На страницах утерянной памяти

Свадьба вышла большой и шумной, под вечер у Софии разболелась голова и она, извинившись, удалилась в дальнюю комнату. Сейчас посидит с полчаса в относительной тишине и прохладе и вернется. Но буквально через пять минут в дверь осторожно постучали. — Мама, это я. Можно? Крикнула, что можно. Томас, такой красивый в нарядном свадебном сюртуке, вошел и присел рядом на узкую кровать. — Почему ты ушла? Тебе нехорошо? — Да, немного голова закружилась. — Извини, ты хотела прилечь? Я пойду, просто волновался, что тебе станет плохо. Здоровье порой подводило Софию в последние годы, несмотря на относительную молодость, да и внешне в свои неполные сорок она ещё не выказывала никаких признаков старения, исключая мелкие морщинки вокруг глаз. — Нет-нет, останься. Ты ведь хотел что-то ещё, да? Томас замялся, взяв мать за руку, засмеялся нервно. Какой он уже взрослый, её мальчик, как вырос, он давно уже сравнялся в росте с Максом, а в плечах, наверное, стал ещё шире, прямо Франц Залеман, тот был крупным мужчиной. Невеста его Софии не нравилась, но она, припоминая материнские уроки сдержанности, держала себя в руках. К счастью, за последний год Макс завершил стройку и теперь у молодых будут свои комнаты, а кухонные дела она бы и сама с радостью на кого-нибудь спихнула. А если у них и вправду любовь, как клялся им Томас, какое право она, родившая единственного ребенка от связи, вызванной страхом и необходимостью, имеет ему мешать. — Ну же, спрашивай, - она обхватила ладонь сына своими, удивительным образом сохранившими изящество аристократическими пальцами. — Как вы с отцом встретились? София рассмеялась, даже головная боль отступила на миг. — Мой мальчик, если бы ты знал, как у нас с папой всё произошло, то решил бы, что я пересказываю тебе приключенческий роман, но, к сожалению или к счастью, всё случилось на самом деле. Спроси отца, он мужчина, его мнение будет ценнее для тебя. — Но, мама… — Нет-нет-нет, к отцу. Иди, мой золотой. Я отдохну и выйду снова. Вышла она, когда уже совсем стемнело, гости продолжали пировать за выставленными в саду столами, а молодые сидели во главе и улыбались друг другу радостно и смущенно. Нет, не нравится Софии эта девушка. И ведь ничего плохого в ней нет, но она такая… простая. Простая деревенская девочка. Впрочем, если небесам будет угодно, она сделает счастливым её единственное дитя, а разве не этого должна желать всякая мать? Рядом внезапно оказался Макс. Он несколько раздался вширь за прошедшие годы, но ни взгляд его, ни уродливая ухмылка не изменились ничуть. — Томас спросил как мы с тобой встретились— сказала ему София. — Знаю, он ко мне подходил. Я сказал, что полюбил тебя с первого взгляда. — Насколько это далеко от правды? — Ужасно, ужасно далеко, — он набросил на её плечи легкую темно-синюю шаль. — И в то же время ужасно близко. Смотря, что считать любовью, девочка. В следующую зиму Макс заболел. София не могла уснуть от его кашля и Макс, зная это, перебрался в другую комнату. А наутро, проспав всего несколько тревожных рассветных часов, понял, что жена свернулась у него под боком, неудобно устроив щеку на сложенных ладонях. Так она и спала рядом до самой весны, заботливо подавая ему теплые отвары, меняя влажные от пота простыни и тайком от Томаса выбрасывая окровавленные платки. Томас в свою очередь разрывался между новой плотницкой мастерской, что как раз заканчивал пристраивать к своим комнатам, больным отцом, молодой женой и новорожденным сыном. София радовалась уже тому, что Макс успел подержать внука — мальчика назвали Райтом — на руках. Мороз крепчал с каждым днем. По утрам, выходя на крыльцо, София замирала в хрустком снежном мареве, кутаясь в мужнин овчинный тулуп, пока ноги не начинало сводить от холода. Какая лютая выдалась зима. Совсем как та, перед которой они здесь поселились, в которую она узнала, что ждет Томаса, в которую впервые почти отреклась от своего высокосветского прошлого. В ту зиму Макс часто сидел у печи по вечерам с одной из книг. Подсаживаясь ближе к огню, Макс перелистывал одну за другой страницы, где-то хмурился, где-то сжимал тонкие губы, где-то хмыкал. Ему было интересно, она видела это, он не был безразличен к миру, но выбрал не мир, а то будущее, что она уже носила в себе. С тех пор как родился Томас, Макс не брал в руки её книг, только сказки, а потом учебники. Сын заменил ему всё. Сын и она — София. Она поняла это в ту ночь, когда впервые за почти полтора десятка лет, он прижался к её губам своими и умолял не губить себя и их дитя, забыть обо всем, выбросить из памяти и жить, как ни в чем не бывало дальше. Она обещала ему это. Обещала держать своё слово, пока он жив. Влажный сгусток выпал на подставленный платок, и Макс смог сделать глоток воздуха. — Уже скоро, — прохрипел он и лицо его, бледное и осунувшееся, перекроила так ненавидимая Софией ухмылка. — Нет, — она промокнула ему виски влажной тканью и подула на покрытый испариной лоб. — Нет, всё будет в порядке. Но к утру он уже хрипел, бессильный вдохнуть хотя бы каплю живительного кислорода. В рассветных лучах София, будучи уверенной, что он, несмотря, на искаженное болезненной судорогой лицо и бессмысленный взгляд, слышит её, склонилась и, касаясь холодной ладонью его щеки, прошептала: — Спасибо. Спасибо тебе за всё. И мир её сузился до вечно занятого теперь Томаса, постоянно недовольной её присутствием невестки, подрастающего внука и книг. Драгоценных её, обожаемых книг. Вот и Макса, их единственного спасителя, больше нет, а они живы, хоть некоторые и грозились вот-вот отправиться вслед за ним в лучший мир. Туда, где за обладание ими никому не грозит смерть. Тогда её вечера и, особенно, ночи наполнились новым занятием. Купив лучшую из найденной в ближайшем крупном городе бумагу, качественные чернила и плотный картон, она стремилась дать новую жизнь тем из своих бумажных сокровищ, кому суждено было превратиться вскоре в горку древесной пыли. Она вспоминала полученные в юности уроки каллиграфии, тщательно копировала мельчайшие детали рисунков, скрупулезно прошивала прочной шелковой ниткой плотные листы, а полученные копии прятала там же, на чердаке. А через, пролетевшие в мгновение, четыре года мир Софии снова расширился, раздался, разлился полноводной рекой, когда в одно счастливейшее солнечное утро она взяла на руки крохотную девочку. Та морщилась, сжимая кулачки, и готовилась то ли чихнуть, то ли заплакать. — Нанаба. Красивое имя, правда, мама? — сказал Томас. И София кивнула, ведь помнила — нет никакой разницы, как зовут того, без кого ты не можешь дышать. Держа на руках, казалось, самое себя, София улыбалась этому созданию и, поглаживая девочку по светлым бровкам, думала, что всё теперь не важно, и некому теперь запретить ей делать то, что она считает нужным, ведь: — Ты моя, — шептала она, — моя. Девчонка росла стремительно. Когда её сверстники ещё только делали первые неловкие шаги, Нанаба уже повсюду следовала за Софией, крепко зажав в кулачке подол её юбки. Слова выговаривала аккуратно, тщательно выверяя розовыми губками каждый звук, и легко научилась складывать их в предложения. Рано научилась самостоятельно одеваться, хоть юбки, к возмущению матери, яростно сдирала с себя, предпочитая старые брюки Райта. И к самому старшему брату Нанаба была привязана, как щенок, и отрывалась от бабушкиного подола только затем, чтобы следовать за Райтом во двор. Райт рос и всё больше походил на Томаса, а тот, в свою очередь, с каждым годом превращался в зрелого Макса. София порой замирала на пороге комнаты, на миг теряясь, не сразу понимая кто перед ней: живой сын или покойный муж. Но Нанаба… Девочка взрослела и превращалась в Софию. Ту самую, что жила в столице, под крылом богатого отца и не знала горя. Она унаследовала точно такие же светлые волосы, оттенка насыщенного золота, тот же нос, тот же лоб, те же длинные пальцы, и любопытство и жажда знаний те же. Только глаза Макса, вернее Томаса, — серые, проницательные до оторопи. — Нанабушка, — говорила София по вечерам, — что ты почитаешь мне сегодня? Девочка выбирала что-нибудь из ещё нечитанных книг и устраивалась перед яркой лампой. София слушала вполуха её слитную, ровную речь и во все глаза любовалась этим внезапным, немыслимым своим продолжением. Нанабе едва минуло восемь, когда София решила, что девочка достаточно выросла, чтобы молчать. Молчать и никому вне дома — ни в школе, ни на улице, — не говорить о том, как помогает бабушке скреплять плотные листы, как плохо отмываются с пальцев стойкие синие чернила, которыми так хорошо прорисовываются реки на копиях древних карт. — Выходит, все реки впадают в море? — Да, — кивала София, — выходит, все. — А оно большое, это море? В десять Нанабе казалось, что море занимает весь остальной мир за стенами и, если забраться на стену Марию, можно увидеть, как солнце садится в соленые воды. — Судя по всему, — отвечала София, — море в мире не одно, и есть воды, которые гораздо больше морей, они называются океанами. В одной из книг было написано, что в океане водятся большие рыбы, способные проглотить карету вместе с лошадьми. Самой большой рыбой, которую Нанаба встречала, был выловленный Райтом двухметровый сом. Она очень тогда испугалась. А тут — карету может проглотить. Понимая, что и кареты внучка видела только на картинках, София пыталась рассказать ей не только о внешнем мире, о каком и сама-то знала только из книг, но и о мире городском, столичном, но к своему огорчению видела, что это в девочке интереса не вызывает. Простой деревенский ребенок, было в ней всё же что-то и от матери. И за это яркое с собой различие София любила её ещё сильней. Нанабе исполнилось тринадцать, когда в одно из их ежевечерних занятий, София поняла, что ничего больше не может ей рассказать. Просто нечего. Всё, что знала и помнила она сама со времен своего обучения, уже было рассказано и повторено, и почти не вызывало интереса. А глаза у девчонки горели и светились живым ненасытным умом. Куда же её девать такую? Распускалась ранняя весна, когда София, закончив с готовкой обеда, вышла посидеть на крыльцо. В ворота постучали. Отворив калитку, София оказалась лицом к лицу с соседом. Его семья уже жила по соседству, когда Макс приобрел этот маленький тогда, каменный домик. Гарри овдовел около года назад, София была по-соседски дружна с его женой, дородной хозяйственной женщиной. Облачен был Гарри в чистую белую рубаху, расшитый коричневый жилет, сапоги сверкали начищенными носами. Он кашлянул в кулак и протянул ей букет белой сирени. — Добрый день. Можно войти? София посторонилась — отчего же нельзя. В доме, усевшись за чисто выскобленным столом, куда София выставила чайник и домашнее печенье, Гарри деловито распрямил узковатые плечи, потер наполовину выбеленную годами бороду и сразу взял быка за рога. — Мы с тобой, дорогая соседка, знакомы уже почитай как лет тридцать. Сорок, — поправила София про себя, а сама сосредоточенно кивнула. Денег, что ли попросит в долг. — Муж твой был человек хороший, да и моя Роза была мне хорошей женой, но человек, как говорится, предполагает, а Бог… — жест, видимо призванный обозначить его в себе уверенность, повторился — натруженный кулак сжал густую бороду и отпустил. — В общем, что ходить вокруг да около, мы с тобой ещё довольно крепки, я так, ты не думай, ещё в силах… во всех… мужских. Ты женщина красивая, — София улыбнулась, признавая, что для своих почти шестидесяти сохранилась неплохо. — В общем, надо нам с тобой жить, нельзя людям в старости одним, а она уж не за горами. Я тебя не тороплю, ты подумай. Зайду завтра. Вечером семья не могла нормально поужинать. Смеялись все, начиная от перешагнувшего сорокалетний рубеж Томаса до юной Нанабы, и даже невестка, что должна была бы обрадоваться возможному избавлению от нелюбимой свекрови, назвала соседа старым козлом. А ночью София ворочалась в постели, старательно списывая бессонницу на возраст. Что-то сказал бы на это Макс и как они вдвоем посмеялись бы. По вечерам, высматривая Нанабу у ворот, София всё чаще видела её с этим юношей — сыном школьного учителя. Хороший мальчик, чуть её старше, из хорошей семьи — деревенская интеллигенция. София улыбалась, вспоминая первую свою романтическую любовь, в том же, что и Нанаба возрасте, — молодой человек был одним из подчиненных отца, что называется, мальчик на побегушках, но был он красив, гибок и темноволос, вот и всё, что София о нем помнила. Не вспомнит со временем и Нанаба, если только выскользнет отсюда, если не свяжет себя по рукам и ногам всем тем, что подстерегает неопытную юную девушку. И то хорошо, если с этим, в деревне много иного рода парней, а Нанаба, какая бы умненькая не была, всё же ещё почти ребенок. К разговору София готовилась тщательно, решив в итоге, говорить напрямую и не юлить. — Нанаба, детка, ты большая уже, — а на неё глядели серые максовы глазища, внимательные, проницательные, огромного труда стоило не запнуться и не замолчать. — Тебе здесь будет тяжело. София сама об армии знала мало, только то, что оттуда выбиваются в люди. А ещё то, что разведка всё ещё занимается исследованиями. — Это твой шанс. И Нанаба поняла. Всё поняла, сразу же. И не согнулась под гнетом жуткого домашнего скандала, не отступила ни на шаг. Провожая глазами повозку, в которой, сжимая устроенную на коленях сумку с пожитками, удалялась Нанаба, София прижимала руку к груди, опасаясь, что оттуда вот-вот выскочит разодранное в лоскуты сердце.