Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Хепри узнал о том, что случилось с его возлюбленной, от Менкауптаха. У мужа Меритамон и раньше не было самолюбия, а сейчас он попросту забыл обо всех подозрениях насчет Хепри, все же возникших у него под конец. Любовник его жены явился в дом Меритамон по праву, которого она добилась для него, и обнаружил там раздавленного несчастьем мужа. Менкауптах тосковал по своей властной супруге почти как сын по матери, и окончательно извелся оттого, что ему не хватало женщины. Хепри услышал, что Меритамон стала наложницей фараона, и почувствовал, будто его жизнь кончилась. Все высоты, все стремления мгновенно опротивели ему без нее; и однако даже в таком состоянии он чувствовал презрение к Менкауптаху, желавшему той же женщины, но не сделавшему ничего, чтобы быть достойным обладания ею. Однако для него самого все было кончено. Он лишился сначала друга, потом матери, и под конец возлюбленной. Как будто родился для того, чтобы боги выместили на нем свой гнев на отца – хотя, несомненно, так и было. Хепри ни на миг не следовало забывать, кто он такой и чего стоит. Он оставил Менкауптаха и вернулся в свой дом, доставшийся ему от преступников. Свой настоящий дом, в котором Хепри должен жить один – он попросту не вправе предлагать это место кому-нибудь еще, кроме себя, отверженного от рождения. Он не знал, где сейчас Меритамон и что с ней делают – может быть, она уже носит ребенка фараона? Может быть, ее увезли отсюда? Но для него возлюбленная была все равно что мертва, мертвее своего брата, которого гноили в тюрьме Амона, не допуская к нему ни родных, ни друзей. Хепри не знал, за что он осужден на все это, кто так насмеялся над ним, сделав виноватой в гибели прекраснейших людей, которых он знал, его собственную мать… Молодой жрец вначале пытался попасть к Аменемхету, но безуспешно. А потом даже обрадовался этому. Он не имел сил видеть, что сделалось с его лучшим другом; видеть и не мочь ничем помочь… иногда Хепри казалось, что было бы лучше, если бы Аменемхет умер. Как все это ужасно! Именно из-за попытки помочь брату Меритамон оказалась в гареме Рамсеса. И она купила этим только вот такое существование – может, год, а может, и того меньше… Она пожертвовала собой напрасно… Все это сделала его мать, которая не объявлялась с тех пор, как арестовали Аменемхета, и которая, быть может, сама уже была мертва. Но перед тем, как умереть, она зачем-то, из неутолимой злобы, убила всех, кого Хепри любил. Спустя несколько дней после того, как он узнал о том, что Меритамон забрали в царский гарем, Хепри подошел к второму пророку Амона и спросил, что ему известно об этом. Он не мог бездействовать, хотя не мог ничего сделать. Старик не стал спрашивать, какое Хепри до этого дело. Он смотрел на него как-то так, что Хепри пожелал взять свои слова назад – но было поздно. Хотя теперь то, что было между ним и Меритамон, едва ли имело значение; ведь сейчас их семью разрушили намного более могущественные силы, чем этот молодой человек. - Его величество сегодня отбудет в Пер-Рамсес, - печально сказал второй хему нечер. – Возможно, он увезет Меритамон с собой. Даже если нет, ее очень хорошо стерегут, и отныне она принадлежит только фараону. Старый жрец предупреждал Хепри взглядом. Но он был стариком, а Хепри не исполнилось еще и двадцати лет, и все его силы были при нем; разве старые люди могут учить молодых? Юноша сорвался и помчался на берег, изо всех сил надеясь, что успеет хотя бы одним глазком увидеть свою возлюбленную. Наверняка провожать его величество соберется толпа! Он будет среди них, а может, даже подплывет к ее барке! Но он опоздал – когда Хепри примчался к реке и, растолкав людей, вырвался вперед, он не увидел ничего, кроме плотов и лодок обычных горожан. Он спросил, чего все ждут, когда появится фараон, но ему сказали, что его величество уже отплыл, а ждут корабли его сановников. Хепри чуть было не спросил, проплывали ли уже наложницы бога, но вовремя прикусил язык. Он остался стоять, сам не зная, чего ждет. Зачем ему царские сановники? Кто из них согласится говорить с таким замарашкой, как он? Вот наконец показалась чья-то большая гордая лодка, и вокруг зашептались: это Хорнахт, начальник строительных работ. Хорнахт?.. Вспомнив, что Меритамон рассказывала об этом человеке и что он сделал для нее, Хепри бросился в воду и, отчаянно работая руками и ногами, на глазах у изумленных зрителей поплыл догонять лодку, которая шла гораздо медленнее, чем он, из-за тяжелого груза. Но вот из каюты появился сам господин и приказал гребцам остановиться. - Влезай! – резко приказал он молодому человеку, который барахтался за бортом и пытался ухватиться за него, рискуя получить удар веслом по бритой голове. Хепри схватился за борт и влез, тяжело дыша и разбрызгивая воду. На берегу радостно захлопали его смелости, но Хорнахт ни на что не обращал внимания. - Кто ты такой? – сказал он. Гребцы уже работали веслами снова, но Хепри было это безразлично. - Я Хепри, господин, - сказал он. – Друг госпожи Меритамон. Ее увозят… да? - Хепри? - Так это ты ее спаситель! – воскликнул изумленный Хорнахт. Между двумя мужчинами сразу же возникло неосознаваемое соперничество. - Да, ее увозят, - подтвердил начальник строительных работ. – Она наложница фараона, и теперь тебе не должно быть дела до того, как она живет. Его величество милостивый и справедливый господин, он хорошо позаботится о ней... Он замолчал при виде лица Хепри. - Это не ты привел ее к царю, господин? – спросил молодой жрец, глядя на Хорнахта снизу вверх и улыбаясь – почти подобострастно, и одновременно ненавистно. Эта улыбка уродовала его красивые черты. - Да, я привел, - сказал Хорнахт, пытаясь не разгневаться. - Я не поставляю царю женщин! – воскликнул он в ярости, вдруг в полной мере почувствовав в Хепри соперника. – Фараон сам выбрал госпожу Меритамон! Слезай, ты уже далеко уплыл от своего храма! - Я был бы рад плыть с тобой до самого Пер-Рамсеса, - прошептал странный простолюдин. – Я бы схватился за борт, и меня не отогнали бы никакими ударами… - Пошел вон! – крикнул Хорнахт. Хепри рассмеялся и кинулся за борт головой вниз. Как будто решил утопиться. Хорнахт не знал, что думать, он никогда еще не встречал таких людей… но чувствовал невольное уважение к нему. И опасение за него. Ему было бы жаль, если бы такой человек погиб напрасно. *** Меритамон очень хотела бы думать, что задержка месячных недомоганий связана с болезнью; она даже чуть не обратилась к врачу гарема с таким вопросом. Но вовремя остановила себя. Она и без того была уверена, что беременна. От кого, сомнений быть не могло. Будь она в браке с Менкауптахом, Меритамон не побоялась бы стыда; она нашла бы способ скрыть отцовство Хепри. Менкауптаху она сумела бы заткнуть рот в любом случае; а в крайнем случае, добилась бы развода. Она более знатная госпожа, чем он, и… Но какой смысл был размышлять обо всем этом теперь? Если откроется, что она беременна, ее ждет смерть. Неужели фараон унизится до того, чтобы выяснять, кто отец ребенка его наложницы? Самое главное, что это не он. С того времени, как она забеременела, не прошло и месяца – каким образом она убедит Рамсеса, что не изменяла ему? Может быть, скрыть беременность до того часа, когда фараон призовет ее в свою спальню? Тогда можно будет назвать отцом его… Меритамон ужаснулась такому кощунству. Назвать сына простолюдина… божественным! Но разве есть у нее другой выход? И ей непременно нужно еще раз увидеться с царем, чтобы иметь возможность умолять его освободить брата. Меритамон не хотела, чтобы ее жертва была напрасной - не хотела, чтобы Аменемхет зачах в тюрьме сам после того, как отменили нависший над ним смертный приговор. Она придет к фараону. Если не ради себя, то ради несчастного отцеубийцы Аменемхета. Ей не пришлось долго ждать. Через четыре дня после приезда за ней пришел тот же самый вестник. Меритамон была готова – она готовилась каждый день, стараясь побыстрее восстановить былую красоту; к ее услугам были всевозможные искусницы-рабыни, которых недоставало в Уасете. Этот дворец фараона был богаче, и его обслуживание было намного лучше отлажено. Сегодня к вечеру она нарядилась в новое синее платье с золотыми лентами на плечах – подарок фараона. Меритамон заметила, что он любит синее; она оделась в божественный цвет и в цвет смерти сразу. Парика она не надела – почувствовала, что Рамсесу это не понравится. Ее главными украшениями были молодость и здоровье, и та прелесть, что отличала ее мать Ка-Нейт... Поступила бы мать так, как поступает она? Что сказал бы отец, узнав, как ведет себя дочь? Откуда ей знать? Если думать о том, что Меритамон могла бы навлечь на себя осуждение обоих, она ничего не сможет сделать. Меритамон шла, не глядя по сторонам, стараясь не бояться. Чего бояться сейчас? По ней не видно, что она беременна, и если она не признается сама, этого никто не поймет… Царь возьмет ее… Если он не будет груб, это тоже не страшно. Теперь это уже не будет иметь никаких последствий. Меритамон печально улыбнулась. Она владела собою лучше, чем ожидала – никогда не знала, что она такая храбрая… боги замыслили, должно быть, испытать ее храбрость до конца… Молодая женщина шагнула в комнату, в которую упирался коридор, уже зная, что это царская спальня. Она сделала еще один шаг и совершила ритуальный поклон. Когда прозвучал приказ подняться, Меритамон обнаружила, что осталась вдвоем с фараоном. Вдруг ей сразу вспомнились старые страхи – что он проводит ночи с женщинами при свидетелях… Но это оказалось не так; или же Рамсес отослал своих слуг для особого случая. У него никогда еще не было женщин такого происхождения, как ее. Рамсес сидел на широком ложе, вышитое покрывало было небрежно откинуто, открывая белейшую простыню. На фараоне сегодня не было ни короны, ни шапочки, и Меритамон смогла удостовериться, что он и вправду бреет голову, как жрец. Что ж, разве его величество не является верховным жрецом всех богов? Конечно, это давно уже только слова… но Рамсес был ближе к ее кругу, чем ей казалось. На нем было белое ночное одеяние, и вдруг фараон поразительно напомнил Меритамон собственного отца. Не зная, что делать, с трясущимися от волнения руками и коленями она опустилась на пол у его ног, робко коснувшись его одежды. - Не бойся, - впервые заговорил Рамсес. Подняв голову, она увидела, что царь улыбается – со снисходительностью, которая, как она уже поняла, легко могла перейти в раздражение. Меритамон поспешно встала и села рядом с ним. Рамсес обвил рукой ее талию и взглянул ей в глаза своими густо подведенными глазами. - Право, я начинаю думать, что не ошибся, назвав тебя девушкой, - сказал он. Меритамон улыбнулась в ответ на его улыбку. Она позволила фараону привлечь себя в объятия, и закрыла глаза, стараясь не думать, как опасен этот любовник. Он не повалил ее сразу на спину, как Меритамон и хотела, и опасалась – она почувствовала, как царственные руки распускают ленты ее платья. А потом он прижался губами к ее плечу, лаская рукой обнажившуюся грудь; и это оказалось неожиданно приятно. Меритамон была рада, что царь не захотел поцеловать ее – не знала, смогла бы скрыть отвращение, ощутив поцелуй пятидесятилетнего старика. Несколько мгновений она оставалась безучастной, потом сама стала водить руками по все еще пугающе сильным плечам фараона, не зная, сможет ли он взять ее сам; может быть, ему потребуется… помочь?.. Ведь он стар!.. Как будто услышав ее мысли, Рамсес наконец опрокинул ее на спину и навалился сверху; он оказался очень тяжелым, и она испугалась за свое дитя. Но все происходило так быстро, что у Меритамон не осталось времени отвлекаться; она охнула, когда любовник стремительно овладел ею. Он крепко сжимал ее бедра. Потом одна рука оставила ноющее бедро и скользнула между ее ног. Меритамон не открывала глаз, но ей не нужно было думать ни о ком другом; ей нравилось то, что делали с нею, нравилось намного больше, чем хотело ее сердце. Рамсес был ненасытен. Он повернул ее на бок и прижался к ней сзади, лаская ее грудь и целуя ее шею; и она громко застонала, двигаясь так, как он хотел... Потом он не приказал ей покинуть спальню немедленно – фараон повернул ее к себе лицом, полулежа напротив и опираясь на локоть. Он внимательно разглядывал ее, удовлетворенно улыбаясь. - Ты хороша, госпожа Меритамон, - сказал Рамсес. – У священных людей Амона рождаются лучшие дочери, чем я думал. Это была и похвала, и оскорбление. Конечно, на такое нельзя было отвечать. Фараон, не отрывая от нее взгляда, погладил ее по плечу, потом по щеке, и на мгновение Меритамон испугалась, что он захочет ее снова. Но он просто ласкал ее. - Есть ли у тебя какая-нибудь просьба? – спросил Рамсес. – Желание, которое твой владыка мог бы исполнить? - Повелитель… - Могучий Бык, - прошептала Меритамон, опустив глаза. – Мой брат томится в ужасной подземной темнице, и мое сердце рыдает при мысли об этом… Умоляю твое величество облегчить его положение… Перед нею возникло насмешливое лицо смертника Аменемхета. "Шлюха… Ты легла с этим господином, чтобы он сделал то, что ты хочешь…" А как еще назвать то, что она делает сейчас? Фараон не стал говорить, что уже приказывал жрецам Амона лучше заботиться об узнике. Он хмуро молчал. - Это отцеубийца, - наконец сказал Рамсес. – Ты и в самом деле думаешь, что его участь несправедлива? - Мне просто очень жалко моего брата, - прошептала Меритамон. На царскую простыню капнула слеза. - Ты, должно быть, пошла добротой в мать, - заметил Рамсес. – Хорошо, я прикажу, чтобы твоего брата завтра же перевели в дворцовую тюрьму. Здесь надзирать за этим преступником будут мои собственные слуги. Меритамон чуть не вскрикнула: "Освободи его! Освободи!" Но промолчала, поняв, что выпросила для одного раза очень много. Может быть, в следующую ночь… следующую ночь… Меритамон положила руку на живот и поняла, что пленница здесь навеки. Фараон молчал; тогда она соскользнула с ложа, надела платье и сандалии и, припав к полу в поклоне, неслышно удалилась.