На страницах утерянной памяти

Через неделю герр Краус наведался на ужин. Мать шипела, помогая Софии заплести волосы: — Поблагодари его. И так вела себя, как невоспитанная мещанка. Что о тебе скажут! София промолчала, убирая за ухо выбившийся завиток. Пусть говорят, что пожелают. За столом рядом с высокопоставленным полицейским восседал его адъютант. Оба встали, приветствуя женщин. — Надеюсь, Вы не слишком тяжело перенесли наше короткое путешествие, фройляйн? – лейтенант Ребер был само участие. — Благодарю. Я здорова и довольна прогулкой. После ужина София, вопреки правилам этикета, откланялась, отказавшись от чая, и, сославшись на то, что должна выполнить ещё четыре задания по литературе к завтрашнему дню, покинула столовую. Платье шуршало, когда она неслась по лестнице наверх, к отцовскому кабинету. В запасе есть ещё с полчаса, успеет. Да как посмел этот нахал явиться сюда, да ещё лезть к ней со своей наигранной заботой. А, главное, всё пристойно, благородно, как положено. Её трясло. В кабинете девушка, забывшись, едва не хлопнула дверцей шкафчика. Осторожнее! Она позволяла себе нечасто, можно даже сказать, очень редко. Отец и не замечал. Ста граммами больше, ста граммами меньше: вино или коньяк. Она споласкивала рюмку из графина, воду выплескивала в окно, а после протирала шторой. Ни разу не попалась. Коньяк обжег горло. Гадость редкостная, но по жилам разливается тепло, а руки перестают дрожать от бессильной ярости. Она успела налить себе дважды и едва протерла рюмку на крученой ножке, как послышались шаги и голоса, бежать было поздно. София бросилась за окно. Широкий карниз опоясывал дом, и пространства между большими кабинетными окнами было достаточно, чтобы встать, прижавшись к стене и постараться не грохнуться на подстриженную лужайку, что раскинулась тремя этажами ниже. В комнате щелкнул ключ, оборачиваясь в замочной скважине, затем кто-то с тяжелым вздохом опустился в кресло, а потом София услышала голос отца: — Давай уже, куда тянуть. Второй голос раздался буквально у Софии над ухом. Как, оказывается, бесшумно ходит герр Краус, она не слышала, как он оказался у окна. Голос его был глух и раздражен: — Это ты тянешь, ты, мать твою, тянешь кота за яйца. Сегодня же ночью бери в охапку своих баб и беги, пока можешь. Пускай твой зам завтра рассказывает, что ты внезапно заболел: сердце прихватило, срачка напала, плевать что, и ты свалил лечиться в горы или на речные берега. Отец издал короткий хриплый смешок: — Далеко ли добегу? — А это уж не знаю. Это уж дело твоё. Знать не хочу, куда подашься, да так и безопаснее. Что-то булькнуло, плеснуло о стеклянное дно, видимо, отец налил коньяк в бокалы, а может воду. — Это не выход, - снова заговорил судья Залеман. — Это единственный твой выход, - возразил ему Краус. – Какими ещё словами тебе это донести, Франц — ты под колпаком. Этой ночью я ещё могу тебя вывести из города, завтра – уже вряд ли. Я и так рискую свой толстой шеей, явившись к тебе на ужин. Не мне тебе рассказывать, сколько у них ушей и сколько глаз. — Да, - согласился отец. – Знаю, Ларс. Но пока ты мой друг, сделай для меня, о чем я попрошу. И, пожалуйста, закрой окно, в этой комнате чужих ушей нет, за свой сад я уже не ручаюсь. Когда герр Краус опустил задвижку с той стороны окна, София, сложившись пополам, нырнула в увившие стену заросли дикого винограда и, стараясь не оступиться, спустилась по водосточной трубе. Мать растолкала Софию, едва часы с кукушкой пробили полночь. — Тихо, - прошипела она, как будто кто-то мог слышать их в этой спальне. – Вставай. София потянулась и потерла глаза. — Что? Куда? Мать кинула ей на постель что-то, в темноте похожее на кучу тряпья, и наказала одеваться. — Хоть лампу зажги, - пробормотала София. – Что же я, в темноте что ли? — Да. И быстро. Пришлось послушаться. На ощупь выяснив, что перед ней сложили простое белье, мужские брюки не совсем по размеру и плотную рубаху, София постаралась расправиться со всем как можно скорее. — Хорошо, - оглядев дочь в свете бледного света звезд из незашторенного окна, фрау Залеман осталась довольна. – Идем. — Куда? Показалось, что мать прижала ладонь к лицу, но уже в следующую секунду она, схватив Софию за руку, тащила её вниз по лестнице, после они свернули в кухню, а оттуда через пристройку, где жила прислуга, к черному ходу. Там она набросила на дочь просторный плащ с глубоким капюшоном и сунула в руки две походные сумки, одну, казалось, плотно набили камнями. — Что это? Мать всхлипнула в темноте, лампу она так и не зажгла. — Следи за ними, моя хорошая, это твой долг. Я очень, очень люблю тебя. Мужество покинуло женщину и она, обеими ладонями обхватив дочь за лицо, заплакала навзрыд. — Мама… — Всё будет хорошо, милая. Береги себя. Всё будет хорошо, — и вытолкнула Софию в темноту ночи. Во дворе, под самой, увитой тем же виноградом, что и дом, стеной, утаптывали черную ночную траву две лошади. Двое мужчин молча ждали её, не прохаживались, не курили. Подойдя ближе, София узнала в одном из них отца. Тот забрал у неё тяжелую сумку и отдал второму, который, отбросив капюшон своего плаща, оказался лейтенантом Ребером. — Надо спешить, - сказал отец. — Что происходит? - София не могла понять спит она или бодрствует, ноги сделались ватными, во рту пересохло. Отец взял её за плечи и легонько встряхнул. — Послушай, София. Следуй за Максом, он отвезет тебя в безопасное место. Ты должна слушаться его, запомни. Пообещай, что не попытаешься сбежать. — Я не понимаю. — Потом поймешь. Обещай. Она легонько кивнула, отец поцеловал её в лоб и повторил слова матери: — Всё будет хорошо, моя дорогая. Ничего не бойся, будь сильной. И, - голос отца дрогнул, - береги их. Это наше, самое ценное, ты должна беречь их и себя, всегда об этом помни. София вцепилась в его руку: — О чем ты, отец? Судья Залеман обнял её и подтолкнул к лошади. Утро они встретили в очереди к воротам. — Откуда такая толпа? – удрученно спросила София. — Не все могут позволить себе спать до обеда, - глухо ответил Макс. Вот и весь их диалог. Основное обсудили ещё ночью, когда прятались в одном из густонаселенных районов столицы, в квартале, где жили в основном богатые ремесленники. — Я везу Вас в безопасное место, фройляйн, - говорил лейтенант Ребер, - Вы должны доверять мне. Утром мы сольемся с толпой торговцев, что выходит за ворота в ближайшие деревни за мясом и молоком, а дальше двинемся к Розе, потом к Марии, а там обоснуемся в одном из мелких городов. — Зачем? Зачем это всё? — Так нужно. Так приказал Ваш отец. — Но Вы ему не подчиняетесь. — Верно. Непосредственно мне приказал командир Краус, но это не столь важно, кто именно приказал. Надеюсь, в седле Вы держитесь достаточно уверенно? Пересадить Вас в карету у нас возможности не будет. Она ещё задавала вопросы, много вопросов, один за другим, на некоторые он отвечал односложно, на некоторые вовсе молчал, в итоге София заплакала и, привалившись к стене, задремала, а перед рассветом он её разбудил. Солдат на воротах удостоил двоих всадников коротким взглядом маленьких сонных глаз и, позевывая и прикрывая рот кулаком, заглянул в документы. — Жена? – спросил он подозрительно, кивнув на Софию. — Нет, - ответил Ребер, - сестра. Младшая. И их пропустили. А за воротами Ребер проверил хорошо ли прикреплены вещи к седлу, дал Софии напиться из своего меха и, сощурившись, поглядел на уверенно поднимающееся над полем солнце. — А теперь будьте любезны пришпорить коня, фройляйн. Солнце поднимается, чем дальше отсюда мы окажемся к закату, тем лучше. К вечеру у Софии болело всё, особенно задница. Лейтенанту Реберу пришлось снимать её с седла. — Дальше парка выезжать верхом не доводилось? – спросил он, и в голосе послышались те же нотки, что и тогда на стене – плохо скрываемое презрение. Отвечать она не сочла нужным. На ночь они попросились в домик фермера, что держал пасеку вдалеке от большой деревни. За умеренную плату им выделили комнату, а хозяин с женой отправились ночевать в сарай. За весь день София едва ли проглотила больше куска хлеба с сыром, но и заставить себя поужинать не сумела, кусок не лез в горло. С каждым часом она удалялась от своего дома и семьи, а зачем и надолго ли добиться так и не смогла. Ребер же на аппетит не жаловался, он умял миску густого томатного супа, затем тарелку тушеных овощей с тремя кусками баранины и, напоследок, доедал кусок фруктового пирога. — Зря не едите, фройляйн. Свалитесь с лошади, придется сажать Вас впереди себя. И моему коню тяжело, и нам с Вами удовольствия мало. — Я не голодна, - ей хочется свернуться клубком и уснуть, а наутро понять, что всё это дурной сон, она в своей постели и задница у неё не болит. — Ну, как знаете. Он сбросил сапоги, размотал портянки и, сполоснув лицо из бадьи в углу, улегся на широкую лавку, подложив подушку под голову и накрывшись клетчатым хозяйским пледом. — Задуйте лампу, фройляйн, и ложитесь. Кровать Ваша. К стене Сине они добрались к полудню следующего дня. — Почему стену не видно? – спросила София через несколько часов после того, как они покинули пасеку. — Потому что мы едем не по прямой, а вокруг. — Зачем? Он запросто мог не ответить, как не отвечал на большую часть её вопросов, отмахиваясь всё более раздражительным «терпение, фройляйн». — Затем, что столицу мы покинули через западные ворота, а за Сину выедем через южные. — Но, - София понимала, что выглядит глупо, но на второй день пути, не выспавшаяся и наконец-то голодная, она мало заботилась об этом, - зачем? Он бросил на неё насмешливый взгляд и снизошел по пояснения: — Заметаем следы. У Сины тоже собралась беспорядочная очередь: конные и пешие, пустые телеги и груженые товаром повозки. Макс и София пробились в середину и спешились перед пропускным пунктом. — Помните, что я Вам говорил, и всё пройдет гладко. София совершенно не понимала, почему что-то может пойти не так, но рекомендациям Ребера по наказу отца решила следовать. «Вы помалкивайте, фройляйн, и на нас никто не обратит внимания». Но заминка всё же произошла, им учинили целый допрос. — Так, где проживается Ваша матушка? — Деревня Айль, это на юго-востоке Розы. — Верно, - кивнул гарнизонный с нашивками капрала. – А это, стало быть, Ваша… — Жена, - завершил Ребер, и София стиснула пальцы на завязках своего плаща, напомнив себе, что нужно молчать, и только легонько кивнула, подтверждая эту несусветную чушь. — Что-то она совсем девочка. — Выглядит молодо, ей девятнадцать. Так можем мы пройти? - в голосе Ребера прорезалось раздражение, наигранное, как неким седьмым чувством поняла София. — Проезжайте, герр Шульц. Сразу за подъемными воротами простиралось бескрайнее поле, лишь у самой линии горизонта сливаясь с блекло-зеленой полосой леса. Солнце пригревало плечи и слепило глаза, на небе ни облачка, только свежий сентябрьский ветерок обдувал усталые лица путников. — Почему он назвал Вас Шульцем? – к теме своего лжезамужества София обращаться постеснялась. — Потому что так написано в тех документах, что я ему подал. Не беспокойтесь, - ухмыльнулся Макс, - из столицы мы тоже выехали под чужими именами. Опустив голову к гибкой лошадиной шее, София пыталась подавить непрошенные слезы. Она не могла толком понять, где находится, почему бежит неясно от чего по поддельным документам, как преступница и почему с ней этот странный, наигранно вежливый человек. К вечеру следующего дня они достигли новой деревни и постучались в дом на окраине. Здесь, судя по всему, в отличие от предыдущих ночлежек, их ждали. — Завтра утром будем уже у северных ворот Розы, - говорил Ребер час тому назад. Почему у северных, если Сину они покинули с юга София не спрашивала, помнила – заметают следы. — А там повернем на запад и двинемся, наконец, к Марии. Удивляясь самой себе, София ждала этого. За пределами Сины ландшафт стал понемногу меняться. Они пересекали поля и мелкие реки, однажды даже воспользовались паромом, чтобы не терять времени и не искать брод в незнакомых краях. Вчера они обогнули горы, на них София взирала, словно на оживших великанов, даже Ребер, обычно отстраненно-равнодушный, обратил внимание на её восхищенное лицо. Но утром София проснулась, когда солнце было уже высоко, никто не потрудился её разбудить. Ни Ребера, ни хозяина в доме не было, но, обойдя вокруг дом и сад, София нашла лейтенанта восседающего на большом пне срубленного ореха у самой изгороди. — Что случилось? Почему мы ещё не в пути? Уставала она дико, но теперь каждое новое утро несло новые открытия, новые пейзажи и та, прежняя София, казалась теперь слепой и глухой против Софии нынешней. Ребер поднял на неё холодные серые глаза и сказал: — К Розе мы не поедем. — Почему? – в ожидании ответа в животе у Софии сжался тугой холодный ком и поднялся, встав в районе груди. Макс нервно потер стертые поводьями ладони друг о друга и, стараясь говорить ровно, сообщил: — Твои родители мертвы, девочка. Я не рискну выводить тебя через ворота.