Вселенная из банки

Прошло два дня. Такие долгие, и в то же время быстрые два дня. И каждый миг, проведенный в этой чертовой реальности походил на сон. Прекрасный сон, от которого никому не захотелось бы просыпаться. Смотря на Питера, на то, как счастлив он вновь держать за руку мать, отца, я и сама становилась чуточку счастливей, и совершенно не хотелось думать, что будет дальше, на что придется пойти ему – этому взрослому мальчишке, чтобы выиграть и самое главное – не потеряться в своем прошлом, не потеряться в самом себе. Потому что этот этап – самый жестокий. Особенно для некоторых, ведь, если провалил первую часть, первую, так сказать, зачетную ситуацию, следующая дается в несколько раз тяжелее и, чем больше частей будет, тем сильнее будет боль после. Мне не хочется об этом думать… Не хочу думать о том, что придется ему сделать, чтобы победить. Я медленно отвернулась от яркого кухонного окна, в которое последние пару минут смотрела не отрывая глаз, взглянула на календарь, где сквозь бутоны роз, стоящих на столе, увидела число. Еще минуту назад на нем было 15 февраля 2103 года, сейчас уже 2104 год, 2 апреля. Будь эта реальность настоящей, то еще чуть больше недели и новая волна революции поглотит улицы, разумы людей. Но, во-первых, эта реальность – выдумка, а во-вторых – это все не так важно. Два дня от данной Питеру недели были потеряны на погружение в детство, а это не так мало, даже много. Обычно, сколько помню, всегда машина тратила лишь день, да и по документам так должно было быть, но, либо что-то багнуло в системе, либо сама программа разглядела в Питере потенциального победителя и решила лишним днем укоротить сроки и снизить вероятность его победы. Либо же, это проверка для меня, что, с одной стороны, сравнимо с бредом. Если бы мои слова и действия расценили как должное, меня бы тут уже не было еще вчера, если не хуже. Поэтому остается только одно из двух. В коридоре вдруг что-то зашуршало, я резко обернулась и быстрым шагом пошла сквозь дверь, словно ее и не было, в темном коридоре я различила две, даже три фигуры – Александра и Мариам с малышкой Эйприл на руках, которой где-то через месяц должен исполнится год. Видимо семья только что проснулась. Значит, сейчас они пойдут будить и Питера. Я быстро прошла мимо Мариам и Эйприл, вместе с Александром, вошла в комнату моего подопечного, который мирно спал, отвернувшись лицом к стене. Он даже и не подозревает, что за то время, что он спал, произошло так много изменений. За эту «ночь» он вырос на год, у него появилась сестра и собака, которая со всей щенячьей радостью сейчас вилась у ног Александра. Мужчина с улыбкой поднял рыжую собаку на руки и, присев на край кровати Питера, отпустил, если моя память мне не изменяет - Бейли, и та, с еще большим восторгом кинулась на маленького хозяина и начала вылизывать его лицо, топтаться по мальчишке, словно его под одеялом не было. - Бейли! Бейли, - начал говорить Питер, но осекся, резко поднялся, хватая щенка и смотря на него такими глазами, словно он увидел перед собой призрака. Видимо он вспомнил, что у него не было эти два дня собаки, да и вообще, наверное, для него было странным видеть ее здесь, рядом с собой. Скорее всего Бейли уже давно умерла от старости, а может и раньше. Сейчас в своем доме держат животных только ненормальные или элита, у которых хватает на это денег. В трущобах трудно найти работу, вообще там трудно жить, выживать одному-то тяжело. Средств хватает еле-еле на погашение долгов за жилье и на еду. Там никто не имеет возможности шиковать и раскидывать деньги направо и налево, не то, что содержать домашнего питомца. Как бы обидно и грубо это ни звучало – лишний рот не нужен никому. Я не знаю, что случилось с Бейли, хотя могла и узнать, но я намеренно ограничила эту информацию. Она была бы лишней, лишь отвлекала меня. - Что случилось, Питер? – спросил Александр, проведя рукой по голове сына и отвлекая нас обоих от мыслей. - Ничего… Пап, - Питер чуть помедлил, сглотнул, опуская глаза, - а Эйприл тоже проснулась? – голос мальчишки дрогнул, но машина этого не заметила. Ей все эти микроскопические изменения – как маленький камушек, застрявший в подошве обуви, незаметный, ничего не значащий и совершенно не мешающий. - Да, конечно. Она ведь всегда просыпается с нами. Что с тобой с утра пораньше творится? – усмехнулся мужчина, погладив сына по голове. Знала бы эта бездушная программа, что творится в этой самой голове… Знала б – не стала задавать этих вопросов. Настолько глупых, что даже у меня в первые секунды не было бы ответа на них. А в голове у Питера полный кавардак, это видно даже невооруженным глазом. Достаточно лишь взглянуть ему в лицо, в карие глаза и все становится понятно. Пульс зашкаливает, готова поклясться, что сейчас он отдается у него в ушах. Я медленно попятилась, чуть напряглась и влетела спиной в стол, заставив вещи на нем чуть подскочить, а некоторые и того упасть. Мой подопечный рывком поднялся с кровати и, подбежав к столу, начал поднимать все, что упало и кроме этого он начал стрелять глазами, в поисках меня, но увидеть меня он, даже если очень захочет – не сумеет. Тем не менее, он понял, что я от него хотела. Он взглянул в свой календарь и замер, увидев какое сейчас число и год. Сначала он был очень удивлен, а после на лице появилась лишь тоска, неописуемая и такая тяжелая, что, смотря на него, мне захотелось плакать. На всякий случай я на лице изобразила удивление и отскочила с тихим вскриком в сторону. Если именно за мной следят, кто бы там ни был, он обратят пристальное внимание на мое «случайное» столкновение со столом. А мое мнимое удивление немного затормозит их реакцию и заставит подумать, что я действительно все сделала случайно, спишут все это на неопытность, потому что меня все еще считают новичком. Хотя много лет прошло с тех пор как я начала работать. Но сейчас это не так важно. - Ну, раз ты проснулся, я пойду, помогу маме. Ты позже возьмешь Эйприл? - Конечно! – воскликнул Питер, поворачиваясь к отцу и широко улыбаясь, немного ненастоящей улыбкой. Но он был в предвкушении от встречи со своей сестрой. Ведь эта малышка всегда была в его жизни центром. Все, что бы он не делала, было для нее, пока… Так! Это сейчас не имеет значения. Мало ли что там произошло. До этого еще надо дожить и я сделаю все, чтобы Питер дожил! Чтобы пережил все эти события так, как это необходимо! - Ладно, малыш, - Александр поднялся с кровати сына и, подойдя, потрепав Питера по черным волосам, ушел. Мой подопечный вновь посмотрел на календарь, и опустил глаза, крепко сжал кулаки. Он даже ударил себя по лбу, чем очень сильно меня удивил и вытер глаза тыльной стороной руки. Питер подошел к зеркалу и взглянул на себя. Несомненно, он заметил те изменения, что с ним произошли. Хотя он и перепрыгнул за ночь всего один год, и часто этого игроки даже не замечали (да что там, они порой не видели изменений «ночи», когда они перескакивали несколько лет), но Питер внимателен. Мне даже кажется, что погружение в детство обошло его стороной, ну или хотя бы оно отступило на шаг назад. Еще какой-то час назад я видела перед собой именно ребенка, сейчас же я вижу его суть – взрослого, тридцатилетнего мужчину, которого заперли в маленьком теле. Без чьей-либо помощи он вернулся к нормальному состоянию души. Хотя, может это я немного помогла ему отрезвиться, врезавшись в стол. Даже если так, это пока еще ничего не значит. Если он не сумеет справиться с этапом, то все, совершенно все, было зря. Питер резво развернулся и выскочил из комнаты, даже не закрыв дверь. Он ворвался на кухню и поднял на руки маленькую сестренку, чуть вместе с ней не упав на пол. Я даже непроизвольно дернулась в их сторону, надеясь поймать, если вдруг они действительно начнут падать, но Питер удержался на ногах и Эйприл не уронил. Девочка был в восторге. Она начала громко смеяться и визжать, обхватывая тонкую шею брата ручками. Мариам, кажется, чуть не потеряла сознание, но сумела удержать себя в руках, лишь чуть-чуть прикрикнула на сына. На ее месте я бы, наверное, поступила так же. У меня внутри все сжалось, но своеобразное наваждение быстро отступило. Не надо бы мне так сильно на все это реагировать. Куда подевалось все мое самообладание, что было всегда? Неужели на меня так подействовал Питер и его семья, пусть сейчас она и была ненастоящей. Мне не стоит думать об этом. Нагонять на себя лишнюю тоску, иначе на это обратят внимание и тогда меня точно удалят, и после случится нечто непоправимое. То, что не в состоянии исправить ни одна машина и даже я никак не сумею помочь, даже если из кожи вон вылезу. Мысли об этом плотно засели в моей голове. Нельзя мне было об этом так сильно думать. Это плохо кончится. Обед, да и все время, что прошло после, Питер провел со своей сестрой, которая была очень похожа на него, как внешне, так, кажется и характером. Она была для своего возраста очень послушной и милой. Если бы я себя не контролировала (и не занята собственными проблемами), то, наверное, точно бы опустилась рядом с ними и, будь возможность - поиграла. Словно они мои родные дети. Словно кроме них у меня больше никого не было… Иногда это так обидно… Обидно, что у меня нет, и не будет детей. Но, все-таки я сама так решила. Я никто другой. Это только моя проблема, и решение ее я могу найти только сама, а может и не совсем сама, но пока что это останется лишь в моих планах, к счастью о которых знает не так много человек. А из Лабиринта так вообще никто. Я на секунду прикрыла глаза, отвлеклась, как услышала детский крик. Я даже не заметила, что дети вышли из комнаты. Нашла я всю семью на кухне. И родителей, и детей. Эйприл, похоже, сильно упала, кажется, рассекла губу о цветочный горшок, точнее о его скол. Надо было видеть лицо Питера в тот момент. Такого мрака, страха и одновременно ужаса в его глазах я, пока еще, не видела, но, несомненно, еще увижу. Это такая же неизбежность, как и то, что мой подопечный в итоге остался дома один. Эйприл повезли в больницу. Мальчишка же заперся в комнате на замок, сел в угол между шкафом и стеной, перед этим выдвинув оттуда табурет. Так поступали многие заключенные в тюрьме, особенно те, кто не вылезал из карцера. Ведь там не было даже кровати, даже обычного матраца. Лишь голый пол да жужжащая вентиляция, сводящая с ума. И по размеру, как я часто видела, она была не больше трех шагов в ширину и пяти в длину. Больше походило на чулан для швабр, но, кажется, что и простая швабра бы там не уместилась. Похоже Питер был тем еще бунтарем. Просидел он в углу до тех пор, пока родители не вернулись со спящей дочкой на руках. Только тогда он сумел подняться. Питер слишком близко к сердцу принял то, что произошло, но оно и понятно - любимая сестра, единственная и вдобавок ко всему младшая. Будь она старшей, может, и реакция была б не такой серьезной и бурной. Ночью он практически не спал. Слушал, как за стенкой тихо во сне хнычет сестренка и, мне кажется, что он даже заплакал. Было не по себе. Похоже, он знал, что это произойдет. Может еще и это стало фактором, вызвавшим у него такую реакцию. Хотя, зная машину, она все равно не дала бы ему и шанса как-то помочь ей. Не случись это сразу, помешай он, произошло бы чуть позже, через минуту, через две, а может и позже и, скорее всего, было б гораздо серьезней. Тут не угадаешь, однако, раз произошло, значит, уже сегодня будет первая зачетная ситуация. Уж ее он никак не избежит, даже если захочет… Александр ушел из дома рано утром, когда и жена и дочка еще спали. Питер же, из-за плохого сна не сомкнув всю ночь глаз, вышел его проводить. Выглядел мальчик очень плохо. Отец присел на корточки перед сыном, шепнул ему что-то на ухо и, дождавшись, когда ему кивнут, улыбнулся и тихо вышел за дверь. Я взглядом проводила Питера до его комнаты и мельком взглянула на небольшого щенка, который посеменил за своим маленьким хозяином. Сама же я сходила в комнату к родителям и взглянула на детскую кровать, в которой спала девочка, и на мать Питера. Женщина эта была действительно красива. Не первый раз я о ней думаю. Светлые кудри разметались по подушке, лицо ее было такое умиротворенное, веки чуть подрагивали от света, что проникал через незакрытое шторами окно. Она скоро проснется. Девочка же, совершенно не похожая на мать (темноволосая как брат и отец), рвано дышала от беспокойного сна, а губа была опухшей с торчащими тонкими нитками. Я лишь покачала головой и вышла из комнаты. Остаток дня просидела в комнате Питера, наблюдая, как мальчишка лежит на кровати и смотрит, не мигая в потолок, а щенок грызет тонкие детские пальцы. Подопечный словно этого не замечал, а ведь у щенков зубы очень острые и цепкие, и тормозов у малышей практически нет. Только когда рука была разодрана в кровь, Питер поднялся, взглянул на руку и, безэмоционально поднявшись с кровати, покопавшись в своем столе, как профессиональный врач (хотя о профессионалах сейчас и говорить трудно) перебинтовал ладонь. Не особо осторожничая, он сжал ладонь в кулак, поднял голову на зов матери. Она звала завтракать. Завтрак и обед прошли так быстро, что, помимо меня, и сам мальчишка их, кажется, не заметил, находясь где-то далеко, он просто не уследил. Я же была словно в тумане. Таблетки переставали действовать, искажали изображение, поэтому я, пока еще полностью не вышла из оцепенения, приоткрыла один глаз и, пытаясь разглядеть что-то сквозь смешанную картинку, потянулась к небольшому контейнеру, где лежали пилюли. Рука двигалась, словно под водой. Тяжело, чувствуя сопротивление воздуха, он был вязкой субстанцией, напоминающей желе или какой-то зефир. Пальцы не сразу ухватили продолговатую немного скользкую таблетку, они меня не слушались. Сигналы от мозга не успевали дойти до кончиков пальцев. Даже горечь я на языке почувствовала не сразу, но она ударила мне по мозгам, дав еще немного времени, отрезвив. Я закрыла глаза. Небольшая рябь, что настойчиво держалась, рассеялась, и я увидела, как Питер собирается. Видимо на улицу. Он крикнул матери и вышел в светлый подъезд вместе с Бейли. Я еле проскочила за ним. Не хотелось проходить сквозь дверь, это оставляет довольно неприятное чувство в конечностях. Противное покалывание, словно тысячи мелких иголочек вонзаются в кожу. На улице щенок тут же куда-то унесся. Питер за ним не побежал, но медленно направился в ту сторону. А когда он услышал щенячий писк, от которого у меня вдруг замерло сердце, приковав к месту, тут же сорвался с места. Перебежал через дорогу, которая была пуста, без машин и, завернув за многоэтажный дом, заскочил в соседний двор. У меня не было сил за ним гнаться. Я не знаю, сколько я стояла на месте, но, когда я вбежала во двор, у меня словно все оборвалось. Питер валялся на земле, что-то сжимая в объятиях, а вокруг него крутилось трое мальчишек постарше. Они избивали моего подопечного… Первой мыслью было подскочить и помочь, но… Господи, как же мне хотелось ему помочь! Я бы разогнала этих драных мальчишек, да и сама надавала бы им по головам, если б могла. Но это все программа, этого на самом деле нет! Для меня нет, но только не для Питера. Для него все здесь – настоящее. Все живое, он сам живой, он может просто умереть, если его пырнут ножом или собьет машина. Он – живое существо. Живое, дышащее, существующее в отличие от всего остального. В отличие от меня! Я оперлась на дом рукой, навалилась на него буквально всем телом и, дрожа от ужаса и своего бездействия, упала на колени. Сидя в десятке метров от своего подопечного, я видела, как взгляд Питера метнулся в сторону, на булыжник. Если б он сейчас подскочил, он бы мог схватить его и точно убить одного из нападавших, попади этим камнем в голову. Даже у маленького Питера сил было достаточно, чтоб сделать это. Я даже увидела решимость в его глазах, но она угасла также быстро, как появилась. От еще одного удара в под дых, он задохнулся, зажмурился. Лицо еще больше исказилось от боли и, видимо в ту же секунду Питер решил сосредоточиться на самом себе и бьющемся сердце Бейли в руках. И я поняла, что это все… Мое бедное сердце, которое разрывалось от боли и слишком быстрого ритма, начало успокаиваться, а окружающие меня «декорации» - медленно растворились в окружении, словно кто-то начал разваливать мир на пиксели. Сначала пропало окружение. Дома, земля, растения, а потом исчезли и голоса и сами обидчики. Я лишь увидела, как Питер обмяк, его руки расслабились, и на пустующую белизну упал и рассыпался маленький рыжий комочек. Руки мальчишки, одежда, все было в крови. И где чья было не понять. Его сердце, что било по моему запястью как сумасшедшее медленно успокоилось. Мне не хотелось видеть его. Избитого, истекающего кровью, лежащего без сознания на несуществующем полу. Губы поджались сами собой. Мой собственный пульс, хоть и был медленным, отдавался в ушах, заглушая все звуки. Мне было плохо. Зря я так рано приняла таблетки. Металлический звук гонга в мозгу раздался слишком неожиданно и громко. Вообще этот гонг значит много, но в данном случае, принимая во внимание то, что пустота не изменилась на металлические стены с заклепками, он значит лишь то, что борьба на первом этапе еще не закончилась. Она все продолжается и станет только жестче. Питер провалился… Первая зачетная ситуация провалена, но этап еще можно выиграть и мы должны это сделать. Он должен это сделать! А я ему помогу, чем смогу. Тихое жужжание за спиной и такой же тихий механический голос дали мне небольшое разрешение непосредственно от начальства. Повезло, что самой не пришлось его просить. Они бы этого мне точно не простили. Я медленно, на негнущихся ногах поднялась и подошла к Питеру, на которого смотреть стало еще больнее. Опухшее лицо… Все опухло так, словно ему под кожу накачали какой-то жидкости. Губы разбиты, из носа течет кровь, соединяясь в одну длинную дорожку, что сейчас капала с щеки на пустоту. Мне не хотелось к нему подходить, но это было необходимо. Я коснулась его плеча и немного потрясла. Никакой реакции. Пришлось повторить. Питер очнулся не сразу, но все-таки он очнулся. Я не могла ему и слова сказать, потому что было нельзя. Разрешение давалось лишь на прикосновение, чтобы привести его израненное тело в чувство. А он действительно был ранен. Если дальше ни единой царапины на нем не будет видно, то его тело (настоящее тело, а оно где-то да есть, хранится в полуразобраном виде) – пострадало, и будет болеть. И боль эту не заглушить, ведь обезболивающее заключенным не полагаются, собственно также как и отдых для залечивания ран. Это было зверство. Я провела пальцами по его опухшей щеке и резко отступила, поднялась. Со всех сторон раздался крик. И этот крик был мне знаком, возможно, как никому. Даже, несмотря на то, что я была такой маленькой, я, помню тот крик, который слышала, прижимаясь к груди матери. Это был крик истинного ужаса и горя. Такое даже через сотни лет захочешь - не забудешь. Я не смогла бы… - МАМА!!! – закричал Питер и пробежал сквозь меня. Только когда изображение восстановилось, я сумела обернуться и подавиться загустевшим воздухом. Лучше бы я не оборачивалась. Прямо передо мной кричащего Питера с ревущей навзрыд Эйприл отталкивали полицейские. А еще чуть дальше была Мариам. Женщина кричала, вырывалась, царапалась, даже пыталась укусить, за что крепко получила по голове дубинкой. Она вырывалась из последних сил и кровь, что текла по ее голове, смешивалась с прозрачными, громадными слезами. Если бы не шаг в сторону. Один единственный шажок, то я бы так и не увидела изуродованное тело отца Питера. Александр. Он лежал на земле, раскинув руки в стороны. И если б не черные блестящие волосы, я бы его не узнала. Его лицо… Его не было. Одно сплошное месиво из крови. Я зажала себе рот рукой, вдыхая сквозь пальцы и пытаясь удержать крик, что так и норовил вырваться из груди. В одну секунду накатила тошнота. Это было ни с чем несравнимое, неописуемое чувство. Словно убили кого-то дорогого мне. Словно убили моего(!) отца. Убили прямо у меня на глазах. И я заплакала. Заплакала, как и Эйприл, как Мариам и как Питер, который заново переживал этот ужас. Мои руки не переставали трястись, я так крепко прижала их к лицу, что ногти впились в щеки. Я почувствовала боль, даже, несмотря на лекарства. Я чувствовала, как мое собственное сердце сравнялось по ритму с сердцем Питера. Его сердце… Я словно держала его в своей ладони. И вся его боль, все горе проходило через меня с каждым быстрым и сильным ударом. Мне хотелось кричать. Так сильно, как никогда в жизни, но я не могла. За меня это делали Мариам, Эйприл и сам Питер. Я не могла произнести и одного слова. Я так часто видела смерть, что казалось, привыкла к ней. Она давно должна была стать частью моей жизни, но эта смерть… Какой бы она ни была… Она была ужасней всех других. Мне так хотелось сказать ему «прости»! «ПРОСТИ!» Одно единственное слово. Я чувствовала, что это моя вина. Моя, и больше ничья. Что это я виновна в том, что сейчас он вновь переживает этот ужас. Что события, которые, я уверена, он хотел бы забыть, он вспоминает опять. И они, как и раньше, но только с двойной силой, разрывают все нервы. Все их остатки. - Прости… - прошептала я одними губами себе в руку и схватилась за голову, опуская ее так низко, что мои черные волосы закрыли все. Они отгородили мои глаза от окружения, но только не уши. Они все еще функционировали. Их крик. Он рвал мои перепонки, он как огромный жук, гусеница, прорывался в мозг, все глубже и глубже, разрывая тонкие стенки, переворачивая все воспоминания, в которых этот крик преследует меня повсюду. Ведь у всех! У всех заключенных есть эти воспоминания! И в каждых крик. Он все громче и громче. Громче и громче. Он прорывается отовсюду. Убивает. Но только не сейчас. Сейчас нельзя! Мне нельзя сдаваться! - Возьми себя в руки, – велела я сама себе сквозь слезы и громкие всхлипы. – Возьми себя в руки, Су Лин! – уже громче и настойчивей повторила я и наконец, прилагая такие громадные усилия, сумела оторвать руки от головы, медленно, но поднять лицо. – Возьми. Себя. В. Руки. Черт подери. Ну же… Я оперлась рукой на собственное колено и поднялась на дрожащие ноги, сжимая кулаки до боли в пальцах и ладонях. Если сейчас поддаться панической атаке, я пропала. МЫ пропали! Нельзя. Просто нельзя. Возьми себя в руки. Сожми все свои чувства в комок. Не время выпускать их на волю. Это не твоя родня. Они даже не твои знакомые, чтобы так убиваться из-за какого-то незнакомого мужчины… - Папа! – услышала я крик и прикусила до крови губу. Как же больно… Хватит! Не слушай его. Остановись! Он не твой брат. Не твой отец или друг! Он просто подопечный. Отгородись. Дыши. Я втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. И так же грубо его выдохнула. Отогнала от себя назойливый запах чужой крови, который просто резал все рецепторы, врывался в мозг, резал глаза. Дыши глубже. Приди в себя! Это ведь еще не конец. Когда будет конец, дома ты вдоволь наорешься в подушку. Просто потерпи. Ты нужна ему. Обоим. Ты нужна обоим! Я еще несколько раз вздохнула полной грудью и, сдерживая тошноту, успокоилась. Да, было больно. Больно лишь смотреть, но паника никогда не спасала никого. Это убийство лишь подготовка. Эта чертова революция – подготовка к чему-то более ужасному. И я должна выстоять, вовремя начать действовать, успокоить Питера, когда это будет необходимо настолько, что от этого будет зависеть его жизнь, его выигрыш. Сейчас – не та ситуация. Дыши и терпи. Просто дыши и терпи, пока не сменятся «декорации». Дальше будет видно… Все видно…