На страницах утерянной памяти

Эрвин сиял. Мало кому доводилось видеть командора таким вот искренним, светящимся счастьем и покусывающим в нетерпении нижнюю губу. Нанабе вот довелось. Он запер дверь, спрятал ключ в карман и, освободив рабочий стол от бумаг, карандашей и, главное, чернильницы, принялся раскладывать книги. Вот он — долгожданный второй том. Ускользающая давняя мечта, вот уже пятнадцать лет, с тех пор, как молодой Эрвин купил из-под полы в церковном приходе том первый. И вот, благодаря этой майковой девочке, сбылось. Был ещё один небольшой томик, на удивление сохранный: ни потрепанных уголков, ни заломов на корешке, одни только пожелтевшие страницы говорили об истинном его возрасте. И трехтомник в чуть худшем состоянии. А ещё большой внушительный фолиант, этот уже изъеденный временем и, кажется, крысой. А ещё несколько прекрасно выполненных копий – на хорошей бумаге, тщательно и аккуратно прошитые, со скрупулезно скопированными рисунками. Всё это стоило… много. Не может же девчонка этого не понимать. Если бы взялась и продала по надежным каналам, да чуть накрутила цену (такие, как Эрвин за любую с руками оторвали бы, даже зная, что после придется сидеть на голодном пайке), то смогла бы неплохо устроиться. Не в столице, конечно, но в каком-нибудь торговом городке, вполне. Эрвин поднял на неё глаза: — Ты уверена, что ничего не хочешь за это? Снисходительная улыбка тронула её губы. Такие смешные эти мальчишки со своими игрушками, даже если доросли до больших командиров. — Нет, Эрвин. Ничего не хочу. Как я и обещала, это моя благодарность. Книги теперь Ваши. Касаемо копий… бабушка делала их сама. Две книги я ещё застала, Вы не представляете, насколько они были старыми. Она даже запрещала мне трогать их, я была ещё маленькой. — Разумеется, - Эрвин понимающе и торопливо закивал, - как только эта бесчеловечная система падет, ты заберешь их. Будем считать, что они у меня на хранении. — Спасибо Вам. Она ещё его благодарит! На самом деле Смит готов был ей руки целовать за те сокровища, что лежали теперь на его столе, словно добытые со дна древнего моря поросшие тиной драгоценности. Десятки лет их хранили в каком-то сундуке на чердаке или в сухом подвале, берегли, как зеницу ока, скрывали от соседей. Какая же, черт возьми, женщина на такое способна? Он одну такую знал. Впрочем, нет, теперь двоих. — Что же за человек была твоя бабушка? Нанаба просияла, коснувшись кончиками пальцев обложки многостраничной копии: — О, бабушка была прекрасным человеком. Но у неё непростая история. — Боюсь показаться нескромным, но послушать бы. Они стояли и обменивались улыбками, как два дурачка. — Приходите к нам вечером. Мама варенье вишневое передала. Вы любите? У нас ещё яблочное есть и абрикосовое. — Да прямо склад. И ведь не задумалась даже, позвала командора в гости — простой лейтенант! Как друга позвала. — Договорились. Ждите. И ещё, Нанаба, - в самом деле, друзья так друзья, - в приватной обстановке обращайся на «ты». Да, Майк, ты хорошо вынюхиваешь людей, безошибочно. Они прочли это в усмешках друг друга. Гергер рассказывал взахлеб: — Самогона такого налили, веришь, в башке ясно, а ноги не идут. И гуся запекли. С яблоками! Да я такого сто лет не ел. Ещё и в дорогу дали. Хорошие люди. Родители Нанабы приняли гонца достойно, впечатлений осталась масса. Изначально предполагалось, что поедет сама Нанаба. Тогда к Эрвину явился Майк, порвал у него перед носом её рапорт на внеочередной отпуск для поездки в деревню и спокойно доложил, что за книгами поедет другой человек, очень надежный, а конкретную подчиненную он, как командир, отпустить не может. И отправил Гергера. Нанаба написала подробное письмо и отдельно трижды попросила друга ещё сидя на коне четко объявить, что он не похоронку привез, а то мать потом не откачают. Гергер честно проорал во всё горло ещё с улицы, что Нанаба жива-здорова, вот письмо прислала, прочтите, пожалуйста. Ещё до того, как прочли, его едва не под руки в дом затащили, усадили, напоили квасом и налили тарелку наваристого супа. Гергер уплетал, аж за ушами трещало. И без проблем согласился помимо оговоренного груза взять ещё «вот небольшую сумочку» размером с добрый чемодан. Жалко коня, да ладно уж, от титанов бегает, и груз за трое суток с передышками довезет. Не для кого-нибудь, для Бананы. Да к тому же мать такими глазами смотрела – не отказать. — Только, Майк, ты, если знакомиться соберешься, поосторожнее. Там батя размером, как ты, - и руками ширину плеч показал. – Ну, может, пониже, но вот в обхвате точно. Плотник деревенский. О тебе расспрашивал. Последние слова Гергер произнес тоном приглушенным и заговорщицким, приложив ладонь ребром к углу рта. — А ты? – Майк разбирал отчеты, слушая, однако, в оба уха. — Да я… да ты ж меня знаешь, командир. Рассказал, какой ты герой, как титанов рубишь, как мы за тобой в огонь и в воду. Майк поморщился. Не то. — Да не думай, что я – совсем дурак? – Гергер улыбнулся одной из редких своих улыбок, доброй и ясной. – Рассказал, что ты в ней души не чаешь, что заботишься. Но он всё равно… В общем, осторожнее. Майк отмахнулся и отпустил подчиненного. Губы скривила улыбка. Что ж, он где-то отца понимает, была бы у него дочь, он бы сто раз присмотрелся, прежде чем кого-то к ней подпустить, а чтоб вот так - в армии, без брака, с кем-то неизвестным. Посочувствовать только. Эрвин отпил из чашки: — М, смородина? Очень вкусно. Надо же, он чашки эти помнит, Майк с год назад купил их на ярмарке. На смешки ответил, что где есть хозяйка, должна быть и красивая посуда. Эрвин тогда даже забыл спросить: понравились ли чашки «хозяйке», которая в то время казалась ему затянувшимся увлечением старого друга, слишком затянувшимся. Это если не считать, что она была солдатом разведки. — Да, мама прислала сушеные ветки, - Нанаба уже перестала суетиться над чайником и, наконец, уселась. – Да ты пей, я ещё заварю. Майк только брови вскинул. Промолчал. Только сунул нервно в рот ложку с вареньем, с любимым абрикосовым. Эрвин пришел совсем недавно, чуть опоздав к оговоренному времени, зато принес несколько больших булок и кусок домашнего сыра. — Ну, начинай. Нанаба устроилась поудобнее, вытянув уставшие ноги. *** София откровенно скучала. Уже третий репетитор рассказывал ей о ландшафте северных территорий в пределах стены Мария, где она не бывала за свою короткую ещё жизнь ни разу. И вообще за Сину выезжать не доводилось. А всё отец. Сам он по роду службы надолго отлучаться не мог, да и короткие свои отпуска предпочитал проводить в столице, а отпускать дочь в путешествие с матерью или, ещё хуже, слугами, не считал возможным. Из Софии должна вырасти леди, а что там может случиться в её-то семнадцать, Бог знает, лучше не рисковать и держать при себе. Ничего, ещё пару лет и миссию отцовства можно будет считать выполненной, выйдет замуж, а там уж пусть муж с ней возится. Главное, за дворянина. Лишь бы ещё глупостей не нахваталась. И так неясно откуда их столько в её золотоволосой голове, и чем старше, тем хуже. Занятия шли по расписанию: музыка, танцы, этика и эстетика, этикет. Затем, выбитые Софией из отца, математика, химия, биология. Основы были изучены ещё в детстве, теперь девушка училась углубленно. А ещё недавно затребовала географа. Отец только плечами пожал: что там изучать? Один атлас, неизменный уже сотню лет, что там можно узнать нового? Но и тут ей не угодишь. Один учитель нудный, другой глупый, их не так много вообще-то, третьего из соседнего города выписали. Толку не было. Во время занятий София глядела в окно, на постриженную старательным садовником лужайку, и сдерживала зевоту изо всех сил. Бесполезно. Она искала того, кто расскажет ей о другом, о том, что за стенами. Такого не было. Придется отказаться и от этого, отец придет в ярость. Но отец за ужином только устало кивнул. Хорошо, больше его не пригласят, но и на нового учителя София может не рассчитывать, это и без того лишняя трата времени и средств. Впрочем, средств на обучение единственной дочери у столичного судьи было достаточно. Момента для следующей просьбы София ждала неделю. Когда отец расположился на балконе с сигарой и свежей газетой, она явилась пред ясные родительские очи в идеально отутюженном платье, с аккуратно уложенными волосами, и, скромно потупившись, пролепетала, что отказывается от подарка на свой грядущий день рождения в пользу прогулки по стене Сина. Право, что стоит влиятельному судье договориться с начальником отделения гарнизона? Отец согласно кивнул, так и быть, пусть порадуется девочка. Всё-таки где-то в своей оплывшей, просаленной, позолоченной душе он очень её любил – кровь от крови. Краснощекий герр Краус был старым приятелем судьи Залемана, а по совместительству начальником полицейского управления столицы. Был он мужчиной веселого нрава, а с возрастом, когда в обхвате едва ли сравнялся с собственным ростом, стал походить на большой добродушный пончик, который катился, ловко перебирая пухлыми ножками, и сиял белозубой улыбочкой: — Право дивное у Вас понятие о подарках, фройляйн. Не могу вообразить другую девушку, возжелавшую прогуляться по стене, вместо увеселительной прогулки в парке. София вежливо улыбнулась, глядя сверху вниз – в свои семнадцать она была выше герра Крауса на полголовы. — Что поделать, девичье любопытство. Простите за доставленные неудобства. Тот шутливо отмахнулся пухлой ручкой: — Ах, о чем Вы говорите, фройляйн. Взбираться по узкой лестнице было нелегко и ему, и ей. Многослойная шелковая юбка длинного платья явно не способствовала легкому продвижению вверх по крутым ступеням. София с усмешкой думала, что с юбкой справиться всё-таки легче, чем с короткими толстыми ножками. Подоткнуть бы эту юбку, как те женщины, что стирали у реки в одной из ближайших к стене Сина деревень, и платья их наверняка гораздо удобнее её шелкового, которое мало того, что воздух толком не пропускает, так ещё и корсет затянут – не продохнуть. Впрочем, в дороге на ней было платье попроще, но перед подъемом на стену матушка заставила вырядиться. Хорошо ей, сама-то осталась в гостинице, обругав оную от подвала до чердака. София только плечами пожала – ночь переночевать, завтра вернутся в столицу, и будет матушка почивать на своих вышитых простынях. София старалась живее переставлять ноги, поспевая за идущим впереди мужчиной. Он, видимо, крутого подъема и вовсе не замечал. Они познакомились перед самым отъездом, когда герр Краус, старый друг отца и семьи, который любезно согласился сопровождать жену и дочь судьи — Софию он знал с младенческого возраста и годы назад тетешкал на руках, — к внутренней стене, тем более, что и сам направлялся в те края по неотложному делу, правда, не на юг, как изначально предполагалось, а на север. На север, так на север, Софии всё равно, со всех сторон стены. — Разрешите представить фройляйн, мой адъютант, лейтенант Макс Ребер. Он будет сопровождать Вас вместе со мной. Обращайтесь к нему по любым вопросам. София не обратилась ни разу. Трудно было сказать, глядя на этого лейтенанта, что он приближен к самой верхушке столичного полицейского управления. Сквозь наносной городской лоск, приглаженные русые волосы, гладко выбритое лицо, внимательные серые глаза так явно просвечивала дикая мужская природа, что и в свои юные и, в целом весьма наивные годы София чуяла, что держаться от него следует подальше, иначе захочется стать слишком близко. Он явно был не старше двадцати пяти, высок ростом и широк в плечах, а когда наклонялся к своему командиру, что был ему росточком по грудь, бросал на Софию короткий нечитаемый взгляд. — Вот и прибыли, - герр Краус деловито протер белым платочком взмокший лоб и, кивнув сопровождавшему их офицеру гарнизона, подхватил Софию под локоток и повел к ограждению. Она бросила восторженный взгляд голубых своих, ясных глаз и обмерла. За стеной простиралось поле. Зеленая нива, а дальше лес, в отдалении деревенька. И больше ничего. Та же речка, что текла по территории внутри Сины, то же небо, та же земля. Рядом, тяжело навалившись на каменную стойку, пытался отдышаться герр Краус. — Желаете пройтись, фройляйн? – лейтенант Ребер улыбнулся, склонив голову, участливо заглянул в глаза. — Непременно пройдитесь, - герр Краус понемногу отпивал из поданной гарнизонным солдатом фляги. – Я, с вашего позволения, подожду здесь. Они прошли метров триста, и с каждым шагом переставлять ноги становилось всё сложнее. Подъем на стену казался ничем в сравнении с этой неспешной прогулкой по гладким, отполированным солдатскими сапогами камням. — Не то Вы ожидали увидеть, верно? – в голосе адъютанта не было насмешки, не было её и в его внимательных глазах, и в ровных интонациях голоса. Она была в самом вопросе. София промолчала. Что она, в самом деле, себе думала? Что за внутренней стеной иной мир? И это она, так жадно в детстве слушавшая географов, и так снисходительно кивавшая им после их нудных заученных лекций. Лейтенант Ребер наклонился к ней на расстояние допустимое приличиями, — София вдруг поняла, что едва достает ему до плеча, — и тихо проговорил: — Здесь всё то же самое. И лес, и речка, но, поверьте, фройляйн, если бы Вы совершили путешествие до стены Мария, скажем, в округ Шиганшина, то решили бы, что и вправду попали в другой мир. Она уставилась на него, с трудом преодолев желание вцепиться в рукав его форменной куртки с единорогом на плече. — Охотничьи угодья, торговые городишки, живописные деревеньки, но Вы ведь ни за что не променяете на эту темную неизвестность свою уютную столичную жизнь. Так ведь, София? Она отпрянула, будто он ударил её или плюнул в лицо. Не издевка, презрение звучало в каждом его слове, в каждой ноте приятного ровного голоса. Растерялась, не нашлась с ответом, а если бы и нашлась, помешал бы ком в горле и горькие, подступившие к глазам слезы, которые она сглотнула, вдохнув поглубже и впившись аккуратными коготками в запястье другой руки. Не то у неё воспитание, чтобы зарыдать перед каким-то там лейтенантом. На вопрос отца София выдавила вполне приемлемую улыбку, поблагодарила со всем дочерним почтением за чудесный подарок и, сославшись на усталость с дороги, ушла к себе. И всё. Ей семнадцать, и она живет в лучших условиях застенного мира.