Цветок моего сердца. Древний Египет, эпоха Рамсеса II

Меритамон услышала достаточно, чтобы страх охватил ее с еще большей силой, чем тогда, когда ее потребовал к себе фараон. Рамсес хочет увидеть Менкауптаха. Это значит… скорее всего, это значит, что пришла смерть им всем. Если Менкауптах не смог выдержать допроса благосклонных к нему жрецов-отцов, то разве выстоит он перед фараоном? Ее бедный муж глуп и труслив. Этого не может перевесить никакая его доброта и заботливость. А теперь он еще и обижен – и, как обиженное дитя, думает, что причиненное ему горе важнее всего на свете. Он или не захочет, или не сможет солгать его величеству… Меритамон вернулась к себе и заплакала снова – в последние дни она слишком много плакала, но иначе ее рассудок просто не выдержал бы. Меритамон радовалась, что единственная свидетельница ее слез никогда не упрекнет ее за них и не воспользуется ими против нее. - Госпожа, может быть, тебе поговорить с царицей? – предложила То, когда Меритамон немного успокоилась – просто потому, что кончились силы тревожиться. - С царицей? – изумилась Меритамон. – Кто пустит меня к ней? И о чем мне с ней говорить? "О том, что я люблю не фараона, а смертного – сына преступницы, на которую я наговорила Та-Рамсес?" - Попроси ее подтвердить твое добронравие, - сказала То – лицо у нее было испуганное, но голос решительный. Меритамон вскинула брови. - Каким образом?.. - А как Идут тебя оклеветала? – спросила в ответ То. – Ведь она тоже не могла видеть, что ты… изменяешь его величеству, - шепотом закончила она. – Царь поверил ей только потому, что она его дочь… Меритамон поразила проницательность служанки. - Я поняла тебя, - сказала она. – Но как я увижусь с царицей? Мне нельзя покидать гарем. - Я пойду к ней и попрошу свидания для тебя, - сказала То. Не предложила, а заявила. И раньше, чем госпожа успела остановить ее, покинула комнату – старая женщина в простом платье, с бронзовым обручем на некрасивой шее. Кто пустит ее к царице? - Спасибо тебе, То, - прошептала Меритамон. Она не знала, хватило бы у нее храбрости отправиться к царице самой – особенно теперь, когда ее стережет Идут. Та может сделать совершенно иное заключение, увидев, что Меритамон куда-то идет одна. "Идут вполне может искренне верить в мою измену, - подумала Меритамон, - может, потому она и убедила фараона…" То не было так долго, что Меритамон испугалась за нее. Вдруг ее служанку взяли под стражу? Вдруг царица разгневалась на нее и наказала… или То по глупости призналась в том, в чем не следовало? То казалась разумной женщиной – но это не означало, что она не может сделать глупость. Служанка вернулась, когда Меритамон уже легла спать. Госпожа тут же села, вглядываясь в ее некрасивое лицо, ставшее почти таким же дорогим, как лицо матери. - Что? - Царица навестит тебя завтра, - прошептала служанка. - Что ты ей сказала? – шепотом воскликнула Меритамон, рывком подтянув к груди колени и сжав их руками. - Что тебя обвинили в измене, но ты чиста, - без колебаний ответила То. Меритамон прикусила ладонь. - Она поверила?.. - Не знаю, - ответила служанка. Меритамон молча медленно легла обратно, натягивая до подбородка простыню. Она чувствовала, что разговор с Та-Рамсес будет самым трудным из всех, что она выдерживала – Меритамон могла со слезами искренности лгать фараону, могла яростно отрицать нападки себялюбивой Идут, но… лгать этой девочке, которая всей душой любит своего отца, супруга и бога? Этой девочке, которая предана ему и долг перед фараоном считает первой обязанностью каждого, начиная с себя самой?.. "Мне кажется, что измена у вас в крови, - сказал ей Рамсес. – У всех жрецов Амона". Фараон был прав, подумала Меритамон. Она будет лгать его благородной дочери столько, сколько потребуется, если только это поможет ей воссоединиться с любимым и покинуть эту тюрьму. *** Менкауптаха отрешили от сана. Это сделал совет жрецов Амона, собранный по приказу великого ясновидца. На этом совете присутствовал его отец; и он тоже подал свой голос против сына. Яхмес был истинным жрецом – всегда больше жрецом, чем отцом и супругом, но только сейчас Менкауптах почувствовал это на себе. Ему нанесли окончательный удар по самолюбию. Впрочем, Менкауптах был уже так уничтожен жизнью, что этот удар даже не показался особенно чувствительным – куда менее, чем измена жены. Впрочем, отец не потребовал его возвращения домой. Яхмес настоял, чтобы его сын остался в доме жены и вел это большое хозяйство – чтобы хоть как-то поддерживать дом Меритамон и самого себя. Менкауптах понял, что для отца он обуза. Яхмес иногда навещал его… и каждый раз заставал сына в недостойном виде. Менкауптах с какой-то ребяческой злостью предался саморазрушению; он теперь отчетливо понимал, что и в юношеские годы не подавал больших надежд, и даже стараясь изо всех сил, никогда не стал бы достойным своей умной, прекрасной и благородной жены… и своего высокопоставленного святого отца. Он пил, потом трезвел, мучился и плакал – и снова пил. Яхмес под конец всерьез встревожился за его жизнь, но было уже поздно. Менкауптах пристрастился к вину бесповоротно. Он был пьян, когда за ним явились воины фараона, чтобы везти в Пер-Рамсес на царский суд. Менкауптах вначале даже не испугался, потому что отупел от вина; но когда его потащили на носилках к причалу, в голове всплыло оскорбительное замечание, сказанное одним из солдат, и бывший жрец осознал, куда его везут. Достаточно, чтобы испугаться до потери сознания. Этот трусливый человек не был рожден, чтобы переживать жизненные бури, и уж подавно – не был рожден для таких испытаний. - В чем… В чем меня… - сумел он выговорить, выглянув из каюты. Он затрясся при виде охранников, стоявших снаружи. Солдат покосился на него и с понятным презрением ответил: - Тебя обвиняют в измене фараону. Менкауптах всхлипнул и осел на циновку; если бы он ел перед тем, как его взяли, то не избежал бы большого конфуза. Впрочем, это едва ли уронило бы его в глазах стражи больше, чем он уже упал. Ему захотелось снова напиться, но было нечем. Тогда Менкауптах просто лег, как будто сдавался без боя, и начал подвывать; его могли слышать снаружи, но ему было все равно. Зачем, зачем это случилось со мной, думал он. Чем я виноват? Разве плохо я служил богу, что он так меня наказал?.. Во время плавания Менкауптах заболел от страха – больше, чем от похмелья; и хотя он был совершенно трезв, когда корабль прибыл в столицу Рамсеса, его снова пришлось нести на носилках. Воины фараона не желали служить носильщиками изменщику, пьянице и трусу, но еще меньше желали позориться, подгоняя его пинками и позволяя всем горожанам слушать его скулеж. Менкауптаха поместили в одно из служебных помещений дворца – стражники вывалили его из носилок, как куль, и ушли, захлопнув двери. Менкауптах, потеряв голову, кинулся за ними и забарабанил в дверь, но тут створки распахнулись и ударом его отбросило назад. Вбежал стражник; вдобавок к ушибу лба, Менкауптах получил удар по ребрам. Ему сказали, что при следующей попытке к бегству его изобьют, и Менкауптах, плохо понимая, что услышал, тихо опустился на пол. Попытке к бегству?.. Чтобы он осмелился сбежать из дворца, из-под охраны? Разве он сумасшедший?.. Кем его сочли эти люди – как он может быть преступником, он, кроткий, добрый человек? Менкауптах кинулся бы объяснять всем господам здесь, как они заблуждаются, но смог только заплакать снова. Он оброс и заносил свою одежду за эти дни – за время запоя и плавания – как уличный попрошайка, но не замечал этого. Пока двери не открылись снова и его не выволокли наружу; Менкауптах вообразил, что его тащат на казнь, и от ужаса завопил и начал так изворачиваться, что вырвался. Его тут же одолели; снова ударили и сказали, что его вымоют, чтобы он не осквернял дворец. Менкауптах даже не подумал обидеться, кивнув с подобострастной радостью. Конечно, никто не стал осквернять дворцовые купальни; его перетащили в помещение, где мылись слуги, и выкупали, как когда-то Аменемхета. Менкауптах, хотя был свободным человеком и господином себе, дошел почти до такого же состояния. Его отскоблили, чисто выбрили и дали ему белую одежду, напоминавшую жреческую, хотя он давно уже не был жрецом. Менкауптах робко попросил поесть, и один из его охранников огрызнулся, но другой послушал его. Ему принесли большой ячменный хлеб и кувшин воды прямо в эту комнату – чтобы не оскорбить нарядные палаты зрелищем насыщения преступника. Впрочем, Менкауптах не сумел втолкнуть в себя много – желудок так сокращался от страха, что его чуть не вырвало на пол, довершая картину его падения. Потом его под стражей повели по коридору, и он сумел выдавить из себя вопрос – куда. Ответ не оставил надежды. К фараону, и немедленно. Менкауптах зажмурился бы, упал бы на колени и остался где был – если бы не понимал, что его погонят дальше ударами. Ах, как ему хотелось напиться снова – но он понимал, что, скорее всего, ему не суждено уже будет выпить даже воды. Ему хотелось поверить, что он спит, но могущество фараона вторгалось в его фантазии стуком сандалий и металлическим лязгом, который издавали стражники, ослепительным горением драгоценных ламп на мозаичных стенах… высотой и огромностью всего, что его окружало. Перед Менкауптахом отворились двери, и он очутился в приемном зале. Как будто давивший на него дворец ужался до этой небольшой комнаты. Храмовые помещения были не меньшей величины. У него в голове немного прояснилось, и Менкауптах посмотрел вперед – перед ним на возвышении, в кресле, сидел пожилой человек в красно-белой короне, по сторонам которого стояли другие люди. Менкауптах несколько раз моргнул, прежде чем понял, кого он видит. Бедняга повалился ничком и затих, вжимаясь в пол, как будто хотел слиться с ним… продавить его и провалиться под землю. Будь его воля, он бы так и сделал. - Встань, - донесся до него чей-то приказ. Фараона? Разве такой, самый обыкновенный, голос должен быть у живого бога?.. Менкауптах вскочил и отряхнулся. Он замер, руки по швам, глядя на высочайшее собрание открыв рот – если бы его толкнули рукой, он бы повалился как бревно. Наверное, он был смешон, но никто из придворных не смеялся. Менкауптах посмотрел в глаза человеку на троне – близко посаженные, густо подведенные – и вздрогнул; и вдруг почему-то сам хихикнул. Этот кощунственный звук раздался в полной тишине. Потом один из придворных что-то шепнул другому, но никто не засмеялся. Фараон выпрямился, сжав подлокотники кресла, и Менкауптах упал на колени, вдруг осознав, что в эти несколько мгновений погубил себя своим полнейшим неумением себя вести. - Ты дурак? – спросил его величество. Менкауптах кивнул. Он впервые услышал, как в комнате засмеялся кто-то, кроме него – и с готовностью улыбнулся сам, надеясь, что отсрочит свою смерть, развеселив своих господ. Однако фараон оставался так суров, точно его не касалось ничего, что вокруг него происходит; это был настоящий бог, чье самообладание превосходило все человеческие понятия. - Тебе известно, почему ты здесь? – спросил фараон. Менкауптах молчал, как будто язык прилип к небу. Рамсес повернулся к одному из господ, стоявшему по правую руку от трона – толстому и уродливому человеку в длинном пышном парике, который был накрашен еще сильнее фараона; вдруг Менкауптаху показалось смешным его платье и весь облик, которым этот человек напоминал женщину, и он снова хихикнул. Но тут приближенный фараона направился к нему, и у Менкауптаха пропал весь смех. Мапуи наклонился к нему – казалось, эта туша, как у бегемота, сейчас раздавит его. - Его величество спрашивает, известно ли тебе, почему ты здесь? – звонким и безжалостным голосом, совсем не вязавшимся с его обликом, спросил сановник; его маленькие, холодные, как драгоценные камешки, черные глаза находились близко-близко. Менкауптах помотал головой. Он и вправду этого не знал. Ему показалось, что фараон усмехнулся – хотя нет, этого не могло быть. Его величество приподнялся на троне, и Менкауптах понял, что сейчас он скажет свой приговор; бедняга поспешно простерся ниц снова, хотя знал, что это его не спасет. Над его головой раздался голос Рамсеса, и он сказал совсем не то, что Менкауптах ожидал услышать. - Уберите его отсюда, это самый большой дурак, которого я видел. Кто-то в зале снова засмеялся, потом Менкауптаха оторвали от пола и поволокли спиной вперед к выходу. Он вскрикнул, но на его протест никто не обратил внимания. Его утащили туда же, где он дожидался царского суда – суда, который так быстро и странно совершился. Менкауптах не знал, что с ним сейчас сделают, но поведение фараона заставило его подумать, что, может быть, его дела не так плохи; и он нашел в себе смелость спросить, надолго ли его сюда поместили. - До тех пор, пока его величество не решит твою участь, - ответили ему. Менкауптаху опять ужасно захотелось напиться. Но было опять нечем, и ему осталось только забраться в угол, на соломенный тюфяк, и дрожать. Будь он более сообразительным и дерзким, он погубил бы себя почти наверняка. *** Меритамон дождалась царицы – она несколько раз пыталась приготовить речь, оправдания… мольбы, но ничего не вышло. Она полностью растерялась, когда увидела вошедшую в ее комнату Та-Рамсес. Меритамон захотелось опуститься на колени, но она просто согнулась в низком поклоне. Царица тихо сказала ей сесть, потом села сама. Она навестила Меритамон так просто, как будто не была дочерью и супругой фараона – а Меритамон не обвинялась в измене. Та-Рамсес некоторое время молчала, с сожалением и скорбью глядя на подругу; а Меритамон вдруг стало невыносимо стыдно от этого взгляда… стыдно, как будто ее укоряли в недостойном поведении. Все эти укоры были справедливы. - Что ты сделала? – наконец спросила царица. – Расскажи мне все как есть, и я постараюсь смягчить твою участь. "Чтобы я рассказала все как есть? Ты думаешь, что я совсем глупа, царица?" Меритамон кивнула, напустив на себя самый смиренный вид. - Я беременна – ты, должно быть, это знаешь, госпожа, - сказала она. Та-Рамсес кивнула. - Это очевидно, - сказала она. – Я не могу понять, почему ты так долго скрывала свое состояние от его величества – это недостойный поступок. Ты обманывала доверие моего отца. "На моем месте ты поступила бы так же – а может, и еще хуже, наивное дитя", - подумала Меритамон. Это существо все еще было невинным и несведущим, как ребенок, несмотря на замужество и положение царицы. Та-Рамсес оберегали от жизни и оберегают до сих пор… - Я боялась, - правдиво сказала Меритамон. – Его величество мог не поверить в то, что я беременна от мужа… что я ему не изменяла… Она покраснела, выдавая ложь, и Та-Рамсес стала суровой, как сам фараон. - Мне кажется, что ты лжешь мне и стыдишься этого, - сказало это беспощадное дитя. – Если бы ты не изменяла фараону, ты бы рассказала все давно. - Неужели? – не выдержала Меритамон. Она вскочила. - Ты не можешь понять, как живут простые смертные, божественная! – воскликнула она, будто желая потрясти, пронять дочь фараона, чем бы это ей ни грозило. – Ты не можешь понять, в каком страхе живут простые женщины! Тебя оберегает сила твоего отца! А мы боимся ее!.. Та-Рамсес открыла рот, будто хотела возразить, но промолчала. Она была в смятении, словно никогда не задумывалась о таких вещах. - Хорошо, может быть, ты и не лгала, - поспешно сказала царица. – Я поторопилась осудить тебя. Меритамон почувствовала, как по щекам бегут горячие слезы стыда. Она подняла голову, чтобы юная царица увидела ее слезы и пожалела ее; Меритамон ощущала себя такой же законченной лгуньей, как Тамит. Та-Рамсес сочувственно погладила ее по плечу. - Я верю, что ты просто испугалась, - сказала она. – Теперь я верю тебе. Конечно, ты оказалась в очень затруднительном положении – но я поговорю с фараоном, и он смягчится. Его величество любит меня и всегда слушает… Она улыбнулась, как будто ей пришло в голову самое лучшее утешение. - Думаю, фараон может оставить тебя там, где ты есть. Когда ты родишь это дитя, его величество снова приблизит тебя к себе… Та-Рамсес нагнулась к уху подруги и стыдливо улыбаясь, как девица, прошептала: - Его величество любит не только девушек. А ты особенно ему полюбилась, я знаю. Меритамон подумала, почему же, в таком случае, царица не ревнует – но потом поняла, как это глупо. Зачем божественной женщине ревновать к простой смертной? У Та-Рамсес никто не отнимет этого великого преимущества. А потом она поняла, что царица сказала, и ее охватил такой же ужас, как если бы ее приговорили к смерти. Меритамон уткнулась лбом в колени. Если это правда – если даже ребенок не поможет ей спастись из гарема? Конечно, нет – даже если Рамсес больше не обратит на нее внимания, он не отпустит свою женщину. Та-Рамсес говорила ей, что она может снова понравиться царю; но не говорила, что в противном случае Меритамон освободят. Такого быть не может. Она долго еще сидела, уткнувшись лбом в колени; руки висели, будто плети. Ей казалось, что ребенок Хепри в ее животе плачет, просясь на волю. Но Меритамон ничем не сможет ему помочь. *** Менкауптаха отослали домой через час после несостоявшегося суда, так ничего ему и не объяснив. Меритамон оставили в гареме, так же ничего ей не объяснив – даже царица к ней больше не приходила; очевидно, вынести решение насчет ее ребенка оказалось трудным и долгим делом. Однако намерение фараона оставить Меритамон себе не оставляло сомнений.