Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

За месяц до родов Ка-Нейт хотела отправиться в город мертвых снова – посмотреть, как продвигаются работы для Мерит-Хатхор и для нее самой. И для Тамит с мужем. Верховный жрец строго запретил. - Я и так ошибся, позволив тебе отправиться туда в твоем положении – тогда, - сказал он. – Это опасное место, ты и дитя можете пострадать от злых сил. - Но ведь это священное место, как оно может быть злым? – спросила Ка-Нейт. Она не хотела говорить, что и сама боится Запада. - Где смерть, там и зло, - ответил великий ясновидец. – Врата смерти открыты не только для добрых сил, и таких священных мест, как это, всегда нужно опасаться… - Тогда скажи мне, как идут работы. Сделал ли ты что-нибудь для жреца Нечерхета? – спросила жена. - Нет, - ответил Неб-Амон. – Не закончены работы для тех, кто больше этого достоин. Ка-Нейт помолчала. - Он не исправился? - За эти недели я не замечал за ним пьянства, - холодно ответил муж. – Но я не имел возможности наблюдать за ним как должно – все дни. Если замечу, что он небрежен или путается во время церемоний, изгоню его. - Возможно, у него поврежден разум, - встревоженно сказала Ка-Нейт. – Ты же знаешь… как у людей, которые имеют привычку к пьянству… Неб-Амон пожал плечами. - Он сам себе его повредил. Его пороки не оправдывают его небрежности. Бог отвергает недостойных. Ка-Нейт подавленно замолчала. Ей было жалко Тамит, у которой такой муж – если все это правда. Неужели ее супруг и в самом деле так поступит с этими людьми? - Не думай об этом, - сказал Неб-Амон, наблюдавший за нею. – Для твоей наперсницы гробница наполовину готова, - прибавил он. – Она примыкает к твоей. И на стенах твоего дома уже сделаны ее изображения. Ка-Нейт просияла. - В самом деле? Неб-Амон кивнул, радуясь, что удалось ее развеселить. - Я привезу тебе рисунки. - Жаль, что я не могу этого видеть сама, - сокрушенно сказала Ка-Нейт. - Посмотришь, когда родится ребенок, - ответил муж. – Сейчас ты должна быть дома, под охраной богов. Ка-Нейт было жаль, что она не может еще раз увидеться с Тамит до родов и ободрить ее. Она никому не сказала, что это Тамит – жена Нечерхета и что это она просила ее о милости для своего мужа. Ка-Нейт понимала, как такое воспримут в ее доме. Как все-таки могут оболгать человека, особенно женщину! Она не поделилась этим даже с Мерит-Хатхор. Но Ка-Нейт послушалась мужа и осталась дома, не принимая никого – присматривала за хозяйством, насколько хватало сил, но больше спокойно шила и вышивала, слушая писца, читающего стихи, или музыку. Когда до родов осталось полмесяца, Мерит-Хатхор вдруг забеспокоилась – сама не зная отчего. Она подошла к господину дома с той же просьбой, что и десять месяцев назад – выставить охрану у покоев госпожи и смотреть за ней тщательно, очень тщательно. - Боги могут охранить госпожу от злых сил, - сказала Мерит-Хатхор. – Но от людей ее должны беречь люди. Прошу тебя, господин, береги нашу госпожу, у нее есть враги, которые все еще не схвачены… Неб-Амон вдруг вспомнил, что тот, кто нанял убийцу, напавшего на Ка-Нейт, все еще не найден. Недели, оставшиеся до главного в доме события, Ка-Нейт провела почти как заключенная – Мерит-Хатхор убедила господина не говорить ничего самой госпоже о том, что за ней следят… но наверняка Ка-Нейт чувствовала это. И не спорила потому, что понимала, кто и зачем так решил. В ее покоях были расставлены статуэтки богини Таурт, покровительницы рожениц*. Ее комнаты были снова освящены и окурены благовониями; домашний врач переселился в смежную с господскими покоями комнату, чтобы оказаться рядом в тот самый час, когда это потребуется. Ка-Нейт было страшно, но она никому не говорила об этом – и еще страшнее от всех этих приготовлений. Ее муж был рядом почти постоянно, готовый успокоить ее, но она не требовала успокоения – все тревоги оставались в ее груди. Что могло бы успокоить ее, кроме благополучного исхода? Но когда это началось, Неб-Амона рядом не было. Ка-Нейт сидела в саду, наблюдая, как Ра спускается в западные края – закат был красным, зловеще-красным, как будто свет, разлившийся по листьям, траве и пруду, был окрашен кровью. Молодая женщина моргнула и зажмурилась: солнце, опускаясь за горизонт, послало красный луч ей прямо в глаза. Она встала, готовясь идти в дом… и почувствовала резкую боль внизу живота. Ка-Нейт схватилась за живот, часто дыша одновременно от облегчения и страха. Она ускорила шаги, потом побежала; стражник у входа в тревоге посторонился. - Госпожа?.. Она не ответила, вбегая в дом и ища взглядом Мерит-Хатхор. - Мерит-Хатхор! Ей ответило только эхо; но когда Ка-Нейт готова была уже снова позвать, Мерит-Хатхор очутилась перед нею. - Идем сейчас же наверх. Обопрись на мое плечо, - сказала она, не задавая никаких вопросов. Ка-Нейт оперлась на подставленное плечо, и они стали подниматься; на середине лестницы Ка-Нейт стиснула плечо наперсницы и едва не уронила их обеих. Потом наступил долгий отдых, так что Ка-Нейт спокойно легла и через некоторое время начала вертеться от беспокойства, поглядывая на сидевшую рядом Мерит-Хатхор: - Может быть, еще не время? - Так всегда начинаются первые роды, - ответила женщина. – Это будет долго, госпожа… придется терпеть. - Я знаю, - ответила Ка-Нейт, и тут же ее лицо исказилось новым приступом боли. Мерит-Хатхор быстро поднялась. - Сейчас я позову к тебе врача. Приказать ли сообщить твоим родителям? Позвать ли твою мать? - Нет! – тяжело дыша, со страхом ответила Ка-Нейт. – Нет, я не хочу, чтобы моя матушка это видела! Позови Уну… и все. - Сейчас, - ответила Мерит-Хатхор и быстро вышла. Врач явился тотчас же, сосредоточенный, в своем белом одеянии и с бритой головой похожий на жреца. Мерит-Хатхор замешкалась, потому что собирала служанок госпожи и оповещала дом о том, что происходит. Ка-Нейт ничего не видела, потому что лежала, но чувствовала, какой переполох начался в доме. Топали, пробегая мимо, слуги, слышались разговоры, кто-то молился вслух. Это ее пугало. - Не уходи от меня, Мерит-Хатхор, - попросила госпожа, ища руку верной прислужницы. - Я никуда не уйду, - ответила та, беря ее за руку своей твердой теплой рукой и поглаживая ее пальцы. Это прикосновение так же обнадеживало, как и ее голос. Уну сидел чуть в стороне, наблюдая за госпожой – пока не было нужды в его вмешательстве, и едва ли оно потребуется еще часов десять. Хотя это может быть и быстро… но непохоже. Схватки повторялись все чаще. Ка-Нейт, терпеливая, всегда молча переносившая боль, теперь не могла терпеть и стала вскрикивать. - Не держи криков в груди, госпожа. Это будет хорошо для тебя, - говорила, склонившись над нею, Мерит-Хатхор. Она прикладывала ко лбу госпожи мокрые тряпицы, гладила ее руки. Вскоре ее отстранил Уну и, наклонившись, быстрыми движениями прощупал живот роженицы. - Все хорошо, - сказал он. Ка-Нейт едва ли его слышала. Она уже плохо понимала, что происходит вокруг – понимала только шум и голоса, мучившие ее снаружи, и боль, мучившую изнутри. За окном совсем стемнело; Ка-Нейт повернула голову и увидела только ночь. - Неб-Амон! – позвала она. Она умрет в черной ночи, не повидав его! - Неб-Амон!.. – повторила Ка-Нейт. - Он придет, госпожа. Амон сократит его дорогу, - проговорила Мерит-Хатхор, сама полная беспокойства: почему господина нет? Почему именно сейчас он отсутствует – когда так нужен! - Поди узнай, где господин, - шепнула женщина То, и девушка бесшумно скользнула прочь. - Неб-Амон! – повторила Ка-Нейт, плача, как дитя. Через несколько минут вернулась То и отозвала в сторону старшую прислужницу, так что ей пришлось оставить госпожу, которая стала цепляться за простыни вместо ее рук. То обежала дом в поисках господина, но никто не знал, куда он отбыл – служанка только перепугала всех, а больше всего толстого управителя Сенура, который вообразил, что госпожа умирает и спросят за это с него... - Ни слова об этом! – яростно шепнула Мерит-Хатхор испуганной девушке. – Не смей пугать госпожу! Ка-Нейт вцепилась в руку вернувшейся наперсницы, как утопающая. - Когда он придет? Ее глаза моляще блестели, лицо сильно осунулось, черные волосы и простыни вымокли в собственном поту. - Призывай Таурт, - прошептала Мерит-Хатхор. – Призывай богиню. - Неб-Амон, - как заклинание повторила Ка-Нейт вместо имени Таурт. Начало светать, и золотые лучи скользнули по ее телу, облепленному мокрым платьем и простынями. Ка-Нейт вздрогнула от озноба и тут же застонала от боли. И тут раздались громкие быстрые шаги, и вошел господин дома. Взмахом руки отстранил от своей супруги всех и, наклонившись, прижался губами к ее лбу. - Господин, - прошептала Ка-Нейт, пытаясь улыбнуться. Он сел рядом и, сжав ее руку, стал молиться, закрыв глаза. Врач перехватил взгляд Мерит-Хатхор и вдруг сказал: - Пора сажать госпожу на стул*. - Господин, пора, - сказала Мерит-Хатхор, осторожно подступая к верховному жрецу, который, казалось, весь отдался молитве. Он вздрогнул и раскрыл глаза. И тут же встал, выпустив руку жены. Никто не ожидал того, что произошло потом – Ка-Нейт хотели поднять под локти, но Неб-Амон сам подхватил ее на руки и в несколько широких шагов перенес к родильному стулу. Ка-Нейт опустилась на него с мгновенным облегчением, но тут же снова застонала, выгибаясь и закусывая губу. - О ты, владыка правды, владыка богов, - прошептал, глядя на это, Неб-Амон. Он переплел пальцы с пальцами жены, словно надеясь передать ей свою силу. И тут же врач издал победный возглас и приказал госпоже тужиться. Она скорчилась, стиснула руки своего супруга и Мерит-Хатхор и с криком разрешилась от бремени. - Благодарение Амону, - прошептал великий ясновидец, слыша слабый крик новорожденного и видя, как врач ловким движением ножа разделяет мать и ребенка. Неб-Амон подхватил свою обессиленную жену и перенес ее на постель. Он сел к ней, и их пальцы снова сплелись, взгляды – встретились, а потом обратились на ребенка. Мальчик плакал, пока его обмывали, потом затих. Мальчик. - Аменемхет, - прошептал, улыбаясь этому чуду, верховный жрец. Он принял на руки сына и взглянул ему в лицо. – Амон будет впереди тебя… *** Тамит беспокоилась. Она ничего не слышала о госпоже и от госпожи – а ведь Ка-Нейт так быстро размягчилась снова… неужели кто-то опять оговорил Тамит в ее глазах? А еще больше она беспокоилась из-за мужа: Нечерхет по-прежнему подолгу занимался делами вне дома и почти ничего ей не рассказывал. Может быть, вернулся к прежней жизни? Но ведь великий ясновидец не пошутил, и действительно изгонит их обоих из храма; и тогда доступ туда будет Тамит окончательно закрыт. Нечерхет становился словоохотлив только по вечерам, после ужина… сдобренного вином – и никогда не рассказывал Тамит о том, чем занимался сам, а все больше шутил, сплетничал о соседях и других жрецах: кто поругался с начальником или с женой, кого наказал бог за какой-то мелкий проступок… В этих словах и во всем его поведении прорывалось беспокойство. Он боялся верховного жреца – о нем он никогда не говорил. Иногда Тамит замечала, что одежда мужа измята, а в дыхании еще до ужина слышно вино. Ей случалось стряхивать с его платья пудру и краску, очень похожую на женскую, и вдыхать запах духов, которыми не пользовался ни он, ни она сама. Однажды Тамит спросила мужа, что это за духи и за краска. Конечно же, зная, что он солжет. И конечно же, он солгал. - Я немного повеселился у друга, - с улыбкой ответил жрец; при этом глаза его забегали, а улыбающиеся губы неуверенно дрогнули. – Это он пользуется такой краской и духами. Тамит с уничтожающей усмешкой кивнула. - Он обнимал и целовал тебя – так, что на тебе всюду эти следы? - Ну… да, - неуверенно ответил Нечерхет. – Почему бы нам не обняться? Тамит вдруг прижала ко рту ладони, в ужасе от мысли, посетившей ее. Нет, нет, Нечерхет не настолько пал… он если и изменяет ей, то только с женщинами… И определенно сегодня делал это. Его красавица-жена ему уже надоела – как смешно было надеяться, что человек, привыкший потакать себе во всем, изменится только оттого, что женился! Ведь он даже не сам решил жениться – его заставили. Тамит шагнула к мужу и взяла его за плечи. - Нечерхет, - с горьким отвращением сказала она, вглядываясь в его глаза, - тебя изгонят из храма, ты понимаешь? Прошло то время, когда она боялась этого человека и почитала его, потому что он жрец и ее господин. Теперь все, что осталось от того чувства, было… гадливость и некоторая жалость. Может быть. Жрец вздохнул, поморщился от того, как жена вцепилась в его плечи, но не рассердился и не попытался высвободиться. Конечно, он все понимал. - Я не делаю ничего дурного, - сказал Нечерхет, глядя в сторону. – Не за что карать меня… Тамит сморщилась и уронила руки, отворачиваясь от него с отвращением. За что ей это, за что? Как охотно она разошлась бы с мужем и покинула его прямо сейчас, в эту самую минуту. Если бы ей было куда идти и если бы было кому ее содержать. Она по-прежнему блудница, хотя и называется женой – она отдает себя этому человеку за кров и стол, не испытывая к нему не только привязанности, но даже уважения. "Ты мне пригодишься, непременно пригодишься. Ты заплатишь", - с яростью подумала Тамит. Она ждала вестей от Ка-Нейт. На другой день Нечерхет принес ей их. - Я слышал сегодня, - рассказал ее муж, умываясь в тазу, который держала перед ним Тамит, - что госпожа Ка-Нейт родила сына. Все жрецы говорят об этом, и придворные, которые приходили в храм, тоже говорили... Нечерхет говорил так оживленно, точно это касалось его самого. - Вот как? – со смутною злою ревностью переспросила Тамит. – Сына? И что тебе в этом? - Как что! Нечерхет всплеснул руками. - Это значит, что известен преемник верховного жреца Амона, ведь эта должность передается по наследству! - Но ведь это маленький мальчик, - воскликнула Тамит, чувствуя небывалый прилив ненависти к Ка-Нейт и ее счастью. – Как он может быть верховным жрецом? - Великий ясновидец воспитает из него своего преемника, - с благоговением ответил Нечерхет. – Он сделает это – наш великий таинник, я слышал, что его сын уже сейчас красив и силен, и будет таким же умным, как его отец. Госпожа Ка-Нейт, должно быть, очень горда. "Еще бы". Тамит положила руку на свой оскверненный, опустошенный живот. Будут ли у нее когда-нибудь дети? И если будут – какими жалкими они родятся в сравнении с сыном Ка-Нейт, и какое жалкое положение им суждено! - А ты хотел бы детей? – с внешним равнодушием спросила Тамит. Муж вдруг замялся. - Я голоден, - сказал он. – Дай мне поесть. Тамит скривилась и ушла. Он и отцом был бы таким же, какой сейчас – служитель Амона. "Я ненавижу его, я ненавижу их всех". Тамит со звоном составляла на поднос тарелки, собирая ужин для мужа, но видела перед собой только счастливое, смеющееся лицо своей госпожи, обласканной богами и любимой людьми… Она видела, как благословенные родители, эти знатные господа, склоняются над своим спящим сыном, потом с обожанием смотрят друг на друга. Ненависть к ним мешала Тамит дышать. Женщина налила в кубок простой воды и понесла мужу еду. Он нахмурился, видя, что нет ни вина, ни пива. - Я не хочу воды, - сказал Нечерхет, пытаясь придать себе повелительный тон. Тамит усмехнулась и ничего не ответила, и муж больше не стал возражать. Он принялся за ужин, чувствуя себя неуютно под ее пронизывающим взглядом… чуть не подавился, откусив слишком большой кусок лепешки. Будь ее воля, он бы подавился. Нет, не сейчас. Она отомстит Ка-Нейт, но воспользуется для этого им – человеком, который ни на что больше не годен. *** Ка-Нейт поправлялась дольше, чем ожидалось; первые несколько дней после родов она не вставала с постели. Но огромное утешение и радость доставлял ей маленький сын, которому уже начали отпускать локон юности*. Ка-Нейт сама кормила его в кровати, любуясь личиком ребенка, в котором уже сейчас угадывались прекрасные черты его отца. Мерит-Хатхор только на минуту подумала о том, чтобы позвать кормилицу: Ка-Нейт отвергла такое предложение, кротко качнув головкой, но отвергла раз и навсегда. Мерит-Хатхор сказала, что госпоже нужно отдохнуть… но та ответила: - Мой Аменемхет – мой лучший отдых и радость. И в самом деле, с ним она как будто даже выздоравливала быстрее. Встав с постели, Ка-Нейт не рассталась с сыном, всюду нося его на руках, даже в часы обеда и ужина. Великий ясновидец не сердился на такое нарушение заведенного порядка – он был безмерно счастлив и горд. Исполнилось все, о чем он мечтал. Нередко Неб-Амон садился рядом с женой и сыном и обнимал их обоих, лаская их и говоря, что они самые дорогие его сокровища. Он не говорил такого раньше даже своей возлюбленной, когда они были вдвоем, в часы ласк. Приезжали родители Ка-Нейт – оба, даже Джедефптах не мог не почтить своим вниманием такое событие. Нофрет долго и от сердца восхищалась мальчиком, лаская его почти с такой же нежностью, как его собственная мать. Джедефптах тоже взял внука на руки и улыбнулся – попытался порадоваться, но все видели, что он принуждает себя. Он до сих пор не простил верховному жрецу того, что тот забрал его дочь и влил в кровь их семьи свою кровь… а теперь произвел от нее на свет свое дитя, и все дети Ка-Нейт будут его детьми. А этот мальчик, вне всяких сомнений, станет жрецом Амона. - Ты не рад, господин Джедефптах? – холодно спросил Неб-Амон, прекрасно видевший настроение тестя. Начальник мастерских поднял глаза, потом опустил, сдерживая себя. - Красивый мальчик, - с усилием ответил Джедефптах. – Надеюсь, что он не будет похож… похож… Дочь подоспела вовремя и положила руку ему на плечо, предостерегая от необдуманных речей. - Ты ведь рад за меня, правда, отец? – спросила она, заглядывая отцу в глаза – за этот год он очень постарел. Джедефптах прижал ее к сердцу и поцеловал. За нее он был очень рад, за свое дорогое дитя. Но построив счастье для нее, он поступился собственной честью и оттолкнул от себя друзей – сможет ли он когда-нибудь это забыть? Но Ка-Нейт не будет страдать от этого. - Я очень рад за тебя, - сказал Джедефптах и поцеловал ее снова. Такие, как его дорогая дочь, должны быть счастливы, Ка-Нейт заслуживает этого больше, чем кто-либо другой. Счастливая мать посмотрела на сына и вдруг вспомнила о Тамит и о своем обещании ей. Она подошла к мужу и уже открыла было рот, чтобы снова попросить за Нечерхета, но удержалась – сегодня праздник, на котором не место разговорам о Западе. Потом. * Хатхор в семи лицах ("образах семи Хатхор") благословляла ребенка при вступлении в жизнь; богиня собственно родов – Таурт. * Египтянки рожали сидя. Родильный стул – специальный табурет с дыркой посередине сиденья, на который усаживали роженицу; из отверстия принимали ребенка.