На страницах утерянной памяти

С отъездом Нанабы дом опустел, и мир опустел. Дни наполнились монотонной домашней работой, чтением, обсуждением хозяйственных дел, редкими беседами с Томасом, изредка шахматной партией с Райтом. С ним, быть может, София и не была так близка, как с его сестрой, однако любила ничуть не меньше. На самом же деле дом был полон ожидания. От письма к письму. Нанаба писала об учебе, о тренировках, потом о службе на стене, ничего интересного – патрули, дежурства, радость от первого повышения. Нередко для Софии прилагался отдельный лист с подробным описанием местности, южной природы, меткие ироничные характеристики сослуживцев. Письма внучки она зачитывала до дыр, целые абзацы заучивала наизусть, а после, лежа в постели, воспроизводила в памяти строчки, написанные таким родным, ею же поставленным почерком. Приезжала Нанаба раз в год, и дом наполнялся воздухом, праздником и счастьем. Каждый раз меняясь до неузнаваемости, девочка оставалась всё той же — вытягивалась, набирала мышц, стрижку сменила на типичную армейскую (София, увидев это в первый раз, ахнула — такая же была у Макса в день их встречи), и все же это была её Нанаба, самая светлая её радость. К огромному удивлению, но и, конечно, к счастью, именно выпустив своих птенцов из гнезда, они вдруг нашли общий язык с женой Томаса. Всё же, как ни крути, с ней Томас был действительно счастлив, она подарила ему двоих детей, именно она родила это живое золотоволосое продолжение рода Залеман. Пусть и под иной фамилией, пусть по иной линии, но в ней жил и суровый Софиин отец, и избалованная роскошью мать, люди, пожертвовавшие собой во имя Знания. Переживали они, правда, о разном. София по большей части волновалась о Нанабиной службе, невестка - о том, что дочь перешагнула двадцатилетний рубеж, а никак не пришлет письмо, оповещающее, что она собралась замуж. София на это хохотала и повторяла, что уж такая, как их Нанаба ещё способна кавалерами перебирать. — Она не красавица, — здесь невестка возмущенно фыркала, уж для неё дочь была красивейшей из всех девочек на свете, София же предпочитала смотреть правде в глаза, — но что-то в ней есть. И этого «что-то» у неё много. Без мужчины не останется. И, попомни мои слова, не абы какого. В один такой ожидаемый приезд, когда невестка, кое-как справившись с собой, прекратила зацеловывать дочь и ушла накрывать на стол, София взяла внучку за руку и, любуясь ей, такой взрослой и похожей на неё саму, слушала сжатый рассказ о дороге, о службе, о том, что всё хорошо, что, возможно, вскоре повысят жалованье, хотя ей, конечно, и сейчас хватает на всё необходимое. И вдруг, в середине разговора, отвечая на какой-то вопрос, Нанаба улыбнулась так, что София обмерла. Не улыбнулась — ухмыльнулась, изогнув тонкие губы и сощурив глаза. Более мягкой, не такой уродливой и всё же типичной, до боли, до ужаса знакомой ухмылкой лейтенанта столичной полиции Макса Ребера. И сердце Софии сжалось, что она видела, её девочка, чтобы дойти до этой ухмылки? Здоровье подводило всё чаще, сердце покалывало и рвалось из груди так, что София порой целый день не могла подняться с кровати. После, правда, говорила, что ерунда, что у всех в её возрасте бывает, однако приезжавшую раз в год Нанабу было не так легко обмануть, как тех, кто видел Софию каждый день и с трудом различал те незначительные перемены, что возникают мелкими черточками, знаменуя приближение симптомов, какие уже сами бросятся в глаза. Беда в том, что симптомы эти и появляются тогда, когда делать что-либо уже поздно. — Ты просто жутко выглядишь, — покачала головой Нанаба. София делано возмутилась: — Боже, чему я тебя учила?! Да разве можно говорить такое даме? — Тебе лечиться нужно. — Милая, в мои годы можно лечиться от всего подряд, а результатов это не приносит. Я хорошо себя чувствую, оставь. — Ну какие там у тебя годы, ба! Я потрясу отца на эту тему, в городе есть нормальная больница. — Нет уж, — взмахнула рукой София, словно отгоняя от себя несусветные глупости. — Желаю умереть дома. — Ах уже и умереть! София рассмеялась, словно выдала ужасно потешную шутку, Нанаба прыснула вслед за ней. Затем посерьезнела. — Говори, ты уезжаешь завтра, сколько можно тянуть. Нанаба повела плечами под вязаной бабушкиной кофтой, сложила пальцы домиком. — Да, никак не решусь сказать. Им, — она кивнула в сторону дома, где возились на крыльце Томас с женой, — напишу потом, я не вынесу маминых слез и причитаний. — Но мне-то можешь? — беспокойство овладело Софией. Что там ещё стряслось у её девочки? — Я получила лейтенанта. — София растянула губы в напряженной улыбке, это важно, но об этом Нанаба не побоялась бы говорить. — И перевелась в разведку. Там есть научный отряд, они исследуют гигантов. Представляешь, они до сих пор этим занимаются. Капитан Зоэ, она совсем не в себе, но ты бы видела, как она бьется за каждое открытие, я хочу участвовать в этом. Вечер прошел радостно и непринужденно, на ужин пришла даже невеста Райта, милая девушка по имени Диана, которая несколько настороженно поглядывала на Нанабу, словно не веря, что эта девушка, что выглядит совсем как девчонка, и когда-то бегала босоногой по улицам этой деревни, на самом деле самый настоящий военный. А ночью, когда Нанаба, проболтав с любимой бабушкой далеко за полночь, собралась уходить, София взяла её за руку, сжав уже немолодыми, узловатыми, но всё ещё не утратившими аристократичности пальцами её молодую, упругую ладонь, и сказала: — Вряд ли мы ещё увидимся, Нанабушка. Та внезапно всхлипнула, и стало ясно, что она уже давно это поняла. — Не плачь, дитя, — хорошее дитя — лейтенант разведки! — Помни, что книги — твои. И помни, что я тебе сказала. Через два месяца София проснулась ночью с колотящимся в груди сердцем и отчетливо слышала, как оно замедляет свой неровный ход, а затем пропускает удар. Макс завозился в кресле, затем привстал. София встала тоже. Он протянул ей руку, и оказалось, что ладонь его такая же сильная и гладкая, как тогда, когда он впервые взял её под локоть на стене Сине. А её пальцы, вложенные в его ладонь, трепетали, полные волнения томной семнадцатилетней юности. — Не боитесь идти со мной, фройляйн? Она улыбнулась, и на упругой коже заиграли лунные блики. — С Вами, лейтенант, я ничего не боюсь. Эрвин поставил чашку на стол и с хрустом потянулся. — Это поразительно. Такое случается редко, но я просто не нахожу слов. Какая самоотверженность! Ничто ведь не мешало ей сжечь книги и преспокойно жить дальше, тем более средства были. Нанаба засмеялась, покачиваясь на стуле: — Ой, ты не знал бабушку. За одни эти слова она влепила бы тебе пощечину. Как-то отец сказал, что боится, что я или брат всё-таки проболтаемся в школе, а потому, раз уж книги нельзя уничтожить, то их нужно хотя бы закопать в огороде прямо в сундуке. Раз в год доставать любоваться, лишь бы не прямо в доме находились. Бабуля отходила его метлой. Папе уж под сорок было. Вот было зрелище! Майк на секунду представил, как его мама, будь она жива, сейчас погоняла бы его веником. — Так тебя, значит, из деревни выперли, чтоб ты замуж не выскочила. — Бабуля этого опасалась, да, это уж я потом узнала. Тогда я думала, что её заботит исключительно моё светлое будущее. — И насколько её опасения были оправданы? Нанаба пожала плечами: — Да ну, Уильям просто за мной… — она осеклась, поймав взгляд Майка, заметив который Эрвин прыснул в кулак. — Да мы просто дружили. Ну, там, целовались пару раз. О разных случаях на опушке и за коровником она разумно решила умолчать. Майк молча продолжил намазывать варенье на булку. Эрвин же, пощелкав пальцами, вскинулся: — Я вспомнил! Когда только стал командором, разбирал старые документы, хроники, и в одном мне встречалось имя судьи Залемана. Я запомнил, потому что там была одна интересная деталь. Майк и Нанаба переглянулись и обратились в слух. — Тогда в очередной раз стоял вопрос о роспуске Легиона, но для принятия такого решения совет должен был проголосовать абсолютно единогласно, без исключений. Так вот, Франц Залеман был единственным, кто высказался против, буквально спас разведку. Так ты, выходит, его правнучка. Майк, пришибленный такими новостями о происхождении любимой, промолчал. Нанаба неопределенно пожала плечами. — И внучка дезертира. — Ну, тут у меня такие личности околачиваются, ты на их фоне просто из благороднейшей семьи. Нанаба нахмурилась. — Нормальная семья, деревенская. Я этого не стыжусь. Эрвин повертел чашку в руке, поддел ногтем налипший листик. — Я и так уже влез в чужие семейные тайны. Прости уж мне моё любопытство, но если это не личное семейное, то всё же, что сказала тебе бабушка в вашу последнюю встречу? Нанаба встала и прошлась по комнате, помыла чашку, налила ещё чая. Майк подал встревоженный голос: — Не хочешь — не говори, — и выпучился на Эрвина, мол, совсем охренел? — Нет, я скажу, правда, не могу отвечать за правдивость этой информации. Однако же бабушке я верила всегда, она не стала бы что-то выдумывать. *** Чувствуя, что силы её на исходе, София решилась. Боялась говорить это раньше, но теперь Нанаба разведчица, теперь она среди тех, кто борется за внешний мир и правду так же, как боролась её семья. — Я нашла это в одной из книг уже через несколько месяцев после того, как Макс увез меня. Записка. Написана отцовской рукой. Нанаба заинтересованно вскинула брови. — Записка? И что там было? — Я долго не могла понять смысла, и теперь не уверена, что понимаю его правильно, но, в конце-то концов, надо же хоть как-то это понимать. Он писал о том, что люди несчастны в застенной жизни, но многие смирились, не видя выхода, считая, что следует довольствоваться тем, что оставили нам гиганты, и не стремиться к большему, если это сопряжено с опасностью для жизни. Целые поколения выросли на этой глупости, на этой лжи во спасение. Но он считал, что человечество было бы ещё несчастнее, если бы помнило, как оказалось в этих стенах. Нанаба обмерла, чувствуя, как холодеют руки. Церковь вознесла стены в ранг богинь, Нанаба же, несколько лет патрулировавшая у ворот, точно знала, что божественного в них нет ничего. Иного объяснения история не давала, но до сего момента это не смущало Нанабу ничуть, как и никого из тех, кто учился с ней, а затем и служил. — Он писал, что однажды человечество обязано будет вспомнить, как оно укрылось от гигантов, и что породило нашего чудовищного врага. Отец, оказывается, был где-то в душе поэтом. Он писал, что «Однажды каждый прозреет и ужаснется тому, как был слеп. Однажды рухнут стены истории, таящие секреты столь черные и глубокие, коль черно и глубоко недостижимое человеку море. Однажды птица разума взовьется над неправедно отнятым миром, и рассыпавшиеся чернила многовековой давности проступят на страницах утерянной памяти». Вот, что он написал. Запомни это, Нанабушка. Теперь ты должна об этом помнить. *** Нанаба поежилась и набросила на плечи кофту. — Возможно я должна была бы передать это следующему поколению своей семьи, но детей у меня не будет, а племянникам я вряд ли смогу так сильно доверять. Уж лучше тебе. Бабушка думала, что людям стерли память или что-то вроде того. Кажется бредом, но по сравнению с тем, что мы видим в каждой вылазке, ничто не бред. Эрвин замер и посерел лицом, костяшки пальцев побелели, так он вцепился в край стола. Майк тронул его за плечо. — Эрвин, эй, ты в порядке? Командор вздрогнул, рассеянно кивнул, смущенно улыбнулся Нанабе. — Я в порядке. Что ж, спасибо за прекрасный вечер, моя благодарность не знает границ, если смогу когда-то помочь или что-то сделать для тебя — только попроси. Твоего подарка я никогда не забуду, и обещаю ревностно его беречь. А теперь, пожалуй, пора и честь знать. Закрыв за ним дверь, Майк подошел к Нанабе, что убирала со стола, развернул к себе и обнял. — Эрвина только книжки его интересуют, на людей ему плевать. Твоя бабушка была сильной женщиной, я ей просто восхищен. Жаль, что нам не довелось познакомиться. — Уверена, она была бы от тебя в восторге, — сказала Нанаба, чувствуя, как слезы закипают у неё на глазах. — Я благодарен ей за тебя. — Она была бы счастлива эта слышать. — Я хочу, чтобы ты была счастливее, чем она. Нанаба не выдержала и расплакалась, ткнувшись носом в широкую мужскую грудь. Конечно, она будет счастливее, гораздо счастливее, она уже счастливее и это правильно. Ведь то накопленное, не пережитое, не прочувствованное, зыбкое, София бережно собрала, сохранила, сложила в свое безгранично великое сердце и подарила ей.