Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Меритамон под охраной проводили в ее комнату – дворец казался таким же пустынным, как ее собственный дом. И чем-то напоминал его… в доме фараона уже угнездились приятные ей воспоминания; Меритамон пыталась сосредоточиться на них, чтобы не сойти с ума. Она устало приняла заботы рабынь в купальне гарема, а потом устало растянулась на своей кровати. То вытянулась на тюфячке у другой стены. Обе слишком устали, чтобы думать даже о фараоне. У Меритамон даже не получилось вспомнить, что она наложница его величества и он может когда угодно потребовать ее к себе – иначе она точно сошла бы с ума. Однако этой ночью ее никто не потревожил. Утром Меритамон проснулась и смогла уже спокойнее оценить свое положение; она подозвала к себе служанку и попыталась вместе с ней понять, что изменилось во дворце в ее отсутствие. Она не могла говорить об этом с женщинами в гареме – ее, последнюю любимицу Рамсеса, дочь верховного жреца Амона, никто здесь не любил. Особенно после того, как она пригрозила наложницам тяготеющим над ее семьей проклятием. Что ж, она не солгала… - Как ты думаешь, То, что здесь происходит? – шептала Меритамон, лежа на животе и свесившись с кровати, так что ее лицо было вровень с лицом сидящей на полу служанки. То подумала. - Его величеству могли не доложить о твоем возвращении, госпожа, - сказала она, сложив руки на груди. – А может быть, у него дела и ему некогда послать за тобой. Меритамон глубоко вздохнула. - А он не мог забыть меня, пока меня не было? - Мог, - сказала То. Они некоторое время молчали, глядя друг другу в глаза. Меритамон понятия не имела, как скоро Рамсесу надоедают женщины. Может быть, пока она отсутствовала, она уже успела превратиться для фараона в безразличное его величеству украшение его комнат? "Я бы хотела поговорить с Та-Рамсес", - подумала она. Это царевна наконец сказала отцу о Тамит, вдруг сообразила Меритамон, вспомнив о девушке. Значит, у Рамсеса нашлось время для дочери. Что изменилось во дворце, пока не было Меритамон? Она сможет узнать об этом только от царевны, если не от слуг. Но как ей встретиться с дочерью фараона, если та сама не захочет к ней прийти? Ведь Меритамон пленница гарема, ей нельзя попасть в комнаты царственных особ… Написать письмо? А откуда ей знать, в чьи руки это письмо попадет – и разве можно выдавать себя, высказывая просьбу о папирусе и чернилах? Ведь все знают, что Меритамон некому писать. Ее родители мертвы, брат сослан, и остаются только те родственники, с которыми ей никак нельзя иметь дело – родные бывшего мужа. Если женщины увидят, что она кому-то написала, это возбудит множество подозрений; особенно, конечно, постарается Идут. Но разве это преступление – написать подруге, пусть даже царской крови? Однако Меритамон отказалась от своего намерения и решила пока положиться на судьбу. Она уже слишком много действовала, чтобы удача и дальше не отворачивалась от нее. Ей лучше пока затихнуть. Ей нужно отдохнуть… Пусть ей дадут отдохнуть, ведь она и так в тягости… После путешествия ее снова одолела легкая лихорадка, но не такая страшная, как в первый раз. Меритамон теперь просто хотелось побыть в покое; и она, как уже привыкла, села во дворе в стороне от других женщин, наблюдая за ними. Она до сих пор не чувствовала себя частью гарема, принадлежностью фараона. И ни за что не хотела почувствовать. Никто не обращал на нее внимания – вернее, открыто; на Меритамон упало несколько взглядов, женщины пошептались, потом снова вернулись к своим делам: к своим вышиваниям, кушаньям, сплетням и детям. Меритамон была слишком… необычным приобретением фараона, и притом слишком опасным, чтобы обсуждать ее свободно. Вот в своих комнатках женщины наговорятся всласть. Меритамон увидела, как одна из наложниц – очевидно, давно отвергнутых – подхватила подмышки свою голенькую дочь; и подумала, что сама уже почти месяц не видела собственного сына. Она не позволяла этой мысли задержаться в сознании надолго, это было слишком больно… Меритамон помнила, как радовалась, когда ей сказали, что Анх-Осирис пережил принесенную ею лихорадку; но увидеть его ей не разрешили. Вдруг Меритамон подумалось, что Рамсес решил воспитать его отдельно от нее, дочери великого ясновидца, чтобы Анх-Осирис не усвоил ничего из того, чему жрецы Амона учат своих детей… Теперь она уже ничего не сможет с этим поделать. Меритамон хотела уже вернуться к себе и встала, морщась от боли в затекших ногах, как вдруг увидела бегущего в ее сторону вестника. - Наложница Меритамон? Хорошо, что я застал тебя, - сказал он, слегка задыхаясь, и Меритамон вдруг с обидой подумала, что ее не назвали госпожой. - Что? Меня зовет фараон? – спросила она. Вдруг ужас от этой мысли провалился ей в желудок, и в животе стало холодно. Как она сейчас будет смотреть в глаза фараону?.. - Нет, госпожа, тебя зовет царица Та-Рамсес, - ответил вестник, поклонившись. Меритамон вздохнула с облегчением и удовлетворением. - Хорошо, веди меня, - сказала она. Меритамон последовала за мужчиной заросшей травой тропинкой, которая вела из двора гарема, и только спустя несколько мгновений поняла, что он сказал. Царица Та-Рамсес. Царица. Какой ужас, подумала Меритамон, вот судьба, которой не изменить… Бедная девушка! Ложиться с собственным старым отцом, пусть даже он живой бог!.. Даже мысли о собственной участи на какое-то время выветрились у нее из головы. Она и ее провожатый долго шагали по роскошным коридорам, уже давно не вызывавшим у Меритамон ни интереса, ни восхищения. Меритамон до сих пор не знала, где расположены комнаты царских жен и детей; впрочем, ей едва ли пригодилось бы это знание. Все равно наложницам никуда не пройти без стражи и из-за стражи. Вестник остановился у двери в какую-то комнату и отступил в сторону, поклонившись Меритамон и одновременно показав рукой в сторону этой двери. Нужно войти, поняла молодая женщина, тут царевна… Она собралась с духом и вошла. Меритамон коротко поклонилась, воздев руки и опустив глаза. Так кланялись родственникам его величества. Только потом она сообразила, что, должно быть, ей следовало пасть ниц – ведь Та-Рамсес стала царицей. Но девушка, быстро вставшая с подушек ей навстречу, этого не требовала. Та-Рамсес, забыв о всякой важности, с улыбкой подбежала к ней и схватила за руки. Сжимая их, воскликнула: - Наконец-то ты вернулась! Мой единственный друг среди женщин дома! - Вот как? – виновато улыбаясь, спросила Меритамон. Она не могла смотреть в глаза этому простодушному существу. - Садись, госпожа, - сказала юная царица, увлекая ее на подушки. Она казалась совершенно счастливой. Может быть, ей нравится жить так, как она живет?.. Меритамон окинула взглядом комнату, в которой, кроме них двоих, никого не было: никакой избыточной роскоши, только необходимая дань высокому положению царственной хозяйки. Мебель почти такая же простая, как та, которую делали в древности; столик с красивой лампой, несколько кресел, подушки и циновки… узкая кровать... На столике под лампой было сложено вышивание. Не знай Меритамон, к кому ее привели, она подумала бы, что здесь живет скромная девица из семьи среднего достатка. - Ты стала царицей, госпожа Та-Рамсес? – осторожно спросила Меритамон, наконец найдя в себе смелость посмотреть в эти близко посаженные глаза… глаза фараона. Какое безумие. Она никогда этого не поймет; наверное, для того, чтобы понимать смысл таких браков, нужно родиться и вырасти в царской семье… - Да, - гордо и спокойно подтвердила Та-Рамсес и немного покраснела. – Я стала женой его величества. Она опустила глаза, и радость, которой Та-Рамсес сияла с их встречи, погасла. Царица вновь превратилась в то серьезное, исполненное достоинства и сознания долга существо, каким была тогда, когда они познакомились. Меритамон понимающе покивала, глядя на ее побледневшее личико и опущенные веки. Она надеялась хотя бы, что тяготы такого замужества скрашивает всеобщее преклонение, которым Та-Рамсес должна теперь пользоваться. - Когда это случилось? Его величество мне не говорил… - осторожно сказала Меритамон, и Та-Рамсес быстро подняла глаза. - Его величество и мне не говорил, - опять немного покраснев, сказала царица. – До того дня, как нас поженили. Хотя я давно думала об этом. Ей действительно было не более четырнадцати лет; Меритамон не сомневалась в этом, хотя никогда не спрашивала девушку о ее возрасте. - Приношу тебе поздравления, царица, - сказала она. – Я рада за тебя, моя госпожа... Та-Рамсес слегка улыбнулась, потом ее личико как-то болезненно передернулось. – Не будем сейчас говорить обо мне, - быстро сказала она. – Я хочу поговорить о тебе. Хорошо ли ты съездила домой? - Да, - сказала Меритамон, которой было мучительно неловко от близости с царственной подругой. – Я провела две ночи в своем доме, царица, а потом навестила своих родителей на Западе… Я скучала по дому, и очень рада, что мне дали дозволение побывать там. - Пока ты утоляла эту тоску, фараон говорил мне, что скучает по тебе, - заметила Та-Рамсес, взглянув на нее. – Я думаю, что он призовет тебя сегодня. "Пока меня не было, он призывал собственную дочь", - подумала Меритамон и передернулась, точно от холода. Это место, гарем фараона, казалось ей все более чуждым и отвратительным. - Я рада, что стала царицей – ведь теперь я могу призывать тебя к себе, - сказала Та-Рамсес после паузы, наполненной взаимной неловкостью. – Раньше мне приходилось навещать тебя в гареме. Теперь я наделена намного большей властью. Она произнесла это без гордыни – просто со спокойным удовлетворением. Должна же она хоть чем-то удовлетворяться, подумала Меритамон с жалостью. А потом у нее возникли какие-то смутные, странные и порочные мысли. Ее царственная подруга теперь наделена властью… Меритамон быстро взглянула на царицу и снова опустила глаза. Она никогда раньше даже вообразить не могла, что будет спокойно беседовать не просто с другой женщиной своего любовника… а с женщиной, которая является его дочерью! Конечно, она сызмальства знала, что двор фараона – особое место, где существуют особые порядки. Но Меритамон до сих пор не могла осознать, как можно жить в таком месте и не понимать его порочности. Наверное, с ней что-то не так. Или что-то не так с женщинами, принадлежащими дому его величества… - Что с тобой? – нарушил ее размышления голос Та-Рамсес. – Тебя что-то смущает? Меритамон взглянула на нее и усмехнулась тому, что раскраснелась, точно девушка. - Ничего, царица. Прошу простить меня. - Мне не за что тебя прощать – ты меня не обижала, - сказала Та-Рамсес. – Напротив, ты принесла мне отраду. Я сейчас свободна, - сказала царица. – Может быть, сыграем в какую-нибудь игру? Какие игры ты любишь? - Все, что тебе угодно, моя царица, - низко кланяясь, ответила Меритамон. Она надеялась своей почтительностью немного утешить эту девушку, которая попала в такое положение; но вдруг поняла, что не знает, нуждается ли Та-Рамсес в подобном утешении. Может быть, ей совсем не так неловко, как представляется Меритамон. И действительно, Та-Рамсес уже являла собою образец царственного достоинства и любезности, без признаков стыда или огорчения; все, что следовало скрыть от чужих глаз, было скрыто. Если было что скрывать. Они играли и разговаривали до самого вечера, а потом разделили трапезу. Та-Рамсес с сожалением отпустила свою подругу, обещав, что непременно призовет ее в скором времени снова. Меритамон вернулась к себе, полная изумления и впечатлений… до краев. Она не нашла бы другого сравнения. Словно из нее вылили все, что составляло ее прежнюю жизнь, и против воли наполнили по горлышко чем-то новым; Меритамон понимала, что меняется под воздействием этих сил, и противилась такому воздействию сколько могла. Она легла, надеясь уснуть и ненадолго забыться. Но забыться ей не дали – царица оказалась права. Его величество истосковался по своей наложнице и призвал ее на другую же ночь после возвращения.