался под кроватью, зарываясь в дырявый плед. Он словно жил в параллельном мире, но жил так тихо и спокойно, что врачи махнули рукой, разрешив больному навсегда остаться в воображаемой Вселенной. На Фрэнка жаловались все пациенты, жившие с ним в одной палате. Его до трясущихся коленей боялись. Боялись его бреда по ночам, боялись его зловещего шепота, его угрюмого молчания днем и злобного оскала при свете луны. Боялись лихорадочного: «Джерард». Поэтому чуткие врачи решили оставить его в одиночестве. Фрэнку было все равно. Он всегда был одинок. Но сейчас он в сотый раз закончил рассказывать невероятную историю, произошедшую с ним десять лет назад, своим воображаемым детям и жене. Не было праздничной елки, не было вкусного пирога, не было любящей семьи… Были лишь стены, стулья, да окно с решеткой. В одном только Фрэнк не ошибся: за окном, действительно, крупными хлопьями летел снег, красиво мерцая и переливаясь в дневном свете. Сейчас, действительно, было Рождество, и апельсины, принесенные в подарок отчаявшимися родителями, красноречиво доказывали это. Фрэнк моргнул и, вздрогнув, очнулся. Он увидел стулья и ненавистные стены. В нос ударил едкий запах порошка и лекарств. Отвратительная больничная одежда. Ничего не меняется. Отрешенный, бесцветный взгляд мужчина перевел на окно. Белые решетки, белый снег. В этом мире все белое. Но, нет, Фрэнки любил снег. Ему нравилось, как кружатся снежинки, но его раздражало, что они больничного белого цвета. Пациент уже хотел отвернуться и уснуть на жестком матрасе, как его привлекло странное движение за окном. Фрэнк внимательно присмотрелся к решетке. Одна кисть уцепилась за металлические палки. Вторая кисть также крепко схватилась цепкими изрезанными пальцами за свою добычу. Показалась черная, припудренная белыми снежинками, макушка. Блеснули темные глаза. И сумасшедшая, ликующая улыбка сверкнула с той стороны окна. - Джи…