Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

На собрании высших жрецов Амона председательствовал Тотмес – иначе быть не могло. Иначе не будет, пока он жив. Великий ясновидец обвел взглядом троих рабов бога и улыбнулся. Голосом Амона из них был только он один… даже Яхмес, наиболее близкий семье Неб-Амона, подчинится его воле и не посмеет восстать. - Божественные отцы, Амон не может этого допустить, - произнес верховный жрец. Третий и четвертый пророки молчали; третьему хему нечер судьба Меритамон была просто безразлична, четвертый был слишком болен, чтобы заботиться о чем-то, кроме своего состояния… а Яхмес смотрел на своего главу исподлобья, и в молчании этого всегда смиренного человека чувствовалась враждебность. - Господин Яхмес, - верховный жрец решил бить наверняка. – Ты поручился за отцовство этого ребенка – не так ли? Яхмес кивнул, сжав губы. - Да, великий ясновидец. - Ты также сказал, что неважно, чей это сын, - напомнил Тотмес. – Однако можем ли мы допустить, чтобы бог вмешивался в дела фараона… ради ребенка с грязной кровью? Яхмес вскочил, забыв о своем достоинстве. - О чем ты говоришь? – воскликнул он, и Тотмес, вскинув руку, призвал его замолчать и сесть. - Ты прекрасно понимаешь меня, Яхмес, как и вы, братья, - сказал верховный жрец, снова обводя взглядом безразличных жрецов – истинно болел сердцем за дело только второй хему нечер. - Мы не можем быть уверены, что спасаем дитя Менкауптаха, а не… того забытого богами юноши, - сказал великий ясновидец. - Если кто и забыл его, то только люди, а не боги, - горячо возразил Яхмес. – Почему ты так предубежден против Хепри? Не ты ли хвалил мне его подвиги? Тотмес кивнул, словно досадуя на то, что Хепри может иметь какие-то достоинства. - Да, я говорил тебе это, Яхмес, но теперешнее положение дел меняет все. Теперь понятно, почему он так защищал Меритамон. Он состоял с нею в связи, а разве это простительно жрецу? Он в упор посмотрел на покрасневшего старика. - Ты признаешь перед всеми нами, что готов и дальше защищать этого прелюбодея, порождение блудницы и грабителя могил? - Готов, - не колеблясь, ответил Яхмес. – Это лучший юноша из всех, кого я знаю. Тотмес усмехнулся. - Бог, в чьем доме ты находишься, может разгневаться на твои слова, мой друг, - сказал он. – Он может счесть, что ты недостоин своего высокого положения… или ты забыл, что у тебя есть жена и дети? - Нет, - ответил Яхмес. От напряжения у него задрожала нижняя челюсть и задергалась шея, но он не отступился от своих слов. Тотмес, впрочем, был не так готов осуществить свою угрозу на деле, как показал – он понимал, что жрецов столь высоких достоинств и столь уважаемых всеми, как Яхмес, немного. Он почувствовал еще большее уважение к второму пророку Амона за его стойкость, но не мог смириться… с тем, что его ненавистный враг, Тамит, так легко получит желаемое. Разве не этого она хотела – прибрать к рукам семью Неб-Амона, со всеми ее богатствами и преимуществами? И разве, в самом деле, можно допустить, чтобы ее потомство процветало… чтобы число жрецов Амона умножалось за счет таких людей, как этот Хепри? - Нет, Яхмес, я не могу с тобой согласиться, - сказал верховный жрец. – И, без сомнения, твое желание отвергнет бог… - Посмотрим, - негромко ответил Яхмес. Тотмес вздрогнул от такой дерзости. - Ты забыл, что я – уста Амона на земле? - Опасаюсь, что об этом забыл ты сам, - со скрываемым негодованием ответил Яхмес. – Ты уста Амона, но не сам Амон. С Неб-Амоном он никогда не осмелился бы говорить в таком тоне – но перед ним сидел не Неб-Амон. Тотмес знал, что никогда не будет в глазах знавших Неб-Амона людей равен своему предшественнику. - Речь идет о дочери великого ясновидца, - напомнил Тотмесу второй хему нечер – как нельзя кстати! – Разве можем мы допустить, чтобы фараон подвергал насилию дочь господина Неб-Амона, величайшего из жрецов Амона нашего времени? – спросил старик. "Теперь великий ясновидец я, а не он", - хотел Тотмес сказать, но не сказал. Только стиснул руку в кулак. У него были совсем не впечатляющие руки… он мечтал, но до сих пор не научился владеть своим телом так, как Неб-Амон, который одним движением брови или поворотом головы мог повергнуть в трепет любого, как бы высоко этот человек ни стоял... - Великий ясновидец погиб из-за матери этого мальчишки, - заметил Тотмес. - Это было до того, как Меритамон полюбила Хепри и забеременела от него, - негромко ответил второй раб бога. – И дети не в ответе за грехи своих родителей. Тотмес опустил глаза. - Это неразумно – вспомни, наконец, кому мы противостоим, - вырвалось у жреца. – Стоят ли одна эта женщина и ее ребенок такого риска? - А другая женщина и ее ребенок стоили твоей мести, - ответил Яхмес. Он нанес верховному жрецу удар в самое сердце. Поняв, что ему осмелились напомнить о дочери, Тотмес пригнулся к столу, побелев и вцепившись в его край. - Убирайтесь, - наконец выдохнул он. – Уходите! Все!.. Жрецы поднялись и, кланяясь и не смея нарушать молчание, удалились. Тотмес долго сидел, не отрывая взгляда от стола; потом поднял голову и взглянул на статую Амона у стены. Бог был сокрыт, как всегда. - И ты согласен с ним? – прошептал верховный жрец. Амон не ответил, и божественно-безмятежное выражение его лица, просвечивавшего золотом под кисейным покрывалом, могло означать что угодно. - Все равно, - прошептал Тотмес. – Все равно… Яхмес вышел первым и придержал дверь для старика Эйе, четвертого хему нечер. Тот уже с трудом ходил, у него болели все кости, а при попытке сделать любое телесное усилие начиналась резь в животе. - Как ты, господин Эйе? – осторожно спросил он. Достаточно было только посмотреть на него и ничего не спрашивать. Эйе пожал плечами и улыбнулся, как будто и не присутствовал только что на таком важном совещании. Яхмес не был уверен, что старик вообще слышал, что там решалось. - Я готов уходить на Запад, - ответил четвертый раб бога. Он снова улыбнулся и ушел, не попрощавшись с Яхмесом. Второй хему нечер некоторое время смотрел вслед Эйе, а потом покивал – не кому-то рядом, а своим собственным мыслям. Да, кажется, почтенному жрецу и в самом деле пора уходить. Из Опета Амона Яхмес направился не домой, хотя дома его ждали. Он направился к расположенному близ храма дому, куда уже давно не заходил ни один уважающий себя служитель Амона – кроме тех немногих, смелых или преступных, которые нашли в себе силы презреть предрассудки. Яхмес улыбнулся гранатовым деревцам на крыше. Хепри хорошо ухаживал за этим садиком. Сейчас был день отдыха, и Хепри находился дома; они не договаривались с Яхмесом о встрече, но юноша сам понимал… чувствовал, когда его следует ждать. Яхмес только тронул калитку, как Хепри уже выскочил навстречу – пылающий, трепещущий, как струна, с огромными глазами. Яхмес не мог обмануть эти глаза и отвел взгляд. - Ничего? – выдохнул молодой человек. Второй пророк Амона покачал головой. - Ты все время забываешь, что это дело решаем не мы, - заметил он. – Решает Амон. Хепри вдруг отвернулся, и его рука взлетела ко рту, точно он пытался подавить кашель или рвоту. Не будь это так возмутительно, Яхмес решил бы, что юноша скрыл смех. Хепри повернулся к своему покровителю и глубоко вздохнул. - Да, - сказал он. – Решает бог, конечно. Прости, отец. Яхмес пропустил извинение мимо ушей. - Сегодня я навещу твою мать, - сказал он, и всякая насмешливость покинула Хепри, сменившись робостью и благодарностью. Он опустился на колени. - Как жаль, что в моем доме ничего не запасено, - с волнением сказал молодой жрец Амона. – Но если бы я… - Не нужно, - прервал его Яхмес. – Твоя мать не объест моего дома. Лучше подумай, что бы ты хотел ей сказать. Хепри до сих пор не знал, как сможет говорить с этой женщиной. Он любил ее прежней любовью мальчика, у которого во всем мире ничего больше нет, кроме матери… но он не смог бы сказать с ней даже нескольких слов. После того, что Тамит сделала любимым им людям. - Я не знаю, божественный отец, - тихо сказал он. – Я… Яхмесу не нужны были объяснения. - Хорошо, - сказал он. - Передай, что я ее люблю, - попросил Хепри, очень тихо. Яхмес не ответил, но Хепри понял, что он услышал и выполнит его просьбу. Он смиренно пригласил своего благодетеля в дом, и второй пророк Амона не отказался. Его словно бы ничуть не смущало, что это дом человека, приговоренного им самим к смерти за мерзейшее преступление против Маат. Хепри предложил жрецу пива и ячменного хлеба – из храмовых запасов; Яхмес с улыбкой разделил со своим учеником эту трапезу. Он заметил, что молодой человек мускулист, но при этом худ… больше, чем следовало. Яхмес видел его ребра и ключицы. А может, он похудел за эти месяцы. - Хепри, сколько еды тебе отпускается из кладовых? – спросил он. – Тебя не ущемляют? Хепри не ответил – не позволила гордость, а может, стыд. - Я буду следить за этим сам, - обещал Яхмес. – К слову, Хепри… я давно говорил тебе, что ты достоин повышения, но до сих пор ничего не изменилось. - И не нужно, отец, - горячо встрепенулся Хепри, но Яхмес видел его лицо. - Довольно этой чрезмерной скромности, - сказал второй раб бога. – Ты сам знаешь в своем сердце, что достоин большего. Я похлопочу об этом. Хепри зарделся и улыбнулся. А Яхмес подумал, что старому Эйе действительно пора на покой… и подумал, что не знает никого из жрецов Опета, кто был бы более достоин этого сана, чем Хепри. Хепри молод – но Симут, его первый учитель и тоже четвертый пророк Амона, был ненамного старше двадцатилетнего Хепри, когда получил это посвящение… Яхмес представил себе, как воспротивится верховный жрец такому назначению. Он и сам бы препятствовал возвышению отродья преступников всеми силами, если бы не узнал Хепри лучше. Это будет самый усердный и добродетельный четвертый хему нечер из всех, кого видели на этой должности за последние несколько десятков лет… Он ласково простился с Хепри, и тот поцеловал ему руку, даже не подозревая, какие планы лелеет его учитель. Яхмес вышел за калитку и направился прочь – но снова не домой. *** Меритамон провела день, полный страха, который не могли рассеять ни неловкие утешения То, ни собственные попытки поразмыслить над своим положением и успокоиться. Чем больше она размышляла, тем страшнее ей делалось. Она понимала, что Идут это дело так не оставит… эта женщина доказала свою решимость убить свою соперницу, и нечего надеяться, что она вдруг раскается или передумает. Такие женщины, как Тамит, появляются не только среди бедноты, а и во дворцах… и во дворцах таких, наверное, даже больше. Но Идут не так умна, как Тамит. Она не скрывает свое лицо. Сумеет ли она оболгать своего врага так, чтобы фараон поверил?.. Меритамон не находила себе места – ее никто не спрашивал, ей ничего не говорили, и это пугало сильнее угроз. Под конец она села, чтобы закончить начатое два дня назад вышивание. Такие занятия милосердно спасали рассудок. А потом ее вызвал к себе фараон. Меритамон не сомневалась насчет того, какое обвинение ей предъявят, – в покушении на царевну. Она пыталась гадать, как карается такое преступление, но потом перестала… мысли приходили одна ужаснее другой. Меритамон видела, как своих преступников карают жрецы, и этого было достаточно. Страх, душивший ее первые мгновения после того, как вестник приказал ей идти к царю, растекся по всему телу, лишая его тепла, сковывая движения. Дорога казалась бесконечной. Вот наконец показались двери; в этот раз вестник не вошел вместе с наложницей, а остался за порогом – Меритамон подумала, что не только из почтения к уединению фараона: этот слуга радовался возможности спрятаться от царского гнева. Она вошла. Взглянула перед собой, не видя ничего, и простерлась ниц; услышала тихий голос, приказавший ей подняться. Обычно Рамсес так не говорил – даже будучи в благодушном настроении, фараон говорил в полный голос. Сейчас его величество понизил голос от гнева… Это был маленький приемный зал, похожий на тот, в котором Меритамон увидела его в первый раз. Рамсес сидел в таком же кресле-троне, и точно так же у его ног сидела Идут… одна. Зато за плечами царя стояли несколько его сановников, среди которых Меритамон не увидела Хорнахта. Начальник строительных работ попал в немилость? За что? Или это все… судьи, которые будут выносить ей приговор?.. - Сядь, у тебя такой вид, словно ты сейчас лишишься чувств, - так же тихо велел наложнице Рамсес. У нее подогнулись ноги, и женщина села, без удивления ощутив под собой подушку. Она могла сейчас думать только о своем властелине. - Зачем ты звал меня, Великий Хор? – прошептала Меритамон, сцепив руки на беззащитном животе. Рамсес смотрел на нее со своего трона холодно и безжалостно. - Мне кажется, что склонность к изменам у вас в крови, - сказал его величество. – У всех жрецов Амона, и в особенности у твоей семьи. Ты беременна? – спросил фараон, не давая ей опомниться. Меритамон приоткрыла рот. Кто? Кто ему сказал?.. - К-к… - начала она, и тут поймала взгляд Идут: женщина улыбалась ей, улыбкой, предназначенной ей одной. Меритамон почувствовала, будто у нее отнялась вся нижняя половина тела – если ей сейчас прикажут встать, она не сможет этого сделать… - Ты будешь это отрицать? – спросил Рамсес. Меритамон покачала головой. - Вот эта госпожа, - фараон показал на Идут, не поворачиваясь к ней, - утверждает, будто ты изменила престолу Хора. Что ты изменила мне! Это преступление, которое карается смертью!.. При этих словах он повысил голос до крика и встал, показавшись Меритамон не меньше одной из своих колоссальных статуй, которые во славу царя воздвигались по всей стране. Меритамон попыталась встать, и у нее ничего не получилось. - Повелитель, это неправда, - пробормотала она. – Эта женщина лжет, она не может доказать моей вины… - Эта женщина – царевна, моя дочь, - гневно пресек Рамсес ее слабые возражения. – Она принадлежит моему дому с рождения. А на тебе тень преступлений твоей семьи!.. - Почему Идут говорит, что я изменила тебе, Хор? – шепотом спросила Меритамон, пытаясь смотреть на царя. Но она не могла поднять глаз, чтобы встретиться с ним взглядом. - Потому что ты лгала его величеству насчет своего состояния, - без спроса подала голос со своего места ее наглая соперница. – Потому что ты носишь ребенка уже несколько месяцев. Зачем это скрывать, если ты невиновна? - Я уже вижу одну твою ложь, - сказал фараон, давя ее своим взглядом. – Ты говорила мне, что не беременна, всего месяц назад! Что это значит?.. - Отвечать! – крикнул он, видя, что наложница молчит. Меритамон подскочила на подушке, прикрывшись руками. - Это… Меритамон не смогла закончить. - Это правда, - помогла ей Идут, улыбаясь. – Видишь, повелитель, у нее от страха отнялся язык. - Да, это правда, - прошептала молодая женщина. Она почувствовала, как стражники, стоявшие по сторонам трона, двинулись к ней. Рамсес молчал, собирая силы для страшного приговора… Вот сейчас эти грубые руки схватят ее за плечи, и тогда… - Я не изменяла твоему величеству! – выкрикнула Меритамон, вскакивая на ноги. – Я беременна не от тебя, но я тебе не изменяла, Могучий Бык! Поверь мне! Она повалилась на колени, одновременно пытаясь отдернуться от надвинувшихся на нее стражников. - Прочь от нее! Что это значит? – крикнул Рамсес. – Ну?.. Стражники снова сделали движение к ней. - Это ребенок моего мужа! – выкрикнула Меритамон, заливаясь слезами, чувствуя, что, может быть, в эту минуту предает Менкауптаха в руки палачей. – Это ребенок Менкауптаха! Она повалилась с коленей назад, продолжая держать руки умоляюще сложенными перед грудью. Меритамон ничего не видела от слез, но вытянула шею, пытаясь разглядеть лицо царя. Она не видела его выражения, но Рамсес молчал. Наконец он спросил: - Почему ты отмалчивалась до сих пор? - Я боялась гнева твоего величества… Боялась, что ты не поверишь… - Я не сказал, что я тебе поверил, - прервал ее Рамсес, все тем же тихим угрожающим голосом, но теперь Меритамон слышала в нем сомнение. - Вот мой срок – ты сам видишь, - прошептала она, кладя руки на живот. – Я чувствовала себя беременной еще до того, как меня взяли в твой дом… - Я вижу твой живот, но ребенок в нем не говорит мне, когда и кем он был зачат, - сказал Рамсес, и Меритамон впервые услышала его попытку пошутить. Хотя царь был еще слишком разгневан, чтобы шутка удалась. Меритамон молчала, потупив взгляд. Тишину в зале не смела нарушить даже Идут. - Хорошо, - наконец сказал фараон. – Я милостив… и я не стану выносить тебе и этому ребенку скорого приговора. Ты можешь возвращаться в свою комнату. - Как, ты оставил ей эту комнату? – вдруг взвизгнула Идут, вскакивая с места. – Ты оставил ее в гареме, на моем мес… Тут царевна поняла, как недостойно себя ведет, и покраснела, злобно глядя на Меритамон. - Да, я оставляю госпоже Меритамон эту комнату, - сказал Рамсес, даже не повернувшись к своей дочери и наложнице. – Ее вина еще не доказана. До этого времени она считается невиновной. Он взмахнул рукой, и Меритамон поняла, что это знак ей удалиться; она пала ниц перед фараоном и попятилась к выходу. Она должна была чувствовать возмущение царским произволом, но чувствовала только огромную благодарность… она теперь понимала, что другой царь на месте Рамсеса казнил бы ее не задумываясь, только заподозрив в подобной измене. У самой двери до ее слуха донеслось замечание фараона, сказанное одному из оставшихся в комнате людей: - Я посмотрю на этого Менкауптаха, как давно хотел.