Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Меритамон хорошо переносила беременность – скоро ее состояние стало совершенно очевидным для нее, но не из-за болезненных проявлений. Однако, кроме нее, никто не знал о том, что с нею происходит; не знал и Рамсес, призывавший ее на свое ложе почти каждую ночь. Это было менее тягостно, чем Меритамон думала – царь умел обращаться с женщинами; и она искренне улыбалась ему, искренне вздыхала и стонала в его объятиях, и охотно смеялась его грубоватым шуткам и отвечала на расспросы о своей прежней жизни. Она чувствовала себя двумя женщинами сразу. Одна была любимой женщиной фараона, гордо сидевшей у его ног во время празднеств, снисходительно принимавшей преклонение придворных и с удовольствием участвовавшей во всех предприятиях при дворе. Другая была несчастной сестрой, обездоленной дочерью и матерью и разлученной с милым возлюбленной. Эту вторую женщину Меритамон заставляла молчать. У нее не было другого выхода. Даже юная царевна Та-Рамсес, наиболее расположенная к ней при дворе, никогда не поняла бы ее. Единственный, кто мог бы понять ее, был тот, кого Меритамон никогда больше не увидит. Она, однако, воспользовалась тем, что никто не знал о ее беременности, и выговорила себе пятидневный отдых от царской постели. Это даже необходимо было сделать, чтобы Рамсес ничего не понял и не переменил своего отношения к ней. Меритамон не подумала, что скоро ей придется открыть свое состояние – и тогда ее ложь может обернуться против нее… Она уразумела, что напрасно слукавила, только тогда, когда впервые за неделю после того, как пришла к царю, встретила ночь в собственной постели. Меритамон лежала без сна и думала, что фараон может охладеть к ней. Что она будет делать тогда? Что будет с ее братом? Аменемхет выздоравливал, но если Рамсес разгневается, он может переменить свое решение насчет него, и тогда ее брат умрет. Она не хотела этого, хотя брат стал редкостным негодяем. Меритамон не ожидала, что ее позовут к его величеству в один из этих пяти дней, но, к ее изумлению, это произошло. За нею явился вестник, сказавший, что его величество желает видеть ее на обеде, который устраивает в честь окончания строительства одного из собственных храмов… Она не посмела ничего спросить и только выговорила себе время, чтобы совершить омовение и переодеться должным образом. К царю – сейчас? Но ведь она сейчас не может… и она сейчас нечиста; разве Рамсес не понял того, что она сказала? Меритамон явилась на пир раньше царя, как это было в обычае у придворных. Она заметила, что Идут среди приглашенных по-прежнему нет. При ее появлении тут же встали несколько молодых господ, которые поклонились ей; Меритамон ответила кивком и сама низко поклонилась главной царице и царевне Та-Рамсес, которых заметила в зале. Девушка приветливо улыбнулась ей, а царица чуть склонила голову. Меритамон опустилась на подушку, рассеянно глядя, как ей ловко наливают вино и подают закуски. Она чувствовала себя хорошо, только была возбуждена так, что ей стало жарко. Что будет на этом празднестве? Чего захочет от нее Рамсес? Тут раздались шаги вестника и его громкий голос, выкрикивавший титулы фараона. Все присутствующие простерлись ниц, кто где стоял или сидел. Выпрямившись, Меритамон увидела, что царь прошел к тронному возвышению, где воссел рядом с царицей; у нее вдруг выступили на глазах слезы обиды, хотя она знала, что иначе быть не может. Но зачем тогда ее позвали?.. Рамсес, казалось, вовсе не обращал на нее внимания. Побеседовав с царицей, он громко призвал присутствующих к молчанию, после чего принялся, гордо улыбаясь, восхвалять себя и восхищаться новым храмом в свою честь. Он говорил так, точно над этой постройкой не трудились ни строители, ни зодчие, а он воздвиг ее единственно своею божественной волей… Потом Рамсес сказал, что храм будет освящен сегодня после празднества, и широким жестом показал на сидевших в зале жрецов. Меритамон только после этих слов обратила на них внимание… и вдруг обмерла от изумления. Она заметила среди этих жрецов своего бывшего свекра. Конечно, ведь это очень важный человек. Она все время забывала о его значимости, потому что держался второй хему нечер всегда очень просто. Меритамон смотрела и смотрела на него с мольбой, забыв о фараоне, радуясь этому родному лицу. Только бы старый жрец понял ее и утешил!.. Второй пророк Амона казался занятым беседой, но некоторое время спустя что-то заставило его повернуть голову к бывшей невестке. Может, он почувствовал ее немой призыв. Меритамон больше всего боялась, что на его лице появится осуждение или отвращение… что он знает о ней?.. Старик коротко и сдержанно поклонился ей. На его лице была разве что печаль, но никак не осуждение. Но Меритамон поняла, что сам он с нею не заговорит. Тогда молодая женщина поднялась и пробралась к жрецу между пирующих; ей все давали дорогу, и все смотрели с восхищением. Но ей были безразличны суждения придворных. Все, что она хотела услышать, было осуждение или одобрение этого человека высочайшей добродетели. - Божественный отец, - негромко сказала Меритамон, опускаясь рядом с ним и кланяясь почти так же низко, как кланялась фараону. Она ощутила прикосновение его руки к голове. Другие жрецы затихли и внимательно смотрели на нее – впрочем, она не заметила, чтобы они ее осуждали. - Как тебе живется, госпожа? – спросил второй хему нечер. – Счастлива ли ты? Она должна была, наверное, сказать, что счастлива – в объятиях владыки и бога Та Кемет. Или не должна? Ведь она была замужем за Менкауптахом? Но глядя на морщинистое лицо этого дорогого ей человека, Меритамон почему-то думала, что он примет любой ответ… - Божественный отец, могу ли я поговорить с тобой? – сказала она вместо всего того, что намеревалась. – Ведь нас, конечно, не осудят за это? - Нет, я думаю, - ответил жрец. Он огляделся. Все, кто сидел поблизости, внимали их разговору; но что плохого можно было усмотреть в беседе Меритамон со старым пророком Амона? - Пойдем, госпожа, - просто сказал второй раб бога и встал, тронув Меритамон за локоть. Она изумленно встала. Неужели они могут выйти… беспрепятственно? Жрец и женщина фараона направились к выходу из зала. Меритамон не знала, сколько взглядов устремлено им вслед; но ей вдруг стало очень холодно и неуютно. Она чувствовала, что эта выходка ей даром не пройдет. Они остановились в пустом коридоре, где поблизости никого не было слышно и видно. Второй раб бога повернулся к ней, сложив руки на животе, и посмотрел очень внимательно и участливо, с готовностью помочь. - Что тебя беспокоит, Меритамон? Она вздохнула и вдруг, сама этого не ожидая, прижалась к груди старика и заплакала. Пророк Амона обнял ее, поглаживая по плечу, прикрытому воздушным рукавом. - Я несчастна, - прошептала она. – Очень несчастна. Ты знаешь, отец, что Аменемхета вызволили из тюрьмы и он живет во дворце? Рука, лежавшая на ее плече, замерла и отяжелела. - Да, знаю. Жрец сказал это так сухо, что Меритамон отстранилась. - Я не могу простить ему того, что он сделал. Никто из нас не вправе, - сказал пророк Амона. – Как бы он ни сожалел о своем преступлении. Разумеется, "они" не вправе простить убийцу великого ясновидца! Меритамон тем более никогда этого не простит! Но Аменемхет даже не думал сожалеть!.. - Он не кается! – шепотом воскликнула молодая женщина. – Он упорствует во зле, он называет меня… шлюхой!.. Старик молчал. - Что ты думаешь об этом? – почти потребовала Меритамон ответа. - Это очень печально, - сказал жрец. - Но ты не думаешь обо мне плохо? – прошептала она, доискиваясь прощения в его глазах. Он покачал головой. - Я никогда не осуждал тебя, госпожа. Мы все должны повиноваться воле фараона… Менкауптах горюет, но он смирится с этим. Успокойся. Меритамон опустила глаза, потом подняла, и в них была решимость. - Я беременна, божественный отец, - сказала она. Старик вздернул брови и вскинул руки от неожиданности. Разговаривать с женщиной, которая носит божественное дитя! Ему еще не приходилось этого делать! - Прими мои поздравления, госпожа, - сказал он. – Это радость – появление царственного сына или дочери. Меритамон пристально смотрела ему в глаза, так что жрец снова помрачнел. - Ты совершила преступление? Меритамон поняла, о чем он думает, и засмеялась против воли. Она никак не могла бы "совершить преступление" здесь – единственный, кого она желала, был так далеко от нее, словно жил на другом конце мира. - Это ребенок Менкауптаха, отец, - сказала она. – Я не знаю, как с этим быть. Я не могу совершить настоящее преступление – выдать его за царское дитя, - прошептала она так тихо, что жрецу пришлось неотрывно следить за движением ее губ, чтобы понять. Меритамон сейчас бесстыдно лгала; но она чувствовала, что иначе поступить не может. Она хваталась за последнюю надежду, за союз жрецов Амона. Неужели этот человек ничего не предпримет, чтобы ей помочь? - Это очень серьезно, - наконец сказал старик, когда смог собраться с мыслями. – Ты уверена в своих словах? Она кивнула. - Я чувствовала себя беременной еще до того, как фараон призвал меня, - прошептала Меритамон. – Но его величество не поверит мне, если я об этом скажу… Она вдруг запаниковала. Ложь, которую она изобрела для фараона, заставит его думать, что Меритамон изменила ему, будучи в гареме!.. Но тут их разговор прервали. Из зала вышел слуга – из тех, кого раньше Меритамон приняла бы за придворных. Нарядный мужчина низко поклонился обоим господам. - Госпожа царская наложница, его величество приказывает тебе вернуться в зал, - сказал он. Слуга с некоторым разочарованием оглядел ее старого почтенного собеседника. Здесь не пахло изменой! Меритамон улыбнулась, хотя все еще была бледна. - Разумеется. Мы возвращаемся, - сказала она. – Идем, божественный отец. Они должны войти вместе, и это ни у кого не должно вызвать подозрений. Здесь знают, из какой семьи Меритамон происходит и с кем состояла в родстве… - Помоги мне, - шепнула она жрецу до того, как они вошли в зал. - Я попытаюсь, - прошептал он в ответ. Ступив в зал, они услышали тишину. Меритамон казалось, что разговоры смолкли именно в тот миг, когда они вошли; она чувствовала на себе все взгляды, и острее всего – взгляд фараона. Рамсес был в гневе. Меритамон не могла понять, на что – неужели на то, что она вышла поговорить с человеком, который был ей вместо отца? Она низко поклонилась царю, и в той же страшной тишине села на место. Несколько мгновений фараон смотрел на нее, потом хлопнул в ладоши и обвел рукой присутствующих, точно пригибая их этим жестом к земле; это был знак всем отвернуться от его женщины и продолжать свои занятия. Разговоры и смех возобновились так резко, точно это была работа. Это и есть работа придворных, подумала Меритамон. Что же она наделала?.. Молодая женщина больше не смела даже взглянуть на старого жреца; должно быть, он на нее – тоже. Рамсес не обращал на нее внимания до самого конца пира; потом она, не зная, как поступить, в одиночестве вернулась в свою келью. На церемонию освящения храма ее не позвали. Царь разгневался, думала Меритамон, так разгневался, что накажет ее… Ее никто не спрашивал весь последующий день, и Меритамон чуть не сошла с ума от страха. Она была уверена, что навсегда лишилась милости фараона. А может, он решил бросить ее в тюрьму, как ее брата, заподозрив в измене? Но вечером ее позвали ужинать к Рамсесу. За столом, кроме нее, сидела еще и ее подруга-царевна. Рамсес улыбался Меритамон и не казался сердитым. Она ждала объяснений, порицания, чего-нибудь - но он только знаком приказал наложнице присоединиться к трапезе. - Тебе не следует больше так делать, госпожа Меритамон, - сказал он, когда она уже перестала ждать его слов. – Никто не смеет покидать зал без разрешения моего величества. Я недоволен и удивлен поведением второго пророка Амона, который потакал тебе в этом. - Он как отец мне, повелитель, - сказала Меритамон. – Прошу простить меня, что нарушила волю твоего величества. Она низко склонилась, не вставая с места. - Я не сержусь на то, что вы говорили. Я рассержен другим, - сказал Рамсес. – Помни о том, что запрещено в моем доме. Она кивнула. Подняв глаза, Меритамон увидела, что фараон и его дочь с улыбкой смотрят друг другу в глаза; кажется, они придвинулись друг к другу еще теснее, чем вначале. Меритамон вдруг забеспокоила эта близость; ей вспомнились слова Та-Рамсес, что фараон может на ней жениться. Неужели это правда?.. Но она не смела больше ничего говорить. После ужина ее отпустили, и эту ночь она опять провела одна. Меритамон вдруг поняла причину, по которой ее не взяли в храм – фараон думал, что у нее наступили дни, когда женщина нечиста. Только и всего. Он и не думал лишать ее своей милости и не остыл к ней.