Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Юноша не появлялся в храме до позднего вечера, проскользнув туда только тогда, когда начали закрывать ворота. Потом, одиноким потерянным мальчиком, пробрался к общей спальне, но не вошел – сел прямо на пол в коридоре, хотя это было запрещено. Что для него этот запрет, когда он такой ужасный распутник? Не только прелюбодеяние – это было почти как совокупление с матерью, запрещенное богами... Юноша положил руку на амулет Амона, который постоянно носил на груди и не снял, даже когда овладел этой подлой женщиной; Аменемхет дивился, как цепочка не задушила его, а золотой амулет не раскалился, оставив на груди клеймо. Щеки его пылали от стыда. Он не знал, как будет смотреть в глаза товарищам и жрецам храма… Отцу… Тот просто убьет его, когда про такое узнает – не пригрозит, а убьет… Отец в последние годы ожесточился так, что любое неповиновение или непорядок приводили его в гнев. Неб-Амон все силы отдавал болезни матери. Что же он сделает, если до него дойдут слухи о такой мерзости, совершенной сыном? Аменемхет знал, что совокупление с девочкой-ровесницей во время праздников, скорее всего, простилось бы ему… отец понимал его возраст… но это? Аменемхет помнил, как отец говорил о Тамит – как о распутнице, которая может совратить любого. И был, как оказалось, совершенно прав. - Господин, - раздался над ним тихий ласковый и встревоженный голос; Аменемхет поднял голову. Перед ним стоял молодой жрец, который иногда вел у старших мальчиков уроки. Конечно, этот жрец, как и все здесь, знал, кто такой Аменемхет. Вернее, никто этого теперь не знал: никто не знал, что один из лучших юношей Амона распутник и лжец. - Тебе плохо? – спросил жрец-учитель и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. – Проводить тебя в спальню? Может быть, позвать врача? Молодой человек смотрел с добротой и искренней тревогой. Он, без сомнений, никогда не лежал с преступными женщинами, годящимися ему в матери. - Все хорошо, божественный отец. Я сам… дойду, - выдавил Аменемхет. Но жрец не поверил и взял его под руку, когда юноша встал на ноги. С какой радостью Аменемхет избавился бы сейчас от этой доброты и поддержки. Они вместе дошли до спальни, и там жрец оставил его, сказав, что непременно пришлет к нему врача. Здоровье такого благочестивого и старательного юноши не должно подвергаться опасности. Пошатываясь, Аменемхет добрался до своей постели и сел, закрыв лицо руками. Он множество раз видел в таком положении стыдящегося Хепри; но его юный друг за всю свою жизнь не совершал столь постыдных поступков. Аменемхет не знал, как теперь сможет с ним говорить… как взглянет на него, когда они встретятся. Обычно старший друг приходил к младшему; Аменемхет надеялся, что, ожидая этого, Хепри не поступит наоборот. Хотя, скорее всего, он таки придет к нему сам. Ведь это его мать Аменемхет сегодня навещал. Ведь это с его матерью Аменемхет сегодня лежал. Я достоин самой страшной кары, подумал юноша и лег, спрятав лицо в сгибе локтя. Конечно, никто не посмел его побеспокоить. Но вскоре его воспаленный слух уловил шаги – это друг шел к нему. Убирайся прочь, подумал Аменемхет. Молю тебя – уберись подальше и никогда больше не приближайся ко мне!.. - Ты заболел? – осторожно спросил Хепри. Аменемхет кивнул; как он надеялся, что мальчишка уйдет. Хепри присел рядом. - Позвать врача? Я сейчас приведу его. И это повторение слов заботливого жреца, который, как и Хепри, считал Аменемхета праведником, заставило Аменемхета взвиться на постели. - Убирайся! – крикнул он на всю спальню; побледневшие скулы обтянула кожа, подбородок задрожал от гнева. К ним тотчас обернулись все соседи; с жадным интересом, который, однако, тут же угас при виде ярости на лице Аменемхета. Он был всегда спокоен, однако опасен даже в мирном настроении. Мальчишки отвернулись, делая вид, что и не смотрели на него и его друга. Его маленький товарищ стоял перед ним, полный изумления, обиды… и тревоги. Он догадывался, что в доме Тамит с его другом произошло что-то неприятное. Может быть, его мать попыталась напасть… оскорбила Аменемхета? Она вполне могла такое сделать. Аменемхет видел все эти вопросы и тревоги, и больше всего на свете хотел бы рассказать, что произошло. Если бы это можно было рассказать Хепри. Если бы это можно было рассказать хоть кому-нибудь. Хепри несколько мгновений постоял, побледневший и на глазах похудевший от огорчения, потом повернулся и с достоинством ушел. Но на полдороге вдруг остановился и вернулся. - Моя мать здорова? – робко спросил он. Его гордость тут же разбилась о беспокойство за мать – он очень ее любил. - Да, - бросил Аменемхет и, отвернувшись, резко лег и накрыл голову руками. Они не разговаривали недолго – несколько дней; Аменемхет не перестал чувствовать стыд, но ощутил, что не выдержит больше такого одиночества – в темнице своих грехов. Конечно, рассказать Хепри по-прежнему было ничего нельзя, но тот хотя бы поможет ему забыться… - Моя мать обидела тебя? – спросил Хепри, все-таки попытавшись дознаться о причине такого состояния друга. Он понимал, что причина очень серьезная… и ему трудно о ней говорить. Аменемхет усмехнулся. Малыш. Он вдруг почувствовал себя старше Хепри не на два года, а на двадцать лет. - Обидела, - сказал он. - Постарайся не сердиться на нее, - попросил Хепри. – Ей очень трудно… Аменемхет стиснул кулаки. - Брат, прошу тебя – не заговаривай со мною больше о своей матери, - едва слышно сказал он, чувствуя, что вот-вот не выдержит и обидит Хепри снова. – Я не могу… - Хорошо, - согласился Хепри. Он был встревожен не на шутку, но сумел удержаться от дальнейших расспросов. О мать – что ты творишь? Дорогая, любимая преступница... Несмотря ни на что, Хепри по-прежнему любил мать больше всего на свете – может, из-за ее грехов еще сильнее… Бедная мать… Мальчик помолился, чтобы матери стало легче и Аменемхету тоже – чтобы его друг простил ей, что бы она ему ни сделала. *** Тамит недолго сомневалась; через две недели после посещения Аменемхетом ее дома подозрения женщины блистательно подтвердились. Она была так потрясена и счастлива, что испугалась за сохранность своего здоровья и рассудка – теперь они нужны ей как никогда. Женщина продолжила ждать, еще не позволяя себе радоваться в полную силу, а подозрениям превратиться в уверенность. Прошла еще неделя, потом другая: ничего. Но Тамит еще сомневалась. Она даже жалела сейчас, что ей досталось такое крепкое здоровье и она не может распознавать свое состояние, кроме как по самым очевидным признакам – ни тошноты нет, ни вялости, ни болей в спине… Но прошло еще две недели, и тогда Тамит уверилась совершенно. В ту ночь она почти не спала – потушив все лампы, закутала голову покрывалом и долго смеялась и плакала от счастья. А наутро взяла остаток папируса и чернил, подаренных Аменемхетом – она сберегла их, вот на такой случай – и, вспомнив уроки своего знатного друга, написала письмо. Потом подошла к стражнику, который знал про посещения Аменемхета, и попросила передать ему эту записку. Она ничуть не боялась, что пострадает из-за этого письма – стражник не умел читать. А даже если бы и умел: Тамит просто просила господина Аменемхета навестить ее. Конечно, воин никогда не допустил бы, чтобы такое письмо попало в чужие руки, а тем паче, чтобы узнали, кто его отправительница. Как удивительно людей сплачивает общий грех – куда лучше общего блага... Стражник, знавший о дружбе своей подопечной с Аменемхетом, но не стоявший на карауле в тот вечер, когда Тамит согрешила с ним, почти без опасения отправился разыскивать сына Неб-Амона – он был уверен, что женщина, которой посчастливилось подружиться со столь знатной особой, просит покровительства… Не так и ошибался. Воин нашел Аменемхета в храмовом дворе – юноша разговаривал с каким-то жрецом. Стражник осторожно и почтительно отозвал его в сторону. Аменемхет даже не сразу заподозрил, в чем дело: думал, что это какое-то поручение отца… - Что случилось? – спросил юноша, постаравшись говорить приветливо и ровно. Получилось не слишком хорошо. Стражник поклонился. - Господин, тебе письмо – от той женщины, которую я стерегу, - прошептал он. Оглядевшись, выхватил из-за пояса папирус и протянул юноше; но Аменемхет, которого всегда отличала скорость и сообразительность, чуть не выдал их обоих. Юноша несколько мгновений стоял, точно оглушенный. Потом вырвал письмо у воина и зажал в руке. - Я понял, иди, - резко приказал он. Стражник, почти оскорбленный, поклонился и ушел. Ведь из-за этой женщины и этого юноши он нарушил свой долг, а они!.. Но Аменемхет уже не думал о посланном, пробираясь по двору и оглядываясь в поисках уединенного места, где мог бы прочитать письмо. Остановившись в тени обелиска, юноша развернул папирус. "Приди ко мне, мой господин – это очень важное дело, - медленно, нахмурившись, прочитал он. – Если ты не придешь, в скором времени прегорько раскаешься". - Ах ты, блудница, - пробормотал юноша, комкая письмо. – Хочешь еще? Я приду к тебе только тогда, когда Хапи обратится вспять!.. Но вдруг он подумал, что дело может быть и другое – эта бесстыжая женщина могла обдумывать козни, о которых он должен знать… Может быть, потребуется откупиться от нее… Ах, тварь!.. - Хорошо, я приду, - пробормотал он, глядя перед собой сверкающими глазами. – И ты сама прегорько раскаешься, что просила меня об этом! Он отправился к женщине в тот же день. По дороге в его воображении проносились все способы, какими он мог бы наказать ее… ах, как она пожалеет, что связалась с ним!.. Аменемхет вошел, даже не взглянув на сегодняшнюю стражу, и направился прямо в дом, откинув голову и широко шагая. Юноша казался – и был – божьим бичом, который готовился поразить преступницу. Аменемхет вошел в дом и направился в ее спальню. Может быть, женщина действительно была столь глупа, что надеялась на удовлетворение – сейчас он ее удовлетворит. Так, что похотливые мысли оставят ее навсегда. Женщина сидела у столика, как в тот день, и на нем стояла новая лампа, взамен сломанной Аменемхетом. А может, и столик тоже был новый. Мягко, однако, с ней обходятся. - Что тебе надо? – вместо приветствия грубо спросил сын верховного жреца. - Сядь, - попросила Тамит; сегодня она была одета прескромно, даже голова окутана покрывалом. Женщина чуть улыбнулась, робко, словно извиняясь. Аменемхет усмехнулся и сел – нет, воссел в кресло. - Говори, что тебе надо, - приказал он, откинувшись на спинку. – Быстро! Тамит снова грустно улыбнулась и прикрыла обеими руками живот. - Я тебя огорчу, господин, - сказала она. – Амон пожелал, чтобы наше свидание принесло плоды. - Что? – выдохнул юноша, приподнимаясь; глаза его широко раскрылись. Почему-то он ожидал чего угодно, кроме этого – неужели и вправду считал Тамит старухой? Да, она была немолода, но не настолько же... - Я беременна, - с такой же грустью сообщила Тамит. Ему захотелось сжать руки на ее горле, и юноша стиснул их в кулаки. - Ты лжешь, - прошептал Аменемхет, но уже знал, что Тамит не лжет. Она покачала головой. - Увы, нет, - сказала женщина. – Я говорю правду перед тобой, как перед самим Амоном… Что ты теперь будешь делать? "Убью тебя", - закрыв глаза, подумал Аменемхет; Тамит испуганно вздохнула и откинулась назад, видя, как меняется и бледнеет его лицо, а руки стискивают подлокотники. Наконец юноша глубоко-преглубоко вздохнул и открыл глаза. Аменемхет встал; сейчас он казался совершенно спокойным. - Ты говорила об этом кому-нибудь еще? – спросил он. Тамит встала, потом опустилась на колени перед ним. - Нет, - прошептала она, сложив руки. – Нет, мой добрый господин… На мгновение его охватила жалость к ней – при свете дня он видел на ее лице признаки возраста, но Тамит была все еще достаточно красива, чтобы вызывать сострадание. Аменемхет хватил ладонью по подлокотнику кресла, ужасно досадуя на себя. - Встань, - холодно сказал он. – Тебе вредно сейчас стоять на коленях. Она встрепенулась, словно хотела сказать, какой он заботливый, потом встала и быстро села снова. Она следила за ним взглядом, точно он и вправду мог несколькими словами разрешить все ее трудности… Аменемхет прошелся по комнате, схватившись за подбородок отцовским жестом. - Ты давно составила этот план? – спросил он наконец, повернувшись к женщине. Ему просто нечего было больше сказать – она загнала его в угол, в ловушку, из которой было не выбраться. Тамит подняла брови. - Нет, господин – никакого плана! Как я могла знать, что ты навестишь меня? Ведь даже собственный сын меня забыл! Аменемхет покачал головой и кашлянул, пытаясь скрыть, что на миг к его презрению снова примешалась жалость. - Ты заслуживаешь смерти, - сказал он. – Зря я не слушал всех тех людей, что оговаривали тебя, и собственного отца. Они были правы во всех своих обвинениях. Тамит пожала плечами. - Наверное, заслуживаю, - сказала она с подкупающей наивностью и смирением. – Но ведь ты не поступишь так с матерью своего ребенка, добрый господин? Аменемхет резко отвернулся и непристойно выругался. - Не смей никому говорить! – пригрозил он женщине – хотя по-прежнему не имел понятия, что с ней делать. - Конечно, - согласилась Тамит. – Но ведь ты понимаешь, господин, что я недолго смогу это скрывать. Вдруг Аменемхет сощурил глаза, подозрительно уставившись на нее: - А если это не мой ребенок, женщина? Что тогда? Тамит всплеснула руками. - Чей же еще? – воскликнула она. – Меня держат здесь взаперти и не спускают глаз день и ночь! Меня всюду сопровождают стражники! - Это может быть ребенок стражника, - с усмешкой сказал юноша. Бесстыдство этой женщины, равного которому он еще не встречал, почти забавляло его. - Что ты! – шепотом воскликнула Тамит. – Они стерегут меня по двое, господин, ты же знаешь, и сменяются каждый день по распоряжению жрецов! Неужели какой-нибудь из воинов пошел бы на такое нарушение долга – ведь их могут казнить, если это откроется! Аменемхет покачал головой, но признал, что она права. И признал, что, почти наверняка, она носит именно его ребенка – ее положение заключенной обеспечило ее… целомудрие. - Вообрази, - прошептала Тамит с ужасом за него, который казался почти настоящим, - что я рожу здесь ребенка… и люди посмотрят в его лицо и скажут: какой красивый! Мы знаем эти черты – это лицо благородного Аменемхета, сына великого ясно… - Замолчи! – рявкнул побелевший юноша. - Или еще раньше люди увидят мой округлившийся живот, - грустно прошептала Тамит. – Мне ведь не запрещается гулять по городу, господин, но я всюду хожу со стражей… И все скажут: чье дитя может носить эта женщина? Ведь она заключенная!.. - Молчать! – выкрикнул Аменемхет; его трясло. – Молчать, или, клянусь, я тебя убью!.. - Ах, нет! – воскликнула Тамит, откидываясь на табурете и поднимая руки. – Нет, господин, добрые слуги Амона не убивают – а те, кто это делает, бывают наказаны богами! На лице ее при последних словах вместо мольбы появилась угроза – и такая, что юноша вздрогнул, поняв ее намеки. - Тебя ожидают вечные муки, - срывающимся голосом прошептал Аменемхет. – Если, конечно, тебя похоронят вообще. Ты полностью заслуживаешь участи своего мужа. При этих словах Тамит всерьез испугалась, но страх на ее лице быстро сменился злостью. - Пусть, - ответила она. – Но до этого далеко. Реши, что ты будешь делать сейчас, Аменемхет. Он вздрогнул от гнева при звуке своего имени в таких устах, но промолчал – юноша уже понимал, как беременным женщинам вредно всякое волнение. И ведь это и в самом деле его ребенок, будь она проклята!.. Аменемхет глубоко вздохнул. - Мне нужно время на раздумье, - сказал он. – Какое-то время ты ведь сможешь это скрывать – не так ли? Тамит кивнула. - Да, да. Но не более нескольких месяцев, - сказала она. – Так что не забудь меня, господин. Прости, что ввергла тебя в такое несчастье. Аменемхет закатил глаза. - Простить? – воскликнул он, сотрясаясь от ярости. – Ты не… Ты самая… - Тише! Услышат! Тамит, махая руками, вскочила. - Успокойся, мой дорогой господин, прошу тебя! Волнение нам обоим вредно! Вот теперь она могла уже и управлять им – пользуясь своим положением! В это мгновение он мечтал убить ее – но это было невозможно в ближайшее время, если вообще возможно. Тамит была матерью его ребенка. - Я не забуду, - сказал Аменемхет. – Я навещу тебя… не позднее, чем через четыре месяца. Жди. Тамит поклонилась. Аменемхет гордо отвернулся и быстрым шагом вышел, проклиная ее и свою жизнь. Несколько дней он лихорадочно обдумывал свое положение – и все мысли, приходившие ему в голову, начинались с рассказа отцу. Аменемхет был смелым юношей, но не самоубийцей. Отец сейчас… И так ужасно обозлен – мягко говоря. А через неделю ему прислали письмо из дома – отец требовал его к себе: матери опять стало совсем худо, и опасались худшего. Страх перед отцом тут же уступил место настоящему ужасу – перед матерью. Как он скажет такое смертельно больной матери?.. Да даже если бы она и была здорова! Это совершенство доброты, семейной любви и целомудрия услышит такое о сыне… Нет, лучше Аменемхет сам умрет… Он отправился домой с твердым намерением признаться во всем отцу и отдаться на его милость, только умолив ничего не говорить матери. Но едва он переступил порог дома, такие мысли оставили его – дом наполняло горе, и в нем не было места для чужих распутных женщин и распутства сыновей. Мать умирала. Не оставалось никаких сомнений… и никаких надежд. Аменемхет вошел в спальню Ка-Нейт, где уже были Меритамон, постоянная, как пирамиды, Мерит-Хатхор и отец. На него было страшно смотреть – но на мать страшней. Аменемхет преклонил колени у ее ложа и прижался губами к холодной руке. Ка-Нейт повернула голову и открыла глаза – что-то мелькнуло на ее губах, как будто улыбка, но это больше походило на гримасу боли. Она все еще была прекрасна – как восковая статуя. Казалось невозможным, чтобы эта неподвижная маленькая женщина встала и ожила; но, наверное, этого уже не произойдет… Аменемхет не понимал, что плачет, пока мать не стала утирать слабой рукой его слезы. - Как жестоко, - прошептал юноша, сознавая, что ропщет на богов, и желая этого. – Как жестоко!.. - Нет, - слабо возразила Ка-Нейт. – Это облегчение, мой дорогой – для вас и для меня. Я долго мучила вас… простите. И мои страдания тоже кончатся. Аменемхет поднял голову и увидел, что плачет и отец. Он вскочил на ноги и бросился ему в объятия – это было единственное, что могло произойти; Неб-Амон крепко прижал сына к себе, а тот зажмурился, ощущая, как по щекам бегут обжигающие слезы боли и вины. Боли обо всем… Вины за все… - Всем следует оставить госпожу, - сказала Мерит-Хатхор, но голос ее прозвучал без привычной уверенности. Неб-Амон не ответил и не двинулся с места; Аменемхет покачал головой. - Нет, боюсь, что… Мерит-Хатхор шикнула на него. Аменемхет снова опустился на колени у постели матери и взял ее за руку, потом положил голову на ее ложе, и она стала тихо гладить сына по голове… Меритамон давно плакала в углу, а Мерит-Хатхор, губы которой подозрительно дрожали, утешала ее. - Выйдите, - снова попросила наперсница Ка-Нейт через несколько минут, и в этот раз послушались все, даже господин. Мерит-Хатхор осталась с госпожой вдвоем. Это было ее право. Она вышла через некоторое время, и все застыли, ожидая приговора. Меритамон всхлипнула, готовясь зарыдать – ей было легче всех, она могла рыдать, не боясь уронить себя… Мерит-Хатхор покачала головой. - Нет, госпожа спит. Ка-Нейт умерла этой ночью, как ее мать – во сне, тихо и милосердно.