Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Меритамон знала, что надеяться уже не на что. Она даже не обращала внимания на то, какой дорогой ее ведут; только услышала, что стихли голоса женщин и детей позади, потом над нею вновь воздвиглись дворцовые своды. Огромные залы после комнатки, к которой Меритамон начала уже привыкать, вызвали у нее страх. Вестник невозмутимо шагал впереди. Молодая женщина покосилась на слуг у стен – таких неподвижных и тщательно одетых и накрашенных, что их можно было принять за статуи. Наверное, они приучили себя даже не думать ни о чем, кроме приказов, которые должны были выполняться мгновенно и ловко. Меритамон опять думала о посторонних вещах, только бы не бояться. Она гадала, где же находится опочивальня его величества, одна она у него или нет… будет ли он один, или же во время… объятий присутствуют придворные? Она содрогнулась при такой мысли. Хотя если фараон вознамерился взять ее сегодня, ей придется смириться, даже если здесь приняты такие непристойности. Потом Меритамон заставила себя сосредоточиться на дороге, чтобы не получилось так, как в прошлый раз, когда она даже не поняла, что попала к фараону. Она не узнавала залов и переходов, которыми ее вели; а потом вдруг случилось то, чего она никак не ожидала. Сердце ее часто забилось от безумной тревоги и радости. Ее повели тем коридором, которым Меритамон шла на прием к Рамсесу, когда она просила царя о помиловании… Вот та же самая дверь, и та же самая комната! Но вдруг Рамсес захочет провести с ней ночь именно здесь? Откуда Меритамон знать его привычки… и причуды? Она шагнула за порог следом за вестником, и, не приглядываясь, тотчас же распростерлась в поклоне. - Поднимись, - произнес, несомненно, голос фараона. Она встала, задыхаясь от страха и ожидания. Комната была освещена мягким светом алебастровых ламп, а Рамсес сидел на том же кресле-троне, что и в прошлый раз; это кресло ослепительно отблескивало в глаза Меритамон, так что она часто заморгала. Перед царем стоял низкий и очень красивый кедровый столик с вкрапленным в него золотым изображением Хатхор, на столике несколько высоких диоритовых кувшинов, кубки и блюдо со снедью. Меритамон открыла рот. - Мапуи, - приказал улыбающийся фараон, хлопнув в ладоши. Вне сомнения, ему доставляло удовольствие изумлять новую наложницу! Он был уже в достаточно почтенном возрасте, чтобы не набрасываться на нее, подобно юноше; он мог подождать… наслаждаясь пока только сознанием того, что завладел дочерью великого ясновидца. Неб-Амона, гордого главы святых слуг Амона… А потом Меритамон издала радостный возглас, и, забыв о фараоне, бросилась к толстому уродливому Мапуи, бережно державшему на руках ее ребенка. - Я сдержал слово, госпожа Меритамон, - сказал Рамсес. – Возьми своего сына. Если хочешь, его поселят во дворце, но кормить его будет твоя кормилица. Меритамон кивнула, прижав к себе теплое и живое тельце, восторженно смеясь в ответ на хныканье малыша, которого неудобно перехватили. Конечно, конечно, все, что угодно! Анх-Осирис будет рядом!.. Она расцеловала мальчика и, зажмурившись, прижалась щекой к его личику, шепча какие-то глупые нежности. Через несколько мгновений почувствовала, как у нее осторожно отнимают ребенка. Меритамон на мгновение возненавидела жаболицего Мапуи, невозмутимо взявшего ее сына на руки, точно Анх-Осирис был его собственностью. - Ты еще успеешь приласкать его, - сказал улыбающийся царь; но теперь Меритамон чувствовала его нетерпение. – Сейчас я хочу видеть тебя одну, чтобы твои глаза смотрели только на мое величество. Садись, - фараон указал ей на подушку, брошенную напротив трона. Теперь их разделял столик, уставленный едой. - Ты можешь есть, - пригласил ее Рамсес. Сегодня он был в круглой шапочке из голубого льна, скрывавшей, несомненно, обритую, как у жреца, голову. Свет лампы четче обозначил морщины на его шее и лбу, но фараон не производил впечатления старика: Меритамон не сомневалась, что он мог бы убить ее одной рукой, не прибегая к оружию. Она задрожала и опустила глаза. Уткнувшись взглядом в кувшин, Меритамон подумала, проверял ли кто-нибудь этот напиток. Но она ничего не могла поделать – ей приказано было угощаться, и ослушаться было нельзя. - Благодарю тебя, царь, - тихо сказала молодая женщина. Она хотела сама налить себе вина, но рядом тут же возник прислужник и быстро наполнил ее кубок. - Оно разбавлено. Твоя болезнь запрещает тебе крепкие напитки, - сказал Рамсес. Меритамон изумленно подняла глаза. - Сегодня ты только отужинаешь со мной, а потом вернешься к себе, - уведомил его величество свою наложницу. – Я хочу, чтобы ты поправилась. Я не люблю впускать в свою постель болезни, хотя и нахожусь под защитой богов. Меритамон вздрогнула. Только что он казался ей заботливым, а сейчас… Но ведь это фараон! Он не может думать, как простой смертный! - Ты очень красива, госпожа Меритамон, - сказал Рамсес, поднимая кубок и не отрывая от нее взгляда. – Смотреть на тебя – наслаждение, а обладать тобою, несомненно, во много раз приятнее. Меритамон чуть не выскочила из-за стола от стыда. Придворные, теряющиеся в тени у стен, не шелохнулись; слуги тем более. Фараон может говорить все, что ему угодно. Вдруг у молодой женщины появилось уверенность, что его точно так же не смутит их присутствие в его опочивальне. - Расскажи мне о своем отце, - неожиданно сказал Рамсес. – Что может знать о верховном жреце Амона женщина, которая приходится ему дочерью? Меритамон поперхнулось. Сразу заболело не только горло, но и голова. - Владыка… Голос вышел сиплым. Рамсес ждал, улыбаясь; но под этой любезностью было холодное внимание. - Великий Хор, - сказала Меритамон, прочистив горло. – Мой отец был лучшим из отцов для меня – добрым, но непреклонным олицетворением Маат в своем доме… Она поняла, что хватила через край, хотя думала именно так. Рамсес расхохотался – Меритамон впервые видела, как он смеется, откинув голову, громко, ничуть не сдерживаясь; это настолько не вязалось с его обычной божественной созерцательностью выражения, что она испугалась. - Что ж, разве могла бы дочь сказать другое! – воскликнул фараон. – Хвалю твою преданность, госпожа Меритамон! Он быстро опорожнил свой кубок, и к нему тотчас же кинулся слуга. А Меритамон захотелось сказать, что она не лжет, не преувеличивает – ее отец в самом деле был совершенством. Но она вовремя одернула себя. Совершенством может быть только Великий Хор. - А каков твой бывший муж? – спросил Великий Хор. Бывший. Меритамон моргнула, но у нее хватило ума ничего не спросить об этом. - Он… скромный слуга бога, - пробормотала она. В самом деле, разве о Менкауптахе можно было сказать что-нибудь еще? - Скромный, - сказал Рамсес, и она почувствовала его раздражение. – Они все скромны! Что, ты и теперь не лжешь мне, госпожа Меритамон? Он смотрел на нее мрачно, едва ли не со злобой. Золотой урей на его лбу тоже вперил в нее угрожающий взгляд посверкивающих глазок. Меритамон осознавала, что перед нею не просто сердитый величественный старик, но божество, которому стоит только сделать знак, чтобы ее немедленно казнили. - Я не посмела бы лгать моему богу, - прошептала она; соскользнув с подушки, Меритамон склонилась до земли и осталась в таком положении. Несколько ужасных мгновений в комнате была тишина, потом ее нарушил холодный голос Рамсеса, приказавшего ей сесть. Он все еще был очень зол. Меритамон самим своим присутствием навела его на мысли о ненасытном чреве Амона, который питался золотом, медью и плодами своей страны в ущерб этой стране. В ущерб самому фараону. Они закончили трапезу в молчании; Меритамон не смела встать даже тогда, когда слуги убрали посуду. Она сидела, не поднимая глаз от улыбающейся рогатой "золотой Хатхор" на столике. Рамсес ничего не говорил, а она не знала даже, смотрит ли он на нее – может быть, это давящее чувство в темени было ощущением царственного взгляда? Потом кто-то прикоснулся к ее плечу. Это был Мапуи. Он молча приказывал ей уйти, а она не могла даже спросить его, куда он дел ее ребенка. Меритамон поднялась, потом выполнила ритуальный поклон и с облегчением и страхом шагнула из комнаты следом за вестником, так и не посмев еще раз взглянуть на фараона. Она не знала, как надолго ее прогоняют. Сердит на нее Рамсес или нет? А если сердит, что он с ней сделает? Соблюдет ли он осторожность с больной или пренебрежет ее болезнью?.. И что фараон сделает с ее братом? Меритамон хотелось бы думать, что она ненавидит Аменемхета, но стоило вспомнить об опасности, нависшей над его головой, как возвращалась огромная боль и жалость. А царевна? Говорила ли она уже с отцом? Направил ли он людей на розыски Тамит; а может, эту женщину уже умертвили? Нет, великий Амон, прошу тебя, пробормотала Меритамон, когда вестник оставил ее одну в пустом дворе, под страшным ночным небом. Если умрет Тамит, умрет и она, ее сердце. Хепри никогда больше не согласится смотреть ей в глаза. Чудно, подумала Меритамон, смеясь сама над собою. Она запрокинула лицо, и ветер взворошил ее волосы, создавая обманчивое чувство свободы. Она думала о Хепри так, точно могла любить его! С каждым часом это становилось все менее и менее возможно. Глупо было думать, что Рамсес позволит ей покинуть гарем, даже если ни разу не разделил с нею ложе… и почему вдруг? Так не делал никто и никогда! Это нестерпимо унизительно для бога, отдать свою женщину смертному! Меритамон вернулась в свою комнату и легла, не сказав ни слова полной беспокойства служанке. Она подумала, что не сможет в таком состоянии покинуть гарем даже с разрешения фараона; не сможет вернуться в свой дом… увидеться со своим возлюбленным… А когда она поправится, она сразу же окажется на ложе Рамсеса. Каково это будет? Впрочем, это едва ли имеет значение – она окажется там ненадолго, пока не надоест пресыщенному повелителю; а потом ее, наверное, сошлют в место, где живут старые наложницы, и обрадуются, когда окончится ее обременительная жизнь. Меритамон повернулась на живот и уснула, больная, опустошенная и совершенно несчастная. *** Спала она плохо, а утром разболелась так, что действительно не смогла подняться с постели. Ее служанка, принесшая ей еду, с испугом сообщила, что заразились несколько других женщин и, кажется, кто-то из детей… - Что же я сделаю, - пробормотала Меритамон. У нее не было сил на чувство вины. - Где ко мне могли привязаться эти демоны? – спросила она, хотя знала ответ лучше То. В тюрьме, конечно. Может быть, ее брат заболел тоже; а может, и умер. Кто знает, не будет ли это для него лучшим исходом, чем еще долгие месяцы заживо гнить под оком Тотмеса? Если Аменемхета продолжат содержать так же, как раньше, он больше не протянет… Вдруг Меритамон подумала, что юная царевна тоже могла подхватить от нее лихорадку, несмотря на свою божественность. Может быть, поэтому ее нет. А может, Та-Рамсес поняла, что Меритамон недостойная компания для нее, и решила перестать оказывать ей покровительство. Потом Меритамон уснула. Она иногда просыпалась, и тогда То подавала ей пить; иногда молодая женщина слышала над собою обрывки разговоров… должно быть, врач говорил со служанкой или с кем-нибудь из помощников. Но этот день Меритамон почти не запомнила. На другой день ей стало лучше, и она смогла выбраться во двор, но там сразу же села, не имея сил даже на разговоры. Затем легла, ощутив, что слабость вернулась; потом на нее налетел и отругал врач гарема, и Меритамон под руки отволокли в ее келью. Она проболела десять дней, и только на одиннадцатый наступило выздоровление. Меритамон ослабела и подурнела после болезни – впрочем, теперь это радовало ее. Потускневшая красота очень редко радует женщину… но она была как раз в таком положении, когда это было хорошо. Рамсес, однако, не вспоминал о ней и не посылал и так. Но когда она уже перестала ждать чего-нибудь, в ее комнату вдруг вошли двое слуг, которые несли нарядный сундучок. Меритамон изумленно спросила, что это такое. Рослые мужчины почтительно поклонились и сказали, что это вещи из ее дома, а сверх того – подарки от его величества. Меритамон испуганно от неожиданности попросила передать ее благодарность повелителю; и только потом осмыслила, что это значит. Она нравится фараону – в самом деле: Рамсес способен испытывать привязанность к женщинам, несмотря на то, что у него их сотни. Значит, остальные бывают заброшены и скучают в одиночестве, хмыкнула Меритамон. Вот почва, на которой легко может взойти любой заговор. Она ценна для фараона – в самом деле: если он позаботился отдать распоряжения насчет ее вещей, да еще и наградил ее. Хотя ни разу еще не призывал ее на свое ложе. Должно быть, у него никогда не было наложниц из дочерей высших жрецов Амона, подумала Меритамон, смеясь помимо воли. Его величество хочет удержать благосклонность Амона, несмотря на то, что так говорит о его слугах и так поступает с семьями этих слуг!.. Она открыла сундучок – и, уставившись внутрь, вдруг поняла, что не может отличить собственных вещей от подаренных. Его величество сделал ее обязанной себе, а она даже не может понять, насколько. Но почему вещи из ее собственного дома доставили именно сейчас? Живой бог показал ей, как легко может распоряжаться жизнями и имуществом своих слуг. О, Рамсес был умен. Меритамон не догадывалась об еще одной причине, по которой ей прислали вещи. Фараон покидал Уасет. Она была права, заключив, что здесь живет только часть женщин владыки – наименее любимые; были и такие, однако, кого Рамсес привез с собою из своего города. Наиболее любимые – не считая цариц, чьим священным правом и обязанностью было всюду сопровождать своего супруга. Он брал с собой также и самых дорогих детей, таких, как царевна Та-Рамсес. Но из наложниц этой чести удостоились немногие. Одной из таких избранных оказалась Меритамон, которую его величество готовился забрать в Пер-Рамсес, из царства жрецов Амона – в свой главный дом и главный гарем. Ей торжественно сообщил об этом вестник. Меритамон держалась только до его ухода – потом она заплакала слезами ослабевшей от болезни женщины, беззвучно и несильно. Будь у нее силы, она бы завыла на весь гарем. Ее с корнями отрывали от родной земли и родного храма. Вне сомнений, фараон сделал это, руководствуясь не столько страстью, сколько расчетом. Ее везли на одном из нескольких кораблей, на которых отплывала царская семья. Сам фараон, его царицы и дети находились на первом; на втором, следовавшем на небольшом расстоянии за великолепной царской баркой, плыли любимые наложницы, среди которых были и родственницы Рамсеса. Меритамон должно было быть очень лестно находиться в таком обществе. Но она не чувствовала ничего, кроме тоски и ужаса перед безжалостною властью фараона; она видела среди своих товарок Идут, но даже эта опасность оставила ее почти равнодушной. Меритамон навсегда покидала все, что любила. Она смотрела на проплывающие мимо коричнево-зеленые берега, наполненные кричащими, исполненными восторга людьми, по большей части простолюдинами – знать нечасто проявляла такую непосредственную радость. Горожане кидали в воду венки, некоторые срывали с себя свои бедные бусы и серьги, стараясь бросить их как можно ближе к суднам, которые везли бога Черной Земли, ее оплот. – Плывет его величество – радость и здоровье! – услышала Меритамон возглас какой-то женщины, выделившийся из общего гама. – Смотри на него, дочка, хорошенько: мы потом год не будем знать болезней! Меритамон улыбнулась и подумала, что только верховная знать имеет представление о том, как обстоят дела в доме фараона - он не счастливее других домов и так же, как и вся страна, подвержен болезням. Как хорошо быть такой невинной простой женщиной и думать, что благополучие бога непоколебимо. Она рассеянно скользнула взглядом по толпе и вдруг услышала громкий всплеск: кто-то бросился в воду, чтобы подплыть поближе к царю. Меритамон подумала о Хепри и вскочила на ноги, охваченная сильнейшим страхом и радостью. Но это оказался не он. Там, где всплеснуло, показалась голова мужчины, облепленная распрямленными водой вьющимися черными волосами; встретившись взглядом с красавицей фараона, он помахал ей рукой. Меритамон улыбнулась этому простодушию, села и отвернулась. Хепри здесь не будет. Его уже не будет никогда. Она, сидя, лениво перевернулась на циновке, лицом к другим женщинам; и вздрогнула, поняв, что все это время на нее смотрела Идут. Меритамон подумала, что она тоже была больна – забытая наложница похудела, пропала пухлость щек и округлость ног и плечей, делавшая ее хорошенькой; теперь это была заурядная обозленная худая женщина. Не спасали даже ожерелья, серьги и браслеты, которыми Идут была увешана, и парик с золотой сеткой, низко съехавший на лоб. - Я тебя уничтожу, - прошипела наложница. – Ты навлекла чуму на этот дом, из-за тебя умерло двое детей и едва не умерла царевна! Меритамон беспомощно откинулась на борт. Неужели?.. Она вскочила, пытаясь разглядеть на царском судне Та-Рамсес, но никого не увидела. - Кого ты там все высматриваешь? – злобно спросила Идут. Ее никто не останавливал, и Меритамон вдруг подумала, что недооценила вес этой женщины. А может, она высказывала вслух то, что думали о ней другие наложницы; Меритамон оглядела своих товарок и увидела неприязненные и настороженные лица. Конечно, Идут уже успела распространить по гарему сплетни о том, она кто такая и как опозорена ее семья. - Ты права, Идут, я несу проклятие, - с усмешкой сказала Меритамон, глядя в бледное злобное лицо. – Не приближайся ко мне, а не то умрешь. Ей было уже все равно, что с ней случится от этих слов; она даже почти не обрадовалась, видя, что лицо наложницы стало еще бледнее. Идут что-то быстро зашептала своей соседке, и сразу несколько женщин отодвинулись от Меритамон, хватаясь друг за друга. И вот тут молодая женщина пожалела о своей опрометчивости. Ее сейчас не просто невзлюбили – ее возненавидели. "О, да разве это имеет значение?.." В гареме фараона она все равно умрет… Меритамон взглянула на стражника, стоявшего на корме, потом перевела взгляд на второго, как раз напротив нее. Они не подавали виду, что слышат перепалку, но, несомненно, слышали. Молодая женщина улыбнулась и закрыла глаза. Когда они прибыли в Пер-Рамсес, наложницам пришлось некоторое время оставаться на палубе и ждать, пока фараон не воссядет в открытые носилки, а следом за ним в таких же носилках не отбудут его жены и дети. Меритамон так и не нашла среди этих детей Та-Рамсес. А вдруг девушка умерла?.. Потом наложницам было приказано сойти, и они спустились на беломраморный причал и некоторое время стояли, сбившись кучей, как рабыни на торгу, в окружении стражников фараона. Ну а затем им подали несколько крытых носилок. Их было меньше, чем женщин, и Меритамон в испуге подумала, что ей, наверное, придется пешком идти в обществе Идут – конечно, эти носилки не для нее! Но потом ее, совершенно неожиданно, тронули за плечо и приказали садиться. Меритамон, все еще не веря этому, забралась в носилки и подумала, что, должно быть, с ней поедет еще какая-нибудь женщина; но ее подняли и понесли, одну, первую. Молодая женщина знала, что в этот миг не только Идут желала ей смерти. Но когда ее доставили во дворец, Меритамон ожидало радостное потрясение. Едва только она вышла из носилок, к ней подошла улыбающаяся царевна Та-Рамсес, живая и здоровая. - Так ты не была больна! – воскликнула Меритамон, забыв обо всех, кто мог слышать этот разговор. - Нет, - сказала девушка, и перестала улыбаться. – А кто сказал тебе такое? - Идут, - ответила Меритамон, и вдруг почувствовала страх перед этой женщиной. - Идут!.. – с отвращением воскликнула Та-Рамсес. - Не слушай ничего, что она говорит, - гневно посоветовала дочь фараона. – Она полна злобы и скажет что угодно, чтобы тебе стало хуже. "Я понимаю ее", - подумала Меритамон. - Госпожа, ты не говорила еще со своим отцом? – прошептала она, опасливо оглядывая женщин и слуг, суетящихся вокруг. Если окажется, что Тамит уже схвачена, это будет означать, что кончено все. - Нет, Меритамон, - так же шепотом сказала царевна. – Его величество был очень занят и не мог меня принять. Особенно в эти дни, когда распространилась лихорадка. - Ты не винишь меня в этом? – прошептала молодая женщина, сама чувствуя не вину, а радость, легкость. Тамит жива! Значит, и она может жить и надеяться! - Нет, не виню. Разве ты этого хотела? – ответила Та-Рамсес. – Такое поветрие приходило в наш дом и раньше. Девушка улыбнулась и пожала ей руку, а Меритамон поклонилась, воздев ладони, как кланялись царственным особам. А когда царевна отошла и Меритамон в сопровождении слуг, которые несли ее вещи, направилась в свою новую комнату, ее посетила мысль, потрясшая ее еще более, чем встреча со здоровой царевной. Во время болезни она потеряла счет дням, и только сейчас осознала, что ее месячные истечения слишком задержались.