Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Меритамон едва не упала в объятия Хорнахта, без колебаний поддержавшего ее за талию твердой рукой – впрочем, никто не обратил на это внимания. Стражники фараона, сопровождавшие Меритамон, с изумлением глядели на человека, стоявшего у оконца камеры, человека, почти потерявшего человеческий облик. Аменемхет пристально смотрел в глаза сестры, как будто задался целью как можно сильнее поразить ее своим видом. Поразить ее. Сделать так, чтобы она никогда больше не смогла радоваться снова. Аменемхет улыбнулся, белые зубы блеснули в черной щетине, покрывшей подбородок и верхнюю губу. Голова его тоже начала скрываться под волосами, и это казалось очень странным Меритамон, которая с колыбели видела брата с обритой головой. Аменемхет перестал быть тем, кем был – священным слугою Амона. А еще он очень исхудал, так что широкая и гладкая гордая шея стала тонкой, на ней выступили сухожилия, как у старика; щеки ввалились, под глазами возникли черные тени... даже на лбу, кажется, появились морщины. И все это за одни сутки?.. Как же с ним обращались здесь, подумала молодая женщина. - Аменемхет, - позвала она. - Ты пришла позлорадствовать перед тем, как меня уничтожат? – спросил Аменемхет. Старым, сиплым голосом. – Кто тебе помог попасть сюда – этот твой любовник? Он кивнул на Хорнахта. Меритамон услышала, как начальник строительных работ шумно выдохнул над ее головой, он почти до боли сжал ее талию. - Аменемхет, тебя не казнят, - сказала Меритамон, пытаясь проглотить оскорбление; она старалась думать о том, что эти жестокие слова принадлежат приговоренному к смерти, но не получалось. Вдруг нахлынули мысли о том, что она смотрит на убийцу своего дорогого отца, и гнев стал душить ее. - Фараон помиловал тебя! – выкрикнула она, сжав кулаки. – А этот господин, которого ты оскорбил, просил за тебя перед его величеством! Да, они спасли его! Но на лице Меритамон сейчас была ненависть, а не жалость и любовь. Аменемхет несколько мгновений смотрел в пустоту, пытаясь осознать, что он помилован, что будет жить; потом встретился взглядом с сестрой, и его лицо окаменело в выражении ответной ненависти. - Ах, вот оно что, - сказал он. – И давно ты… пользуешься благосклонностью начальника строительных работ? Верно ли я слышал, что он был влюблен в матушку… ты ему ее заменила? Бедный твой муж! - Мерзавец! – крикнула Меритамон, громко рыдая; и стражники Амона, и стражники фараона возмущенно зароптали. Хорнахт шагнул к окошку. - А ну замолчи! – выкрикнул он, хотя Аменемхет уже молчал, удовлетворенно улыбаясь своей мести. - Ты действительно мерзавец, - процедил приближенный фараона, пытаясь поймать взгляд молодого человека. – Ты не только не раскаиваешься в том, что совершил, ты еще и смеешь так говорить со своей спасительницей! Если бы не доброта твоей сестры, наутро тебя бы жестоко казнили, отцеубийца!.. Аменемхет напоказ расхохотался. - А мне все равно, - сказал он, говоря не с Хорнахтом, а с Меритамон – точно этого господина тут не было. – Лучше смерть, чем жизнь здесь, - сказал ей Аменемхет. - Хочешь зайти ко мне, сестра? Хочешь, я покажу тебе, как славно устроен сын великого ясновидца? А его дочь, как я погляжу, так и цветет… после того, как легла перед царским вельможей, чтобы он оказал ей милость… Меритамон пожалела, что не может ударить его через это окошко. Она была готова к тому, что, может быть, брат озлобится… но такой лютой ярости, непримиримости, отказа от раскаяния и полного отсутствия благодарности за свое спасение и представить не могла. - Хорнахт, его величество приказал позаботиться о нем, - тихо сказала Меритамон, обернувшись к своему другу. - Я помню, госпожа, - ответил Хорнахт, хотя на лице его было написано, что он с удовольствием побил бы ее брата вместо того, чтобы о нем заботиться. Меритамон чувствовала то же самое. Загрохотала дверь камеры. Меритамон быстро отвернулась и отошла, зажимая рот ладонью, потому что вдруг ощутила тошноту. Она слышала, как Хорнахт приказывает убрать помещение, сменить платье на узнике, а потом принести ему хорошей еды и свежей воды. Меритамон не поворачивалась, пока дверь камеры не грохнула снова. Было приказано еще вымыть Аменемхета, но она догадывалась, что Хорнахт не хочет, чтобы Меритамон стала свидетельницей этого унизительного и длительного, наверное, купания. Ей хотелось как можно скорее уйти отсюда. Но она снова обернулась к брату – и встретила тот же ненавистный взгляд. - Где Тамит? – спросил он. – Вы уже убили ее? Ты рада этому, моя милосердная сестрица? Меритамон усмехнулась. - Твоя Тамит сбежала, - сказала она. – Хотя я бы предпочла, чтобы ее убили, ты прав. У твоей возлюбленной чрево шлюхи и сердце гадюки. Она не могла больше быть с этим негодяем "милосердной сестрицей". Хорнахт был прав, он был совершенно прав!.. Аменемхета следовало предоставить его участи!.. - Это ты шлюха, - прошипел Аменемхет. – Ты легла с этим господином, чтобы он сделал то, чего ты хочешь! Меритамон плюнула. Пол в этом месте был так загажен, что плевок тут же потерялся среди грязи. - Ты жив только благодаря бесконечной доброте его величества, - прошептала она, глядя в глаза брату. – Но это может измениться. Я могу сказать фараону, что ты недостоин прощения, как оно и есть!.. Аменемхет побледнел и отшатнулся от окошка. Меритамон отвернулась и направилась прочь, почти бегом поспешила по ступенькам. В глазах резко потемнело, и она испугалась, что сейчас потеряет сознание и кубарем скатится вниз, ломая шею… Чьи-то руки обхватили ее за плечи и повлекли вперед, вверх. Еще несколько шагов, и Меритамон увидела благословенное солнце. - Закройте эту дверь! – вырвалось у нее. Она обернулась к человеку, державшему ее – конечно, это был Хорнахт. - Уйдем отсюда, - шепотом попросила она. – Скорее! Я ненавижу его!.. Хорнахт кивнул. Он тоже ненавидел ее брата. Особенно после того, как увидел, каким образом этот преступник обошелся с Меритамон. Меритамон забралась в носилки, морщась от собственной вони, сразу же наполнившей переносной полотняный домик. А потом она вдруг высунулась наружу и окликнула Хорнахта, осененная одной мыслью. - Господин Хорнахт, я должна вернуться в дом его величества, но прежде… я хотела бы заехать домой. Ведь у меня там сын, там моя служанка! О муже Меритамон, конечно, не упомянула. Это была наименьшая из потерь. Если бы ей не предстояло войти в гарем фараона, она бы даже обрадовалась, что ее избавили от Менкауптаха. - Нельзя, - сказал Хорнахт. Меритамон уставилась на него с обидой и печалью, а бывший воин покачал головой. – Ты должна получить разрешение его величества, поскольку теперь принадлежишь его дому. Фараон милостив, - лицо Хорнахта дрогнуло. – Думаю, он даст такое позволение. Меритамон печально кивнула и скрылась в своих носилках. - Господин Хорнахт, может, ты хотя бы пошлешь за моей служанкой То? – пробормотала она. – Ты знаешь ее… Это хорошая и верная женщина, и я хочу, чтобы она была со мною во дворце… Она ожидала, что Хорнахт откажет и в этом, но, к ее изумлению, начальник строительных работ согласился. Он направил какого-то из стражников в дом Меритамон, сказав ей, что То пришлют к ней во дворец. Меритамон легла, свернувшись на подушках, и закрыла глаза. Она гадала, когда именно фараон придет к ней… неужели этой же ночью? Или ей удастся умолить его подождать, пока ее сердце не успокоится? Хотя какой смысл оттягивать неизбежное? Рано или поздно Меритамон придется принадлежать его величеству – теперь она никуда от этого не денется. Они прибыли во дворец, и к Меритамон сразу же подошла та самая девочка-рабыня, которая сопровождала ее в купальню. Меритамон догадалась, что во второй раз она подошла с этой же целью, и обрадовалась. Ей ничего не хотелось так, как вымыться. Она позволила дворцовым служанкам делать с ней все, что им было угодно – к счастью, женщины были слишком хорошо обучены, чтобы нуждаться в поощрении или допустить огрех. Меритамон снова превратили в красавицу, достойную царя, слишком нежную, чтобы выйти за эти стены… Она стала слишком хороша для взглядов простолюдинов. Меритамон гадала, что ей предстоит теперь. Занят ли Рамсес, или прямо сейчас потребует ее к себе? Из купальни ее провели в гарем. Меритамон сразу же поняла, что это за место, когда попала во внутренний двор, наполненный смехом и щебетанием женщин и визгом ребятишек, купающихся в фонтане. Она и не думала, что у его величества столько детей… столько маленьких детей! Так значит, он все еще плодовит? В испуге Меритамон схватилась за собственный живот. Если она будет отмечена семенем его величества, спасения отсюда нечего ждать – живой бог никогда не позволит, чтобы женщина, принадлежавшая ему и носившая его ребенка, после этого узнала других мужчин. Ну а если она не родит от Рамсеса?.. Девочка-рабыня провела ее в небольшую комнату – очень красивую и богато обставленную, не уступавшую помещению, где его величество принимал Меритамон. Молодая женщина слышала женские голоса за стенами и догадывалась, что все это крыло состоит из таких же комнат, принадлежащих многочисленным наложницам Рамсеса. И они обитают в них не поодиночке… Меритамон схватилась за голову и опустилась на застеленное тонким покрывалом ложе, ножки которого, сделанные из слоновой кости, имели форму львиных лап. Она догадалась, что ее положение здесь – особенное: не каждой наложнице предоставляли отдельную комнату, да еще и обставленную с такой роскошью… Конечно, дома в ее распоряжении было много богато убранных комнат, но ведь гарем – совсем другое дело. Меритамон подумала, что эта комната могла принадлежать Идут, той женщине, которую она согнала со своего места у ног фараона. Ну конечно! Так и есть, это комната Идут. Меритамон медленно легла на кровать, отвернувшись к стене. Она чувствовала себя так, точно ее без вины бросили в змеиную яму. Откуда ей знать, кто готовит и подает пищу, которой ее будут кормить? Даже дома это было небезопасно, а уж здесь, должно быть, отравления так часты, что их даже не замечают. Сколько женщин соперничает за любовь фараона? Сотня? Две сотни?.. Уасет - город, где царь не живет постоянно, вдруг подумала Меритамон, привставая. Самый большой гарем он должен держать в Пер-Рамсесе. Но какое это имеет значение? Рамсес так благоволил Идут, что привез ее с собою из своей столицы. А потом вдруг лишил ее своей благосклонности, в такую минуту, когда женщина нисколько этого не ожидала. Меритамон положила руки на живот и подумала, что скорее умрет с голоду, чем съест в этом месте что-нибудь. "То, где же ты? - мысленно позвала она. – Где же ты, единственная женщина, любящая меня?" Она снова отвернулась к стене. А через какое-то время – Меритамон не знала, прошел ли час или всего несколько минут – послышались торопливые шаги, и к ней вбежала То. - Госпожа!.. Меритамон с радостным криком села, а То, плача, принялась целовать ее руки. - Я все знаю, госпожа! Господина помиловали! Фараон сжалился над нами, наш великий владыка! - Молчи! Меритамон крепко обняла женщину и уставилась через ее плечо. - Я не желаю говорить о моем брате, - пробормотала она.