What happened to us?

Когда кремлёвские часы в Москве отсчитывают полночь, разливаясь по сверкающему от разноцветных огней городу густым звоном, в Нью-Йорке время едва переползает к четырём часам пополудни, и вторая половина дня обретает самый свой пик. И наоборот: когда в Москве жители собираются в восемь утра на работу, завтракая на ходу, то и дело теряя в спешке ключи, важные бумаги и подолгу простаивая в пробках, Нью-Йорк мирно спит, окутанный лиловой туманностью ночи. Между Москвой и Нью-Йорком расстояние в более чем семь тысяч километров, а разница в часовом поясе насчитывает около восьми часов. Москву и Нью-Йорк разделяют сотни городов, и целый Атлантический океан простирается меж ними необъятным полотнищем. Сразу даже сложно себе вообразить, как отчуждены друг от друга этими города, а когда всё же на мгновение удаётся прикинуть это в уме, то начинает казаться, что между ними будто воздвигнута кем-то невидимая и совершенно непроницаемая стена. Диана вошла в свой гостиничный номер. Оставив в углу небольшого коридорчика рюкзак, прошла в спальню, кинула на круглый столик из светлого полированного дерева ключи и, чувствуя, что колени подгибаются от усталости, повалилась на кровать не раздеваясь. Из приоткрытой балконной двери в комнату врывался лёгкий сквозняк, доносящий до слуха рёв автомобилей, проносящихся по уличным автострадам, залитым неоновым светом городских фонарей, и голоса людей, что говорили на чужом языке. Диана бездумно вслушивалась в обрывки долетающих до неё фраз. Они казались ей чрезмерно громкими, резкими, как и всякий раз, когда она отвыкала от этого языка, от этой страны, от этого города, от здешней публики. Обычно, собираясь в тур по загранице, Арбенина чувствовала, небывалый прилив адреналина и счастья, захлёстывающего её от предвкушения новизны ощущений, и каждый раз такие поездки разбавляли скуку, что цеплялась за неё, как репей. Девушке казалось, что влившись в иную обстановку, разительно отличающуюся от привычной, став кем-то затерявшимся в чужом и инакомыслящем народе, она сможет почувствовать себя по-другому. Она каждый раз надеялась, что это развлечёт её, и тогда станет немного легче. Но сегодня вечером она вынуждена была признать, что ошибалась. Ей не то, чтобы совсем не стало легче — скука переросла в тоску, и от этого щемящего, жадно высасывающего все положительные эмоции чувства уже невозможно было спрятаться, некуда было скрыться. Концерты перестали радовать и заряжать энергией, и что пугало больше всего — превратились в привычную обязанность. Рутинно проводились репетиции, мимолётом пролетала череда городов, и кто-то другой всё организовывал: договаривался, подготавливал сцену, составлял райдер и даже список песен, потому что саму Диану это давно не интересовало. Ей было решительно всё равно. Она, словно заведённый кем-то механический робот с вращающимися внутри шестерёнками, брала гитару, привычно выходила на сцену, пела песни и порой даже стихи читала, но в зал она больше не смотрела, потому что знала и чувствовала, насколько бездушен и пуст весь этот маскарад. Она понимала, что поступает неправильно, что обманывает всех этих людей, которые собирались и ждали от неё каких-то открытий, откровений. В ней давно поселилось всепоглощающее чувство опустошённости, и казалось, что выбраться из этих пут невозможно, да и Арбенина слишком устала, чтобы продолжать сопротивляться. Поэтому в какой-то момент девушка просто позволила себе отступить, пустив всё вертевшееся вокруг неё на самотёк. Сейчас она лежала на спине с закрытыми глазами, раскинув руки, утопая в уличном шуме, расстелившемся по комнате, и только усталость тяжёлым молотом бухала где-то в висках.

***

Диана проснулась, словно от резкого толчка. Не понимая, что именно разбудило её, она села в постели и потёрла пальцами ноющие от боли виски, стараясь припомнить увиденный только что сон, но перед глазами всплывали только странные дымчатые образы, сменявшие друг друга прежде, чем она могла их разглядеть. Ей виделись силуэты женских фигур, которые чуть раскачивались из стороны в сторону, будто в каком-то медленном танце, петляющая меж деревьев дорога, ведущая в туманную даль, что превращалась вдруг в облако белой пыли, заволакивающей всё вокруг. Отгоняя от себя остаточные наваждения сна, Диана встала с кровати, не зажигая настольной лампы, в полной темноте отыскала в рюкзаке припрятанную пачку сигарет и вышла на балкон. Ночная прохлада показалась освежающе приятной после духоты, царившей в спальне, и Арбенина почувствовала себя спокойнее, хотя смутное ощущение тревоги всё ещё не оставляло её. Навалившись грудью на кованые перила, она глубоко затянулась, прислушиваясь к шуму ночного Нью-Йорка и разглядывая снующие внизу автомобили, которые отсюда, с высоты четырнадцатого этажа, казались крохотными разноцветными букашками. Отчего-то складывалось впечатление, что здесь всё пропиталось и пропахло каким-то сладковатым дымом, отравляющим тело любого иностранца, и это вгоняло в тоску. Диане хотелось обратно, хотелось снова оказаться в родном Питере, в центре переплетения родных узких улочек, проскальзывающих меж спинами домов, хотелось услышать звук родной речи, увидеть родные пейзажи, но вместо этого она стояла здесь – на балконе номера в рядовом нью-йоркском отеле, а зачем, и сама не могла понять. Впрочем, в последнее время вопрос «зачем?» преследовал Диану чуть ли не на каждом шагу, и если раньше всё это ещё можно было чем-то объяснить, на что-то списать, то теперь всё приобрело пугающий характер. Даже проснувшись утром и начав новый день, девушка не могла избавиться от вопроса, что настойчиво звучал в её голове, заглушая собой всё остальные мысли о планах и мечтах: «Зачем? Зачем мне всё это нужно». Такие мысли и прежде приходили к ней, как, наверное, и ко всем людям на земле, и, может, не стоило бы так пугаться, но раньше Арбенина всегда находила для себя ответ на этот вопрос, а теперь ответа у неё не было. Искать его она больше не хотела, потому что не чувствовала в себе ничего кроме бесконечной тяжёлой усталости. Всё чаще она ловила себя на мысли, что ей хочется лечь в постель, зарыться под мягкий ворох одеял и пролежать так до тех пор, пока сон не сморит её. А потом только спать. Она мечтала, чтобы можно было, наконец, никуда не выходить из дома, не заставлять себя ни с кем общаться только потому, что всегда нужно держать заказанную форму и лицо. Она мечтала, чтобы закончились разъезды с концертами и все эти бесконечные автограф-сессии, пустые и насквозь отрепетированные интервью, ответы для которых кто-то для тебя подготавливает заранее. Она больше не могла быть той, которая вечно должна соответствовать придуманной для неё роли, и выдавливать из себя фальшивые улыбки перед объективами фотокамер. Она хотела просто остаться одна, погрузиться полностью в то, что сейчас чувствует, окунуться в эту пустоту и остаться там, чтобы обо всём как следует подумать. И чтобы никто не трогал: не лез со своими нравоучениями и бесполезными советами, не тащил её никуда, наивно полагая, что волшебное слово «развеяться» избавит от всех проблем. Но её желаний никто как будто не слышал, и от этого становилось только хуже. Сегодня у неё, наконец, появилось время для уединения, и поначалу Арбенина на мгновение почувствовала облегчение, обрела некую надежду на свободу, но проснувшись сейчас и выкурив одну за другой две сигареты, поняла, что больше не может сидеть без дела на одном месте. Её угнетало чувство давления, которое оказывало на неё замкнутое пространство тесного отельного номера, и она, будто зверь, загнанный в клетку, сгорала от желания прорваться сквозь железные прутья и вырваться на волю. Дотлевшая до фильтра сигарета обожгла пальцы. Крепко выругавшись сквозь зубы, Диана выронила его, и в ту секунду, когда боль будто лизнула её кончиком языка, вырвав из беспокойных размышлений, поняла, что здесь нельзя больше оставаться. Она вдруг ясно ощутила, что не выдержит ни минуты в этом заточении. Даже некоторая приподнятость появилась в Арбениной, пока она шнуровала ботинки и пересчитывала наличные местной валюты. Почему-то сейчас ей казалось, что некоторые встречи совсем не повредят, несмотря на то, что ещё совсем недавно она желала только уединения. Собравшись, она поспешно выскочила из номера в коридор, заперла дверь, словно на автопилоте сунула в карман куртки ключи и спустилась на лифте в главный холл. Из широкого зеркала, что было вставлено в левую стену кабины лифта, на неё смотрело собственное отражение. Оно пугало своей бледностью, вымученностью, какой-то взъерошенностью, но кроме этого что-то нечеловеческое, неприятное и пагубное отражалось во взгляде светло-зелёных глаз. Смотреть на себя Диане стало противно, и она, как и всегда в последнее время, отвернулась. Швейцар что-то сказал ей, улыбнувшись и весело подмигнув, но она не услышала и даже не поняла, что обращаются к ней. Ноги сами несли её далеко от ярко освещённого холла, далеко от этой духоты, за дверь, на улицу, куда угодно, лишь бы только создавалось ощущение движения, и девушка шла, не разбирая дороги и не понимая, куда идёт.

***

И снова она оказалась в этом странном клубе. И снова шум, грохот танцевальной музыки, чей-то глухой смех за стеной и режущие слух крики, и везде эта речь – чужая, опротивевшая, надоевшая за последние несколько дней. Диана открыла глаза, едва разлепив отяжелевшие веки, и осмотрелась кругом. Она сидела в мягком бархатном кресле, которое было такой странной формы, что Арбениной то и дело казалось, что она куда-то проваливается. Кресло это стояло в углу тесной маленькой комнатки, до самых стен пропахшей восточными благовониями. Из мебели здесь были только такие же причудливые по форме диванчики, ещё два кресла по углам и несколько совсем небольших кофейных столиков из тёмного, шершавого на ощупь дерева возле них. В комнате царил полумрак, и только стеклянные круглые светильники, что стояли на столиках возле кресел, сеяли вокруг себя розоватый свет и отбрасывали тени на обои. Посреди комнаты на огромном ворсистом ковре сидела девушка в одной белой рубахе, надетой поверх нижнего белья. Её светлая стриженая макушка сзади показалась Диане знакомой. Девушка неожиданно развернулась и подошла к ней. Насмешливая улыбка играла у неё на губах, и по этой улыбке, по тому, как сразу эти тонкие руки властно обвили её за шею, Диана сразу обо всём догадалась. Арбенина не помнила ничего случившегося после того, как она покинула холл отеля, она с трудом разбирала слова, которые вполголоса ворковала ей на ухо высокая девица, оставляя на шее обжигающие следы от поцелуев, но не сопротивлялась ничему, что с ней происходило. В глубине души она чувствовала ко всему этому немыслимое отвращение: ей хотелось оттолкнуть от себя девицу, выбежать отсюда, вернуться в отель и принять душ, чтобы как следует смыть с себя весь этот едкий ужас, но что-то творилось с ней. Она как будто могла только наблюдать за собой со стороны, а во всём происходящем в действительности участвовал кто-то другой. Она понимала, что нужно как-то уйти, но вместо этого ещё теснее прижимала подтянутое тело стриженой девицы к себе, расстёгивая мелкие перламутровые пуговицы на её рубашке. Диана целовала её тёплую, чуть солоноватую на вкус кожу: от плеч к груди и ниже – к животу, к пупку, в котором у загорелой девицы красовался пирсинг с маленьким камушком. Девица, сидя на её коленях, на манер кошки чуть выгибалась в спине от этих ласк. Она закрывала глаза, что-то шептала, едва шевеля пересохшими губами, и временами даже вздрагивала то ли от холода, то ли от возбуждения. Её губы пахли русской водкой, поцелуи были горьки на вкус, и Диана забывалась. Тревога и тяжесть меркли, становясь только призраками, только тенями, ползающими по обоям в комнате. Чувство невесомости и безразличности охватило её, подарив на мгновение покой, которого она так искала уже давно, просыпаясь от кошмарных снов ночами. А потом всё как будто закружилось в стремительном водовороте. По липкому кофейному столику рассыпался белыми кристалликами странный порошок. Из нагрудного кармана рубахи девица выудила длинными, почти паучьими пальцами две стодолларовые купюры с изображением Франклина. Ногтём в тонкую белую полосу собралась дорожка, и вот уже ноздри щекотали рассортированные и прежде запечатанные в прозрачный пакетик счастье и безмятежность. Диане показалось, будто она стала тонуть в чем-то мягком, словно под ней разверзся целый океан из кучевых облаков. Облака эти окутывали её обнажённое тело со всех сторон, и становилось отчего-то так радостно, что хотелось смеяться. Она слышала словно откуда-то сверху собственный смех, а он, раскачиваясь, волнами набегал на обои, по которым прыгали сгорбленные тени, как обезьяны по крепким лианам в джунглях. Девица на ломанном русском называла её по имени и тоже смеялась. Диана ласкала её упругую, нежную грудь, которая теперь казалась ей совершенной, а потом эта странная знакомая незнакомка без стыда раздвинула перед ней длинные загорелые ноги, упираясь пятками в диванную подушку и чуть приподнимая бёдра. Как всё пошло дальше Арбенина не помнила. Девица вдруг вскрикнула, вцепившись ногтями в подлокотник, обмякла, безвольной куклой распластавшись под ней, а потом отчего-то расплакалась. Лампа бросала мягкий розовый свет на её хорошенькое, но пустое личико, и Диана впервые за вечер смогла как следует её разглядеть. Раскрасневшись от слёз, девица выглядела ещё трогательнее, но что-то сжалось у Арбениной в груди, когда она встретила на себе взгляд её заплаканных глаз. У очередной случайной незнакомки глаза были серого цвета, и сейчас, когда она, прижавшись к её груди, посмотрела вот так, Диана почувствовала, будто что-то острое вонзилось меж рёбер. Воспоминания обрушились на неё, как нежданный ливень в августе, и вдоль спины побежали мурашки. Когда-то именно так на неё смотрела Светка. Диана вдруг отчётливо увидела перед глазами тот день. Это было в ноябре. После обеда поднялся сильный ветер, пригнавший с севера грозовые тучи. Вот то маленькое кафе на углу Думской. Бармен со скучающим видом за стойкой, усталые к вечеру официанты. Немноголюдно, что большая редкость, но сейчас это так необходимо. Они заказали коньяк, и было видно, что Сурганова нервничает по тому, как много она говорила всякой чепухи, как складывала маленьких журавликов из салфеток и уронила пластмассовый стаканчик с зубочистками. Она тогда, конечно, догадывалась, о чём пойдёт разговор, но старалась изо всех сил сохранить всегдашнюю беззаботность. До последнего надеялась, что страшных слов не прозвучит. Диана закрыла глаза и почувствовала через года вкус коньяка, а затем те слова прозвучали далёким эхом у неё в голове, и девушка снова увидела, кафе, изменившееся и враз побледневшее лицо Сургановой, её дрожащие губы, дрожащие пальцы. Светка силилась что-то сказать, но никак не могла, и прежде, чем это произошло, Диана встала и, что-то пробормотав на прощанье, стремительно вышла. Она шла, не оглядываясь до тех пор, пока не села в трамвай, но перед глазами её ещё долго стояли блестящие от застывших слёз глаза скрипачки и белый журавлик, которого она выронила. Не в силах отогнать напавшие наваждения, Диана отстранила от себя девицу, поспешно оделась, с трудом отыскав в потёмках джинсы и куртку. Притихшая незнакомка стала что-то спрашивать, удивлённо хмурясь, но Арбенина совсем забыла про её присутствие. Она как будто очнулась от дурмана, вспомнив ту сцену в ноябре. Кокаиновая утопия рассеялась, сменившись отвращением и ненавистью к самой себе. Оттолкнув от себя девицу, обнявшую её за плечи, Диана выскочила за дверь, ни слова не говоря. Оказавшись в огромном танцевальном зале, который, по видимости, был также баром, она протиснулась сквозь оголтелую толпу и, шатаясь от внезапно навалившейся усталости, ломавшей колени, ощупью нашла выход. От свежего воздуха кружилась голова. Боясь упасть, Арбенина долго простояла на парковке, прижавшись спиной к кирпичной стене. Воздух пах приближением грозы. Тяжёлым куполом нависала духота. И вдруг показалось, что чернильно-синее небо спустилось ниже и навалилось сухой тканью прямо на глаза. А потом жёлтый коробок такси с короной в виде шашечек нёс её по улицам Нью-Йорка. В окно косыми струями бил дождь, город сверкал и сплывался в грязные пятна, становясь похожим на старую палитру художника. Диана взглянула на часы: стрелки застыли на четырёх. Вот-вот должен был родиться рассвет. «В Петербурге полдень» – подумала она прежде, чем сон сомкнул веки и принялся дразнить и без того покорёженное воображение далёкими тревожными образами прошлого.