Вселенная из банки

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… Шестнадцать тридцать три… С каждым прошедшим часом, кажется, я становлюсь только мрачней. Я сама начала замечать, как закусываю губы, как тереблю края рукавов, как пальцами перебираю кончики волос или просто нервно подергиваю плечами. Обычно за собой я подобного не замечала, но волнение, давление (сказала б необоснованное, но на самом деле это далеко не так) дает о себе знать. На первый этап дается неделя, одна чертова неделя, а из этой недели уже прошло шесть дней. Точнее от шестого дня осталась лишь малая доля. Наблюдая за Питером, которому сейчас десять лет на вид, я все явственней понимаю, что времени нет и машина действительно «наплевала» на правила и решила нас завалить. А она это могла (теоретически) сделать и сейчас, видимо, делает, прямо-таки старается, тянет за хвост кота. Откладывает зачетную ситуацию на потом. Обычно, если считать провалы, ситуаций бывает три, а то и четыре и пять (а порой и больше, если жизнь у человека уж очень бурная) и все это за одну неделю, а сейчас, прошло шесть дней! Шесть дней, а ситуация была только одна. Такой расклад я всегда считала невозможным. Я всегда отрицала, что подобное может быть. А мне много раз рассказывали, что машина на испытаниях сходит с ума и просто валит человека, если он не прошел первую ситуацию. Но оказывается, все мои препирания были пустым сотрясанием воздуха. Значит и парень, 9.1 кажется, что на прошлой игре провалился на первом этапе – просто не успел пройти зачетную ситуацию. Ему не дала шанса машина, не дала времени на прохождение. Если это так, то нам с Питером может быть очень тяжело. Как только выберусь отсюда - поговорю с начальством. Пусть проверят программу (вдруг это все-таки какой-то сбой или баг, а не заказная установка), хотя вряд ли они послушают меня – новичка, так просто совершающего ошибки, как натыкания на стол и просьбы на глупые разъяснение ситуаций. Для них все это действительно глупо и им совершенно наплевать на то, что ошибки эти были совершены нарочно. А вообще, и хорошо, что им плевать. Если б они заметили, у меня были б колоссальные проблемы и, скорее всего, лишилась бы я головы где-нибудь в подворотне между заплесневелых стен, рядом с баками, в куче мусора, рядом с трупом какой-нибудь собаки или хуже того, с трупом наркомана или пьяницы. И, если быть честной до конца, хотя бы с самой собой, произошло бы это ой как давно. Но пока что я жива и к огромному счастью здорова. Я подняла лицо, посмотрела на Питера. Пусть ему сейчас десять, выглядит он далеко не на десять лет, а гораздо старше. Я даже не хочу думать о том, что ему приходится переживать со смерти отца. За эти три дня я насмотрелась так, что хватит на всю жизнь с лихвой. Мне самой становится все страшней. Такой резкий и явный разрыв между нормальной жизнью и сущим адом… Такое даже мне тяжело понять и осознать, а Питера, который по-своему привык – происходящее вокруг сводит с ума. Мальчик сейчас стоял около раковины, которая выглядела так, словно ее не мыли много лет. Но я точно знаю, что мыли ее только вчера, она просто уже за столько лет стояния в грязи впитала весь шлак в себя и не хочет от него избавляться, прямо, как и люди, что обитают на этой чертовой планете, которая все еще носит свое прекрасное название Земля. Питер наклонился, чтобы поднять упавшую ложку и, вздрогнув, замер, закрывая глаза, болезненно морщась и втягивая через нос воздух. Как я и думала, да и видела, у него все болит. После того избиения еще ничего не зажило и, похоже все было только хуже, чем я думала и видела в первый момент. Если он выживет, я постараюсь добиться того, чтоб его отправили на обследование к врачу сразу же после прохождения первого этапа. Потому что даже после выздоровления, а оно пройдет само без чьего-либо вмешательства, я не уверена, что он будет в порядке. Вроде бы лицо у него так сильно не пострадало, но вот по поводу внутренних органов я совсем не уверена. Все равно проверка не помешает… А может быть стоит запросить ее и того раньше, все равно любые проверки делаются за счет покровителя. Опять же эту проверку спишут на мою незрелость, но мне наплевать. Пусть считают, как считают. Если им так удобней – считать меня малолеткой, совершенно не разбирающейся в своей работе - то ладно. Мне же легче, меньше внимания. Сейчас важно только состояние моего подопечного. Как только пройдет действие последней таблетки, надо будет сходить в кабинет написать заявление на проверку и оплатит ее с процентами, чтоб сделали как можно скорее, невзирая на очередь, которой собственно нет, и никогда не было. - Питер, - в темную кухню вошла маленькая девочка. Ели б не тусклый свет из лампочки на потолке, она б слилась со стенами, так же как и брат, ведь они были так похожи друг на друга. Эйприл сейчас было пять лет. Столько же, сколько внешне было и Питеру, когда он появился в первом этапе игры, но у него были мозги взрослого, хотя, кажется и Эйприл сейчас не отстает. Если б это все было реальным, то так бы и произошло. Питер медленно повернулся, быстро ополоснул руки и потер ладони о свои штаны, потому что полотенце висело слишком далеко, а Эйприл уже прижималась к нему, в надежде на ответные объятия. И так мальчишка и поступил. Он даже встал на одно колено, чтоб было удобней и ему и сестренке. Даже не стоило и думать, что произошло, и почему девочка пришла на кухню такой расстроенной, роняя слезы. Я уже сейчас слышала крик из соседней комнаты – единственной в этой квартире. Это не та просторная двухкомнатная квартира, в которой жил Питер со своей семьей раньше. Здесь так не поживешь. Первая волна революции прошла, и произошло переселение, из-за которого большинство жителей города переместили, а иначе и не скажешь, на окраины, а те, кто на данный момент составляет элиту – все переехали в центр, отбирая друг у друга территории. Жилплощади, которые когда-то официально, по закону, принадлежали другим. Квартирка, в которой жил сейчас мой подопечный с матерью и сестрой была во много раз меньше той, где он жил раньше. Одна комната, в которой еле помещалось две односпальные кровати, небольшая кухня, на которой три человека уже не сумеют развернуться, не наступив друг ругу на ноги, да совмещенный санузел, где уже и двое не поместятся. Квартирка эта темная, без нормального света, а порой, как знаю я (а я знаю, потому что живу в такой сейчас) света и того нет. Просто отключают из-за перебоев с генератором. И водой отравиться проще, чем ее пить сырой, поэтому приходится все время кипятить, хотя от вкуса железных труб и порой чего-то протухшего ее это не избавляет. За криком раздался настойчивый стук по стене. И Питер, и Эйприл, и даже я - вздрогнули. Заключенный поднял голову, посмотрел на проем в коридорчик. Двери, между кухней и коридором и подавно не было. Из коридора тут же дверь налево – ванная, и буквально пару шагов направо и будет комната. Дверь здесь есть только в подъезд, на которую тут же утыкается взгляд, если смотреть с кухни, да в туалет. Стук не прекращался, а Эйприл жалась к брату все сильней, уже тихо подвывая в такт крикам и ударам. - Эйп, надо ее остановить, - прошептал Питер сестре на ухо, и девочка тут же умолкла, лишь сжала пальцами футболку брата до побелевших костяшек. – Эйп, пусти меня. Надо ее остановить. Спрячься под стол, а я вернусь и вытащу тебя, хорошо? Мальчишка взглянул на сестренку, поцеловал ее в лоб, и проводил рукой под стол, под которым девочка, поджав ноги, продолжила плакать, но уже тихо, давясь собственной истерикой. А сам Питер поднялся с колен, да направился в коридорчик, а оттуда сразу же в комнату. Я же на секунду задержалась на кухне, заглянула под стол. Как же мне было их жаль. Неужели так действительно было у всех? За что же все дети так страдали? В чем были виноваты мы? Малыши, которые фактически остались без всего. Без дома, любимых вещей, а многие и без родителей, как тот же Питер и даже я. Ведь меня бросили, не сейчас, чуть позже, но это не меняет того факта, что невиновные дети страдали и не было никого, кому они были б нужны. А всему виной новый режим… Я резко выпрямилась и направилась за Питером, остановилась в проеме, складывая руки на груди и, с крепко поджатыми губами, я стала наблюдать. Ведь вмешаться, хоть как-то помочь я не могла. И это разрывало внутри все… Я смотрела, как Питер бросается к матери, безжалостно колотящей руками стены. Кровь уже бежала по бетону, словно впитываясь в него. Голос у женщины надрывался, она кричала, крыла матом сына, который пытался успокоить ее, остановить и одновременно дотянуться до старого отцовского ремня, висящего на спинке кровати. От матери мальчишке прилетело по голове, и по бледному детскому лицу потекла кровь. Обручальное кольцо женщины рассекло лоб прямо у волос. Я вздрогнула, пальцами сжала свою кофту, меня затошнило. Питер, оторопев на доли секунды, опять кинулся на мать, оттолкнул, она отлетела в стену, потеряла ориентацию, и этого времени хватило, чтоб мальчишка схватился за ремень и повалил женщину на пол, придавливая своим детским телом. Ремнем он зафиксировал ей руки за спиной, а после, все еще кричащую и брыкающуюся мать он потащил к одной из кроватей и бережно уложил на нее, а сам скатился на пол рядом с железной ножкой, и зарылся рукой в волосы, глубоко хватая воздух ртом и крепко зажмуриваясь. Казалось, что этим он пытался отгородиться от всего, что сейчас было вокруг. Мариам, лежа на кровати кричала и рыдала, отвернувшись лицом к стене. Питер же, поднявшись с такой болью взглянул на нее, что стало больно и мне. И ведь его можно понять… Он ушел к сестре, я же осталась. Просто потому что за столько дней я уже запомнила, что девочка все время, когда такое происходит, прячется под стол и, закрывая уши руками, утыкается лицом в колени и плачет. С Мариам же я осталась так впервые. Я подошла к ней. Три дня назад я видела перед собой красивую, даже прекрасную женщину, с румяными щеками, с красивыми глазами и волосами, а сейчас она даже на свою тень не была похожа. Пышные светлые волосы, которые еще недавно кудрями обрамляли ее лицо, стали похожи на грязную мочалку. Они заметно поредели и засалились. По женщине было видно, что она очень сильно скинула в весе, щеки ее впали. Плечи, локти, колени, лодыжки, да вообще все суставы стали так явно видны, что от одного взгляда на них начинало воротить. Из красивой женщины Мариам превратилась в скелет, обтянутый кожей, который только и знает, что устраивать истерики с криками, руганью и битьем стен, и в овощ, бесконечно валяющийся на кровати и даже не думающий о том, что есть дети, что о них надо заботиться. Она словно забыла вообще обо всем. Этого я никак не могу понять. Когда я только увидела, какой стала Мариам, мне стало также интересно, что произошло с ней потом и я, пойдя против всех своих убеждений, это узнала. Через два года она (если считать с момента времени, где я нахожусь) окончательно сошла с ума и повесилась. В этой самой комнате на лампочке, на ремне, который сейчас связывает ее руки. Такой смерти, да вообще такого поведения я никак не могла ожидать от нее. Мариам казалась мне такой ответственной, правильной, прекрасной матерью, а на деле оказывается, что это не так. Но, я точно знаю, что если б Александра не убили на ее глазах, она б никогда не стала такой. Если б Александр был жив, они бы вместе выбрались, вместе бы нашли выход и даже в такой непроглядной заднице, они бы нашли способ жить и выживать. У них бы была опора друг на друга. Я уверена. Тогда передо мной была сильная, улыбчивая женщина, а сейчас передо мной на кровати, икая от прошедшей истерики, лежит уже даже не женщина, а существо, умирающее от собственный мыслей и от давящей реальности. Я развернулась на каблуках, вернулась на кухню только для того, чтобы увидеть, как плачущая Эйприл сидит на коленях у покачивающегося вперед и назад Питера. Как сам мальчишка, далеко не выглядящий на десять лет, сидит, сжимает в руках то единственное «существо», что держит его наплаву и смотрит стеклянным, немигающим взглядом узника на пустую бетонную стену. По его лицу все стекает кровь, впитывается в ворот футболки, но ни он, ни сестра не обращают на это внимания. Я более чем уверена, что они сейчас даже не думают. В их головах ни единой мысли, лишь вакуум, который не дает покоя и разрушает изнутри. Переживать такое вновь… Все эти события, понимание того, что ты не знаешь, что случится через несколько часов – разрушает разум, сводит с ума. И, похоже, я тоже схожу с ума, потому что, кажется, начинаю догадываться, что придется сделать, чтобы пройти этот чертов первый этап… Я боюсь, что я не справлюсь. Не справлюсь со своей задачей – не сумею успокоить моего подопечного. И из потенциального победителя 8.14 станет безымянным смертником, которого сожгут в капсуле на глазах тысяч зрителей среди раздающегося смеха и унижения. Кажется я этого не переживу вместе с ним. Если вдруг он проиграет, я в тот же день покончу со всем, и плевать, что будет. Через пару часов Мариам окончательно успокоилась и как обычно заснула, а Эйприл сняла с нее ремень, позволяя женщине спокойно развалиться на своей кровати. Девочка своими маленькими ручками, пальчиками терла покрасневшие запястья матери. Причем терла она со всей силы, что у нее была, а мать даже не проснулась. Эйприл еще такая кроха, но уже сейчас в ее глазах видно, что она достаточно взрослая, чтобы не задавать вопросов. Да и если б они у нее были, никто бы ей ответить не сумел. Даже Питер, потому что в прошлом он и сам, скорее всего, ответить бы не сумел, хотя и тогда, я уверена, он не был глупым мальчишкой. В свои десять лет тогда он уже стал осознанной личностью, которой необходимо было заботиться о сходившей с ума матери и младшей, пока еще ни на что не способной сестре. Я даже с одной стороны ему завидую. Он не был один, у меня же не было никого. Ни сестры, ни брата. Я все время была одна, никому я не была нужна, кажется. С другой же стороны я рада, что вокруг было лишь одиночество (хотя моя бабушка пыталась мне помочь, но у нее это особо не вышло). Если б у меня была опора кроме самой себя, я бы не стала тем, кем я являюсь. Я не гордилась бы собой сейчас, вспоминая те моменты, за которые мной могут гордиться многие, и обязаны мне многие. Ничего бы этого не было, как я думаю, и я бы не стояла сейчас здесь и не смотрела на то, как другие справляются с тем, через что когда-то прошла и я сама. Даже несмотря на разницу в четыре года. Последующие несколько часов я наблюдала за обычной бытовой работой. Малышка Эйприл обработала царапину брата, и вместе, друг другу помогая, они монотонно занялись уборкой. Вместе они вновь пытались привести эту чертову квартиру, которая больше походила на дыру, в божеский вид. Порой такое стремление к порядку и чистоте мне не понятно, но думая об этом, наблюдая этот ритуал уже третий день подряд, я понимаю, что и я сама поступаю также. Я прекрасно понимаю, что пытаться что-то изменить в моей квартирке, которая точно такая же как эта, просто пустая трата времени и, тем не менее, каждый раз возвращаясь в нее после работы, я не валюсь с ног на кровать и не засыпаю, а я иду и протираю мокрой тряпкой все поверхности, убираю пыль, что скопилась за месяцы отсутствия, проветриваю помещение. Я понимаю, что исправить ничего не смогу. Я не смогу вернуть нам солнце, не смогу никогда поставить на окне любимые еще по ботаническим учебникам фиалки – они тут же завянут, потому что для них не будет света – не смогу увидеть, как может быть ребенок пробежит из кухни в комнату, но я все равно убираюсь, потому что даже в этой дыре… Даже в такой непроглядной темноте мне хочется почувствовать вокруг себя свой дом, свое пространство и свой собственный труд, вложенный в это пространство. Да, на месте Питера я бы и стараться не стала драить эту кухню, комнату, туалет и коридор, но уборка эта помимо отвлечения от мыслей, дает ему ощутить в собственных руках какую-то частичку дома, того дома, которого у него уже давным-давно не было. И в этом я прекрасно его понимаю. Свой дом-то я не помню. Но мне хотелось бы, хоть раз побывать в детстве и своими глазами увидеть как жила моя семья до того, как произошло переселение, до революции. Когда и Питер и Эйприл вдруг перестали смеяться и вообще разговаривать, я поняла, что пора. Брат с сестрой переглянулись, и Питер ушел. Эйприл осталась на кухне, испуганно, трясущимися ручками наложила в небольшую тарелку приготовленное братом пюре, полила его подливом и поставила на стол, девочка быстро достала два табурета, поставила их друг напротив друга и когда она отшатнулась от них, мальчишка под руку ввел на кухню Мариам. От нее у меня волосы на затылке встали дыбом, и так было уж три дня, она просто опротивела мне своей беспомощностью, хотя это и было неправильно, ведь она, фактически, больна. Подопечный все также под руку посадил женщину на табурет, малышка Эйприл поддержала ее под спину, потому что мать вдруг сильно наклонилась назад. Питер сел на табурет напротив, взял в руки тарелку и уверенной рукой смешал пюре и подлив, периодически дуя на него, чтоб остудить. Одним глазом он смотрел на пустое лицо Мариам, как она стеклянными глазами смотрит на него. Нет, даже не так. Как она смотрит сквозь него. Это было ужасно. Эйприл осторожно, чтоб не произвести лишних звуков, забралась на третий стул и, не гремя ложкой, приступила к ужину. Так проходил и завтрак, и обед и ужин. Казалось, что я уже давно это вижу. Вижу, как Питер сидит перед матерью на стуле, слегка покачиваясь и монотонно, не говоря ни слова, отправляет в разинутый рот ложку за ложкой, сам же и крошки в рот не берет, одним глазом наблюдает за сестрой, как она тихо, нехотя ест, все в той же тишине, как она косится на мать перед каждой ложкой. Губы у нее порой начинали дрожать, я видела, что ей хочется шмыгнуть носом, но она этого не делает, лишь трет рукавом, а пальцами вытирает глаза. Питеру же хочется к ней подойти, но он знает, хотя скорее помнит, что отойти нельзя. Стоит ему двинуться с места, если в тарелке еще что-то осталось, как женщина подскочит, словно в мозгу у нее что-то щелкнет и она начнет биться в истерике, раскидывать и бить посуду. Поэтому когда с едой было покончено, Питер показал матери пустую тарелку, девочка вовремя спустилась с табурета и отпрыгнула от стола, пряча за спиной свой недоеденный ужин. Мальчишка опять под руку сводил мать в туалет и отвел обратно в комнату, где женщина овощем упала на кровать и «уснула», сам же он вернулся к сестре, которая уже успела сполоснуть серую миску и положить ужин брату. Она даже поставила греться тихо зашумевший чайник. Питер подошел к ней, обнял, уткнулся губами в макушку, и шепнул: «Все будет хорошо». Девочка закрыла лицо руками, развернулась в объятиях брата, уткнулась в его грудь, а сам заключенный все еще шепча, обнимал ее, покачиваясь. В глазах его была только боль и жалость. Остаток вечера прошел в мнимой тишине. Мариам неожиданно была тиха, она даже сама дошла до туалета, совершенно не смотря по сторонам, даже не заглянув на кухню, где тихонечко читая вслух, сидели Питер с Эйприл. Они оба резко замолчали, лишь заметив ее в проходе, но, стоило ей вернуться в комнату, Питер с минуту вслушивался в звуки, а потом, с облегчением вздохнув, погладив сестру по плечу, продолжил читать. Книга эта была, чуть ли не единственным, что они сумели забрать с собой из родного дома. Я уверена, что и сейчас эта книга до сих пор хранится у Питера где-то в его вещах, точнее она спрятана где-то в его вещах. Иметь при себе вещи снаружи в тюрьме можно, но книги в нашем обществе давно не приветствуются. Кажется порой, что еще немного и начнется такая же бредятина, как у Рэя Брэдбери в книге «451 градус по Фаренгейту». Если это начнется, я, скорее всего совсем погибну, потому что книги – то единственное, что помогает мне отвлекаться, что помогает мне понять мое отличие от совершенно не читающей элиты. Они, наверное, кроме договоров и чеков больше ничего в руках-то и не держали. Порой кажется, что в этом мире нет ни одного Гая Монтега, который осознал бы вдруг, что с миром что-то не так. Хотя… Где-то после десяти свет вдруг замигал и отключился. Сразу стало понятно, что опять полетел генератор и света не будет как минимум до утра, потому что до утра никто и пальцем не пошевелит, чтоб что-то починить. Я на секунду зажмурилась и долго моргая, открыла глаза. Зрение мое, благодаря программе, быстро перестроилось, и я стала видеть все прекрасно, словно свет и не выключали, хотя, должна сказать, что цвета стали все достаточно приглушенные, словно в сумерках, когда еще не совсем темно, но уже и не светло. Эйприл крепко держалась за брата, но он оторвал от себя руки девочки и на ощупь добрался до пенала, что стоял рядом с плитой. Там мальчишка уже откопал свечи и с помощью зажигалки из кармана зажег одну свечу, отдал ее сестре, чтоб она посветила ему, пока он искал стакан и какую-нибудь крупу, чтоб свечу можно было поставить. Так, под легкие полыхания пламени, оставляющие на стенах огромные размытые тени, Питер продолжил читать, жмурясь, чтоб разглядеть буквы. Я стояла около стены и, прикрыв глаза, слушала. Сквозь веки я видела легкий свет свеч, ушами улавливала еще такой детский голос мужчины и чувствовала, что внутри растекается тепло. Я даже начала забывать, что нахожусь здесь только как наблюдатель. Я начала забывать свою задачу. Пришлось мгновенно приводить себя в чувства. Пару раз я себя сильно ущипнула за руку, чтоб вернуть здравость рассудка. Не забывай, зачем ты здесь. Не забывай, что ты должна сделать. Не забывай. Не смей. Я открыла глаза и уже смотрела на Питера не как на мальчишку, который читает книгу сестре, а как на взрослого мужчину в детском теле, который читает книгу своей не существующей сестре, ведь, фактически, всего, что здесь происходит – не существует в реальности. Это лабиринт. Переплетение реальностей одного человека. Машина, созданная для развлечения элиты и поддержания порядка среди заключенных, а также устранения некоторых из них, опять же для поддержания порядка. Моя работа заключается в слежке за объектом, проходящим испытания. Моя обязанность – бесстрастно наблюдать, а не строить свои выводы и планы. Необходимо быть хладнокровной. И самое главное – не забывать, что зачетная ситуация была только одна. И завтра будет еще одна, последняя и самая жестокая. Конечно то, что она только вторая возмущает меня, очень возмущает, но сейчас я ничего поделать с этим не могу. Если 8.14 пройдет первый этап, а он это сделает(!), то после будет уже гораздо легче, потому что зачетную ситуацию будет создавать уже сам заключенный и никакая машина ему помешать не сумеет, даже если постарается. Главные правила и критерии никто не отменял, они остаются неизменными. Хоть какое-то постоянство в этом мире есть. Через час Эйприл уже засыпала сидя на стуле, и Питер решил заканчивать с чтением и идти спать. Он потушил свечу, подождал, пока глаза привыкнут к темноте, поднял сестру на руки и отнес в комнату, уложил на вторую кровать, где девочка, тут же придвинувшись к стене вплотную, свернулась в клубок и засопела. Мальчишка же сел на край, уперся локтями в колени и прикрыл рот, смотря при этом на мать, как медленно поднимается и опускается ее грудь. С каждой секундой, я чувствовала на собственном запястье, как пульс Питера начинает набирать обороты. Он уже сильно отдавался в моей руке, когда подопечный глубоко вздохнул и сердце его начало успокаиваться. Он еще раз посмотрел на Мариам и медленно лег рядом с сестрой, поворачиваясь к ней и одной рукой притягивая к себе ближе, утыкаясь носом в темные волосы. Темные глаза все еще оставались открыты, они блестели. Он не моргал, смотрел в стену и резко вдыхал, словно не мог надышаться. И так продлилось до середины ночи, потом я заметила, что он уснул. Так же через определенное время начало заканчиваться действие препарата. Когда мое тело приобрело чувствительность, а перед глазами словно плыл туман, я начала шевелиться, чтоб разработать затекшие конечности. Меня словно тысячами иголок пронзило. Это было не больно, но так неприятно, что я морщилась каждый раз, когда терла пальцами суставы. Вскоре я уже сумела подняться и пару раз присесть. Перед глазами был мой личный стол с ящиком, где уже была выдвинута на панели новая капсула, но пока что она мне не была нужна. На голове все еще были наушники, которые сейчас, для ослабленной меня, были слишком тяжелы, но все равно снимать мне их нельзя. Из них на один глаз выдвигалась небольшая панель, показывающая мне, что происходит в лабиринте. Изображение было полупрозрачным, но все равно оно позволяло мне видеть, что происходит с моим подопечным. Да, сейчас отправляться и писать заявление, когда вот-вот должна произойти зачетная ситуация – рискованно, но выбора нет. Чем быстрей я напишу заявление на обследование и просьбу на осмотр машины, тем быстрей смогу вернуться. Из ящика я с собой захватила устройство, похожее на джойстик, благодаря нему я смогу передвигать своего двойника в лабиринте, раз уж собственный мозг не может им управлять. Вдруг что-то все-таки произойдет, пока меня не будет. Я быстрым шагом вышла из комнаты и направилась к лифту в противоположной стороне от зала, там я опустилась на пять этажей вниз, одним глазом наблюдая за тем, как Питер спит. Из лифта сразу была дверь в кабинет нашего главного. Которого я, наверное, ненавижу сильнее, чем кого бы то ни было еще. Ведь это именно он ввел все новые правила. Он виновен во всем, а точнее не только он, а вся его семья, ведь разработками планов по захватническому, а по-другому и не назовешь, режиму, занимались они. Как я и думала, мужчина не спал, я вообще не уверена, что он спит. Такой как он может позволить себе не только бодрствовать круглыми сутками, если не месяцами и годами, но и жить на пару сотен лет больше, чем следует жить нормальному человеку. - Су Лин, - назвал он меня по имени и меня скривило, внутри, конечно же. Мужчина этот был мне противен, да, внешне похож он был на совершенно нормального человека, бежевый костюм, обувь под цвет, темная рубашка, фиолетовый галстук, волосы у него каштановые, зачесанные, аккуратные, а глаза стальные, хищные. Рядом с ним становится не по себе. Само его лицо напоминало хищника. Очень неприятного, и настолько опасного, что к нему на километр подходить не стоит. - Доброй Вам ночи, мистер Крайн, - я поклонилась, подходя чуть ближе. – Позвольте мне написать заявление на медицинскую проверку моего подопечного. - А с ним что-то случилось? – спросил он, облокачиваясь на стол и впиваясь в меня своими глазами. У меня по телу побежали мурашки. - Да, - стараясь сдерживать эмоции, произнесла я, - его достаточно сильно избили во время игры. Я лишь хочу знать, есть ли смысл следить за ним дальше. Если повреждения серьезны, то я просто отключусь от него. Потому что смысл следить за тем, у кого и шансов на выигрыш нет. Как же я ненавижу врать! Но вранье мое - жизненно необходимо. - Я понимаю. Мужчина махнул мне рукой на стул рядом со своим столом и, достав откуда-то из ящиков прозрачный планшет, подал его мне. На заполнение много времени не ушло, я также перенаправила на это где-то одну третью своей зарплаты. Пускай хоть раз она пойдет на доброе дело. - Благодарю Вас, - произнесла я, передавая мужчине планшет и поднимаясь со стула, смотря на то, что происходит сейчас в Лабиринте. На улице становится чуть светлей. Уже расцвет. Чем быстрей я вернусь, тем лучше. – До свидания, - я поклонилась и направилась к двери, но около нее мужчина меня остановил. - Су Лин, - позвал он. - Да? – я обернулась. - Как дела у твоего подопечного? Ситуации как проходят? Я замерла с чуть приоткрытым ртом. Он знает. Знает, что ситуаций не было. Вот дерьмо. - Нормально, - по ходу выравнивая голос, сказала я. – Все нормально. Не уверена, что последнюю ситуацию 8.14 пройдет, сегодня увидим. - Хорошо. Иди. - Да. До свидания. Я опять поклонилась и вышла за дверь, тут же заходя в лифт и нажимая на кнопку. При этом я всеми силами держала себя, чтоб ни один мускул на лице не дрогнул. Он смотрит на меня. Я чувствую, что он наблюдает по камерам за мной! И самая жуть в том, что этот подонок в курсе всего! Он знает, что у Питера ситуация была только одна. Это установка Лабиринта. Это не баг программы, это установка на завал потенциальных победителей и ее установкой занимался он сам. Это плохо, очень плохо. Хотя деваться ему некуда. Сегодня, хочет он того или нет, ситуация будет. И она будет последней. От нее будет зависеть все. Что бы ни было, посмотрим, что произойдет. Если понадобится, так я подтолкну Питера к верному шагу. Я вернулась на свое место, швырнула джойстик на стол, прожевала таблетку, тут же отключилась и очнулась уже внутри Лабиринта. Первое, что я сделала, так это оглядела комнату. Пока я добиралась, я совершенно не смотрела на время. Да я вообще не смотрела на время, а это было очень зря. Потому что на все про все я потратила его больше, чем рассчитывала. Повезло хоть, что появилась я в Лабиринте как раз вовремя. Питер и Эйприл только проснулись. Эйприл что-то делала на кухне, а Питер заперся с матерью в ванной. Но сейчас меня волнует не подопечный, а эта дурацкая ситуация. Кто бы мог подумать, что она так сильно меня заставит поволноваться. И ведь все это не просто так. Знать бы, как они вычисляют этих победителей. Не могут же они руководствоваться теми данными, которые получены при следствии. Потому что я более чем уверена, что убить то количество человек, которые были заявлены, он физически бы не сумел, это понятно было б даже овощу. Мистер Крайн был бы полным кретином, если бы действительно руководствовался этим. За своими мыслями я не заметила, как зашла на кухню где хозяйничала малышка Эйприл. Девочка стояла на небольшой скамейке и мыла в раковине оставшуюся после вчерашнего ужина посуду. Все тарелки, ложки, вилки и ножи она складывала на полотенце на стол. Я стала наблюдать за ней, стараясь отогнать все опасения подальше. Мне не стоит о них переживать сейчас, это ни к чему. Когда за моей спиной открылась дверь из ванной, я обернулась. Питер вышел первым, он был насквозь мокрым, словно под ливень попал. Увидев брата, Эйприл звонко засмеялась, а сам Питер широко улыбнувшись и, откинув рукой чуть отросшую, полностью мокрую челку назад, прошел в комнату. Я, тоже легко улыбнувшись, направилась за ним. В комнате он тут же скинул старые штаны и футболку. Из небольшой тумбы он вытянул шорты, штаны же повесил сохнуть на небольшую батарею. На его бледных губах играла легкая улыбка, из кухни все еще слышались хихиканья малышки Эйп. Питер выпрямился, взглянул в окно. Похоже, он думает о том, что у него все налаживается. Как бы я хотела, чтоб это было так. Мне хотелось подойти к нему поближе и взглянуть в окно вместе с ним, но вдруг по квартире разнесся оглушающий крик. Питер запнувшись, пробежал сквозь меня, а я незамедлительно, словно тень, кинулась за ним. Он замер в кухонном проеме, но через секунду кинулся туда. Прямо к матери, которая повалила на пол Эйприл. Мне стало жутко. Лицо Мариам было так искажено злобой, что я ее не узнавала. Питер налетел на нее, ухватил за руки, сжимающие тонкую шею малышки, но женщина так оттолкнула сына, что он просто, сквозь меня, вывалился в коридор, зацепив рукой полотенце и повалив на пол всю посуду, что под крики женщины и хрипы малышки, разбилась, кинулся обратно. Но и эта попытка не дала результата. Мариам вновь его оттолкнула от себя со всей силы, которая появилась у нее невесть откуда. Я вскрикнула, когда увидела, что Питер оцарапал руки об осколки, навалившись на них. В ту же секунду мальчишка кинулся на мать опять, и, стоило ему оказаться рядом с ней, крик женщины резко прекратился, а ее руки мгновенно ослабли. Эйприл, на последнем издыхании, бледная, с синими губами, отползла под стол, и Питер, под тихий хрип матери, прямо на коленях отступил назад. И я поняла, почему Мариам замолчала. С круглыми глазами она держалась рукой за грудь. Прямо по ее пальцам текла кровь. Она смотрела на сына, который вот-вот раскроет рот и закричит. Женщина хотела что-то сказать, но не смогла. Она покачнулась и завалилась на бок. На пол, тихо звякнув, упал длинный нож. Вот и все.