Конфетти

8. Здесь даже в душе пахло антисептиками. Среди флаконов шампуней, бальзамов, гелей для душа совсем нескромно затесалась большущая бутылка «Стерилиума». В полотенца, кажется, намертво въелся запах стерильности, и даже когда он вытирался насухо — жёсткая махровая ткань не приняла на себя его запах и запах зелёного яблока — больничного шампуня. Глухая ночь. Они могли бы сейчас спать в своей постели. Почему день, который должен был стать идеальным с самого утра получился вот таким: бесконечно болезненным, скомканным и никак не заканчивающимся? Макс бросил полотенце в корзину с грязным бельём. Испорченные джинсы и жилетку сунул в пакет и побрёл назад в палату. Отчего-то смотреть на обоих отцов сейчас было страшно. Он устроился на диванчике возле палаты, притянув к груди левую ногу, положил голову на колено и принялся смотреть в сторону коридора, который оканчивается лифтом с надписью «Только для медперсонала. Зона операционных». Именно туда увезли Мира. Именно оттуда должна будет появиться каталка. Макс прикрыл глаза. В голове вертелись моменты прожитого дня. Начиная с подъёма и звонка отцу, заканчивая темнеющей кляксой крови на полу туалета. И вспышками — лица, лица, лица. Стоп-кадром ощущение знакомого, неуловимо знакомого. Тёмные волосы, карие глаза, тонкая красивая фигура. Он видел его где-то. Но где и когда? Когда дрогнули двери лифта, и в коридор тихо выехала больничная каталка впереди которой топал усталый хирург, Макс пружиной взвился с места и рванул на встречу, наплевав на вспыхнувшую в ноге боль. Дико, просто чудовищно хотелось курить. Каталку завернули в соседнюю палату. Доктор остановил его на подлёте, взял под руку и вошёл в палату, которую занимали сейчас Влад и Дмитрий. — Ну что я могу сказать… пластики пришлось много делать. Организм молодой, сильный, он восстановится полностью. Но. Характер ранений указывает на то, что это было преднамеренное нападение, нанесение тяжких телесных повреждений. И это автоматом означает уголовное дело по факту. — Где он? — Влад отошел от окна и скорее инстинктивно, чем осознано подошел к сыну. — Как он? — Сейчас его устраивают в соседней палате. Заведующий отделением отдал такие распоряжения. Вы можете оставаться здесь. — Простите, как вас зовут? — Дима с трудом заставлял себя стоять на месте, а не рвануть в соседнюю палату к сыну. — Вознесенский Ростислав Анатольевич. Пластический хирург. Не волнуйтесь, с ним всё будет в полном порядке. Порезы были точные, к счастью, ни одной рваной раны. И сами раны чистые. Помощь оказана своевременно. Швы снимем через неделю. Следы останутся. Но почти незаметные. Сейчас он только отходит от наркоза. Постарайтесь не давать ему уснуть как минимум часа два. Макс кивнул и тут же рванул в соседнюю палату. Два часа не давать ему уснуть. О да, он помнил, даже слишком хорошо помнил, как его тормошил отец после операции. Как заставлял говорить с ним, петь даже, только бы Макс не уснул… — Леонид Алексеевич предупредил, что вас, вероятно, попытаются ммм… побеспокоить. Я взял на себя смелость вызвать охрану на этаж. Если что-то будет необходимо, сообщите… — Спасибо, Ростислав Анатольевич, — Дима бледно улыбнулся кивнувшему врачу и обернулся к Владу. Дверь за хирургом тихо закрылась. — Нас могут побеспокоить?.. Господи, какой бред! — Это не бред, — Влад потер лоб, чувствуя, как голова начинает просто раскалываться. — Новости у нас разлетаются быстро. Кто-то мог узнать нас. Надеюсь только, что охрана не понадобится. Иди к нему, Дим. Ты сейчас ему нужнее, чем кто-либо. Иди, я заберу оттуда Макса. Дима взял его лицо в ладони и нежно коснулся губами лба. — Спасибо, Владиус. Спасибо за то, что ты рядом. Больно, страшно, но и хорошо тоже. Они — семья. Самая настоящая семья из всех. Ну и что, что двое пап и одна мама? Ксюша прекрасный человек и её тепла хватит и для любимого человека её сына. Сын. Мирка. За какие грехи ему всё это досталось? Дима с внутренним содроганием открыл дверь и погрузился в резкий запах больничной химии. И тут же наткнулся на совершенно больной взгляд Макса, прижимающего к губам бледную руку Мира. Влад вошел следом, обошел Диму и, склонившись над Максом, потянул его вверх: — Пойдем, ребенок. Еще успеешь насидеться, а отец ему сейчас нужнее. Да ты и сам это знаешь. Пойдем, маленький. Тебе отдохнуть надо. Макс с надеждой глянул на Диму, потом нехотя поднялся, наклонился, поцеловав бледные прохладные губы любимого. — Узнайте кто это был… пожалуйста! — Обязательно, Макс. — Дима присел в кресло рядом с постелью и сжал между своими ладонями холодную ладошку сына. Ему сейчас так холодно. Влад вывел Макса, довел его до соседней и почти силой усадил на кровать. Опустился перед ним на корточки, беря в руки его пальцы: — Тебе нужно поспать. Сейчас ты ничем не поможешь, а потом ему понадобится вся твоя поддержка. Думаю, завтра мы заберем его домой. — Почему нас таких ненавидят? Почему презирают? Мы ведь просто друг друга любим, мы никому ничего плохого не делаем? Мы вообще никого не трогаем… Почему нам просто не дадут спокойно жить?.. Люди уроды. Ничего святого в душе, а мы пытаемся достучаться до них… стихи пишем, песни о любви… а они не знают что такое любовь. — Макс смотрел ему в глаза, и в то же врем, кажется, совершенно его не видел. — Мы не знаем, почему это случилось, — Влад мягко поглаживал его пальцы. — Не думай об этом, ребенок. Люди завистливы и злы. А если тот, кто непохож на них еще и имеет наглость быть счастливым… Не волнуйся, маленький. Раньше хуже было. Намного хуже. Тогда за это травили. А сейчас… мы действительно не знаем, что произошло. Ложись, Макс. Ложись и ни о чем не думай. Завтра все будет по-другому. — Я видел там человека. Мне показалось знакомым его лицо. Я встречал его где-то раньше, только не могу вспомнить где. Темноволосый, темноглазый. Красивый очень. Мелькнул и пропал в толпе… — Макс позволил уложить себя в постель и вздохнул. — Я должен был быть рядом с ним… всегда… — Что за человек? — из уже еле различимого бормотания Макса Влад ухватил только это. — Мужчина, юноша? — Парень. Моих примерно лет… Я видел его… где же я его видел… — Макс говорил всё тише и тише, пока не умолк. Его точно выключили, а внутренних сил хватило ровно на столько, чтоб безболезненно завершить процесс засыпания. Не на ходу, а в постели, с трудом стряхнув с ног спортивные туфли. Влад встал, расстегнул пояс на джинсах Макса, чтобы не передавливал живот, ловко стянул рубашку и укрыл его больничным одеялом. Откинул прядку от лица, прижался губами ко лбу и отстранился. Вышел в коридор за кофе, а потом вернулся. Устроился на соседней кровати и задумался. То, что Макс увидел кого-то знакомого, еще ни о чем не говорило. Мы столько видим разных людей, кто-то западает в память, кто-то нет. Вот только отмахнуться от слов сына Влад не мог. Уж слишком ему самому напоминало что-то описание этого «знакомого». Что-то брезжило на краю сознания, не давая успокоиться и отвлечься. А ведь и без этого было о чем подумать. Газета, из которой Влад выдрал статью с фото, была вечерней. А это значит, что завтра утром все остальные будут захлебываться очередной сенсацией. Сына Влада Соколовского застукали с парнем. И фотография еще такая… Мир на ней почти голый. Похоже, только-только из душа. И не скажешь, что фотомонтаж или случайный кадр. Все предельно очевидно. Макс его там так обнимает, что вопросов даже у самого тупого не возникнет. Но реакцию предсказать невозможно. Еще двадцать лет назад мальчишек бы облили грязью и вываляли в дерьме. Сейчас с этим проще, но ненамного. Затравят… Не обличительными статьями, так охотой за очередной фотографией. И даже надеяться не стоит, что Мира удастся от этого уберечь. Все раскопают. И кто этот «солист», все узнают. Хорошо хоть, что, повинуясь какому-то безотчетному порыву, Влад изменил его фамилию в программе. Хотя… Тогда удар придется по Диме. Бергу. И еще неизвестно что лучше. И все-таки, что за знакомый Максу померещился? 9. Перемотанная рука и плечо. Бледность. Золотистая кожа стала какой-то пергаментной. Вот что чувствовал Влад. Страх. Отчаяние. Боль. Он не мог взять на себя боль ребёнка, как Дима не может принять боль сына. Не может лежать на больничной постели вместо него. Мальчик. Сильный, красивый, пронзительный мальчик. Бесконечно любящее сердце и тонко чувствующая душа. Мальчик, перед которым на колени может опуститься целый мир. Но как убедить его, что всё будет хорошо? Как не дать измарать в той грязи, что уже закипает у них под ногами? Сволочи и мрази всегда в огромных количествах обретались в мире. И минувшие двадцать лет мало что изменили. Да, теперь никто не травит и пальцем не показывает. Но отвращение, пренебрежение, ненависть — никуда не делись. — Всё будет хорошо, малыш… просыпайся, тебе нужно проснуться, давай, хороший мой… открывай глаза… Миру казалось, что его на куски рвут. Мягкая, уютная темнота тянула вниз, а яркий, острый, причиняющий боль свет — вверх. «… просыпайся… тебе нужно проснуться…» Знакомый голос… Теплый, яростный. Темнота слабела, отступала. А на ее место приходила боль. Тело словно дергало, мышцы ныли. Ресницы Мира дрогнули, и, словно это было сигналом, в голову хлынули картинки. Браслет, туалет, Стриж, нож. БОЛЬ. Мир попытался пошевелить рукой и зашипел сквозь зубы, распахивая глаза. Чужие потолок, стены. И стойкий запах хлорки. Больница. — Папа? — тихо, еле слышно позвал он. — Я здесь, Мирка, здесь. Не шевелись и не волнуйся. Тебе операцию сделали. Подлатали немного, но врач сказал, заживёт и будешь как новенький… — Дима потёр слабую ладонь сына, согревая тонкие пальцы. — Маму Вадим увёз. Макс и Влад в соседней палате. Макс от тебя просто не отходил и просто дико переживал, пока тебя оперировали… Мир медленно закрыл глаза. Спать хотелось неимоверно. А еще пить. Но мысли уже начинали водить хоровод. — Операцию? — еле слышно спросил он, и в груди разлился страх. Тело своего он еще почти не чувствовал, только боль. Пожалуйста… — Я смогу танцевать? — Конечно сможешь, маленький, только глаза открой, давай, не ленись и смотри на меня, я надеюсь, твой старик не настолько отвратно выглядит, чтоб не смотреть на него, да?.. — Дима кончиками пальцев погладил его щеку. — И танцевать и готовить. Сам же знаешь, без труда ничего не добьёшься. Так что купим тебе эспандеров, потаскаем пару месяцев в тренажёрку и я самолично выпихну тебя на сцену. О, да, ты же помнишь, что с понедельника у тебя начинается вокал? Так что валяться в постели долго я тебе всё равно не дам! Мир еле слышно фыркнул и заставил себя поднять потяжелевшие ресницы. Пару мгновений смотрел молча на отца, отмечая громадные круги под глазами, скорбно опущенные уголки губ и вздохнул: — Прости. Я испортил тебе праздник. — Бооооооже, — тихо простонал Дима, закатив глаза. — Бикбаев, ты себя-то слышал? Ничего ты мне не испортил, чудо моё светлое. Это был твой праздник. Но я должен был всё-таки не выпендриваться и отметить твой день рождения дома. –Дима вздохнул и тихо закончил: — И ничего бы не случилось. На тебя напали. Ты сможешь описать того, кто это был? Для полиции. — Не нужно полиции. Мне нужен Влад. Пап, он же здесь? Позови его. Пожалуйста, — перед глазами с бешеной скоростью снова замелькали картинки вечера. И газета… С их фото… Мир тихо застонал, кусая губы и попытался повернуться на бок, рука отозвалась дикой болью, и он дернулся в другую сторону. На мгновение перехватило дыхание от новой волны резкой боли, и он застыл, боясь шевелиться. Похоже, ребро сломано… — Мир, не шевелись. Тебе наложили очень много швов на руку. У тебя треснули рёбра, а одно сломано, потому просто спокойно лежи. — Дима поднялся на ноги, а потом вдруг посмотрел на сына. — Влад его тоже знает, да? Это был тот, кто знает тебя. Зависть? Ненависть? Такое нельзя умалчивать, сынок. Чтобы не произошло ни с кем другим. — Просто позови его. Пожалуйста. Я не собираюсь ничего умалчивать, — говорить было трудно. И… пить. Как же хочется пить. И в голову опять туман наползает… — Не вздумай уснуть, малыш, — только и сказал Дима и вышел. На вопрос Мир не ответил. Но… да. Значит да. Он чувствовал это, всем собой чувствовал. Дима тихонько заглянул в тёмную палату и шёпотом позвал: — Влад, иди сюда, родной… Влад встрепенулся, встал с постели и, поправив одеяло Макса, вышел за дверь. — Что случилось? Мир пришел в себя? — И зовёт тебя. Похоже, он великолепно знает того, кто это сделал. Вероятно, знаешь и ты… — Дима прикрыл за ними дверь и вернулся в кресло. — Не спи, маленький. Влад пришёл. Владу хватило одного взгляда в глаза Мира, чтобы глухо произнести: — Дим, пожалуйста… Выйди. Я тебе потом все объясню. — Нет, Влад. — покачал головой Бикбаев-старший. — Хватит тайн и обид. Мы одно целое. Мы семья. И справиться со всем должны как семья. У нас больше никого нет. Ты, я, Мир и Макс. Больше опереться не на кого. За Мира, за Макса за тебя я голыми руками кого угодно порву. Я останусь. Влад только зубы стиснул. Упрямец любимый. А в глазах Мира — тоска. Влад ласково ему улыбнулся, сел рядом и склонился почти к самому лицу, словно пряча его от взгляда отца. Провел по волосам, и спросил одними губами: — Кто? А Мир словно утонул в его глазах. Но улыбка вышла напряженной. — Стрижаков… И с ним еще кто-то был. Влад закаменел. Пару мгновений смотрел словно сквозь Мира, а потом выпрямился. После той драки, Стрижакова пришлось уволить из балета. Тот ушел молча, и Влад вздохнул с облегчением. Как оказалось, зря. Сжав прохладные пальцы Мира, Влад развернулся к Диме, колеблясь. Что сказать? Правду? Или хватит полуправды? — Это один их бывших танцоров шоу. Он рвался в солисты, но ему не хватало таланта и усердия. Мне казалось, что я ясно объяснил ему, что главная партия ему не светит. — Злость и зависть, — тихо сказал Дима. — Как всегда. — Он криво улыбнулся, выбрался из кресла и направился к дверям. — Я за кофе… Мир проводил его взглядом, а когда дверь за ним закрылась, выдохнул благодарно: — Спасибо. Я боялся, что он начнет расспрашивать и… — Все хорошо, — Влад прижал к щеке его ладонь. — Теперь все будет хорошо. Расскажи мне, что случилось. Мир вздохнул, но начал рассказ. Почему-то говорить об этом с Владом было легче. — Их было четверо. Стриж и еще трое парней. Пьяные. Думаю, он просто увидел здесь меня и решил отомстить. Выбили дверь и… все. Я пытался сопротивляться, но… — А что с рукой? — Влад успокаивающе погладил его по волосам. — Заслонил лицо, — выдохнул Мир, борясь со сном, а Влад нахмурился. Лицо? Так… Волна темного, удушающего гнева поднялась из глубины и застыла горечью на языке. На секунду Влад представил себе, в какие лохмотья превратилось бы тонкое, красивое лицо Мира, если бы он не… — Не надо, — словно прочитав его мысли, почувствовав его состояние, Мир подался вперед, наплевав на боль в груди. — Не трогайте его, не вмешивайтесь, — он почти умолял, сжимая руку Влада. — Пусть полиция разбирается. Не хочу, чтобы вас потом в чем-то обвинили. — Не буду, — слабо улыбнулся Влад, чувствуя, как дрожит внутри тоненькой струной нежность к сыну Димы. Нет, теперь и к ЕГО сыну тоже. Он заставил Мира лечь на спину, чтобы облегчить боль и легко, едва касаясь, погладил бинты. — Макс чуть с ума не сошел. Это же он нашел тебя. Не дождался и пошел искать. — Как он? — Спит в соседней палате. Я еле уговорил его лечь. Так что готовься, ребенок, тебе еще предстоит прочувствовать на свой подранной шкурке, что такой забота Макса Соколовского, — Влад улыбнулся, и Мир отразил его улыбку. — Думаю, я это переживу. — А куда ты денешься, — Влад криво усмехнулся. Мир покусал губы, а потом выдохнул: — Вы же видели эту газету, да? Влад нахмурился. — Да. На редкость хорошее качество фотографии. Мир вздрогнул, но свернуться калачиком ему не дал Влад: — Лежи спокойно. Мир послушно замер. Сказать было нечего, а оправдания Соколовскому точно не нужны. — Можно мне воды? Влад только головой покачал: — Пока нет, — но потянулся к тумбочке, смочил стерильный бинт и провел им по губам Мира. Тот жадно облизнулся и почти простонал: — Еще… Пожалуйста… — Потерпи, маленький, — Влад разговаривал с ним так же, как когда-то с Максом. Смочил еще раз его губы и отложил бинт. — Что теперь будет? — спросил Мир только бы отвлечься от мыслей о воде. — Не знаю, — честно отозвался Влад. — Поживем-увидим. Сначала тебе нужно поправиться. ****************** Дима курил, выпуская колечки дыма в открытое окно туалета. Рядом, на подоконнике, остывал кофе. Со стороны это выглядело смешно и странно. Три ночи. Туалет. Чудак пьёт гадостный растворимый больничный кофе и курит. Вот только ему совершенно не смешно. Когда это произошло? Когда Мир перестал ему доверять? В тот момент, когда Дима позволял себе стать собой? Сам виноват. Захотелось… теперь расхлёбывайте, Дмитрий Амиризович, последствия своей гениальной игры. Вы убедили окружающих и себя, что Димка Бикбаев в прошлом, оставив окружающему миру только Дмитрия Берга. А теперь твой собственный сын, увидевший Димку, решил окончательно довериться твоему любимому человеку. Что такое? Ревнуешь? Столбик пепла упал в стаканчик. Дима тихо выругался. Вот так всегда. Закон подлости. Закон вселенского свинства в действии. Не доверяет. Мир ему не доверяет. И как теперь вернуть его доверие? Как доказать, что Дима Бикбаев, именно Дима Бикбаев — реально существующий человек, а Берг — его часть, кусочек, маленький кусочек личности. Слабый от потери крови сын позвал Влада. В своей боли и своём страхе он позвал Влада. Не его. Дима затушил недокуренную сигарету в стаканчике, выбросил его в урну. Выходит, он был плохим отцом… В коридоре тихо. На сестринском посту сиротливо горит ночник. Сестричка прикорнула в сестринской. Не выдержала, бедолага. Дима взял из автомата ещё стаканчик кофе и вернулся в палату. — Насекретничались?.. Влад только глаза устало прикрыл, мгновенно считав все с его лица: — Дурак ты, Бикбаев, и уши у тебя холодные. Нет у нас от тебя никаких секретов. Мир виновато улыбнулся и совсем по-детски шмыгнул носом: — Правда, пап. Просто… Ты не знаешь всего. Я… сам виноват. Я этому парню руку сломал. — Не трожь мои уши, — мрачным голосом протянул Дима. — Они тебе ничего дурного не сделали. Им был нужен срочный перекур. По сердцу полоснуло это самое «ты не знаешь всего». Конечно не знаешь, когда об этом просто никто ничего не говорит. — За просто так никто никому руки не ломает. Значит было за что, — вздохнул Бикбаев-старший, присев на пустующую кровать. Влад кинул короткий взгляд на Мира и, сжав его пальцы, молча вышел. Этому разговору свидетели не нужны. Мир проводил его взглядом, а потом повернулся к отцу: — Иди сюда, пап. Ко мне иди. Пожалуйста. — Гоняешь старого больного человека, — проворчал Дима, но покорно пересел в кресло возле постели Мира. Мир только улыбнулся грустно: — Ты ко мне даже прикоснуться не хочешь? Пап, — он протянул ему руку, — пожалуйста. Мне… так тебя мало. — Меня в твоей жизни всегда было слишком много, Мир… — Дима сжал его руку и коснулся губами тонких пальцев. — Я занимал её всю. Так быть не должно, тем более теперь, когда у тебя появился Макс. — Не тебя. Дмитрия Берга. Но ведь не он мой отец. А ты. И тебя мне не хватает. Ты другой. Таким, каким я хотел тебя видеть. Вот только теперь… У меня есть Макс, а у тебя — Влад. И… — Мир отвел взгляд, не зная, как закончить. Сказать, что ревнует? Что хочет наконец понять, что это такое, когда отец — друг? — И?.. — Дима смотрел на него спокойно, внимательно, своим вниманием будто подталкивая к дальнейшим словам. — Ты ведь испугался меня. Такого меня. Не-Берга. Я могу быть паяцем похлеще Макса. В мои восемнадцать, на шоу, в котором мы с Владом участвовали, я в шутку звался королём эпатажа. На какое-то время это прозвище ко мне таки прилипло. Я бываю капризен, и чудовищно требователен. Это я, не-Берг. — И теперь я хотел бы узнать тебя. ТЕБЯ. Но я с Максом, а ты — с Владом. А сейчас даже не хочешь сесть рядом со мной. Это ревность? Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ревность? Дима выбрался из кресла и в следующий момент уже осторожно устраивался на постели Мира рядом, стараясь не задеть, не причинить боли, и вообще не занимать много места на больничной полуторке. — Так лучше? — Да, — выдохнул Мир и, наплевав на боль, повернулся и уткнулся ему в плечо, неловко обнимая. Зажмурился и заговорил. — Ты тогда с ума сходил. Метался, как лев по клетке. А я… С Максом уже был и больше всего на свете боялся, что ты узнаешь об этом. Я ведь про Влада давно уже знал. А когда Макс появился, испугался, что ты нас с ним разлучишь. А тогда… Парень этот, Стриж, меня в раздевалке поймал. Поцеловал насильно, а Макс это увидел. Вот я и… руку Стрижу и сломал. От злости. Я тогда в таком бешенстве был, что даже не понял, что наделал. Да и потом не жалел ничуть. Ведь из-за него тогда Макс и… к тебе пошел, — Мир сжался, но что-то внутри не давало остановиться. Он ДОЛЖЕН все рассказать. Вот только голос стал еле слышным. — Я видел вас тогда. Тебя и Макса. Думал… Думал, что с ума сойду. Потом мне Макс все объяснил, конечно, но… Прости, пап. Мне нужно было тебе об этом раньше сказать, но ты сам тогда с ума сходил. Дима закусил губу, на секунду зажмурился, а потом осторожно погладил пушистые прядки волос. Кричать? Ругать? За что? За собственную слабость? Он сам виноват во всём. И винить в этом некого. — Я не помню кто начал. Да в сущности, какая разница. Он видел во мне тебя. Я видел в нём Влада. Но мы сумели остановиться. И я этому рад. Мне… не в чем упрекнуть тебя, Мир. И не в чем винить. Да и права такого не имею. — Но этого Дима уже не сказал. — Я просто не хочу, чтобы осталось что-то не досказанным. И… все понимаю. Я больше не хочу видеть Дмитрия Берга. Я хочу узнать тебя. Ты всегда закрывался от меня. Боялся, что я что-то увижу, узнаю о тебе. Знаешь… это больно. — Я не хотел, чтоб тебя хоть краем коснулось моё прошлое. То, с чем я жил столько лет. Ложь, зависть, ненависть. Но ты и без меня этого всего хлебнул. Дима Бикбаев исчез, потому что с каждым прожитым днём в его жизнь лезли, ковырялись в его чувствах и постоянно ковыряли раны, которые никак не желали заживать. Я не хотел, чтобы ты видел, знал человека, который любил мужчину. Отец Влада, его мать — ненавидели меня. Сестра… наверное жалела. Дима Бикбаев исчез, потому что не мог позволить журналистам испортить твою жизнь так, как портили они жизнь Макса. Дима должен был исчезнуть со своей любовью, со своими привычками, театром, пением, полностью и сразу. По этому ты никогда не знал его. — Зато я хочу узнать его сейчас, — Мир вздохнул, нежась в тепле, идущем от отца. Даже боль утихла. И глаза снова слипаться начали. — Только не закрывайся от меня снова. — Значит придётся тебе перестать краснеть всякий раз, когда я говорю глупости или целую его у тебя на глазах. — Дима улыбнулся и глянул, а часы. Полтора часа. — Ладно, будем считать, два часа свои ты благополучно протрепался со стариками. Теперь спи, чудо моё. Щеки Мира порозовели. — Я… это тогда от неожиданности, — он отодвинулся от отца, отпуская его. — Слишком большая разница между тобой таким, каким ты был и какой сейчас. Я… привыкну, — он облегченно вздохнул, чувствуя, как глаза закрываются сами собой. И шептал уже еле слышно. — Я… люблю… тебя, па… — И я люблю тебя, Мирка, — Дима поднялся с постели, наклонился, легонько целуя сына. — Отдыхай. Неслышно он выскользнул в коридор, прикрывая за собою дверь палаты и устало опустился на диван, облюбованный ими с Максом несколькими часами раньше. Поднял взгляд на нарезающего круги по коридору Влада. — Шёл бы ты спать, Соколовский, видок у тебя, прямо скажем, не звёздный… — Спасибо за комплимент, любимый, — усмехнулся тот. А потом вздохнул: — Думаешь, лучше выглядишь? Тебе отдохнуть нужно не меньше. — Мир уснёт и я лягу на соседней кровати. А ты топай к Максу. Надеюсь, утром у выхода нас не будет ждать толпа папарацци, — Дима с силой потёр лицо ладонями. — Я уже забыл, каково это. — Не будет, — Влад устало выдохнул. — Нынче папарацци не те. Разленились. Так что до вечера время у нас есть. — Он остановился перед Димой и протянул ему руку. — Вставай. И иди спать. Завтра нам надо будет умудриться забрать Мира отсюда. Я договорюсь с врачом, чтобы отпустил. Все необходимые процедуры можно делать и дома. — Ты бываешь чертовски убедителен, — вымучено улыбнулся Дима, принимая руку. Поднялся, чуть покачнулся, а потом, оглянувшись по сторонам, мимолётно коснулся губами щеки. — Добрых снов, Влад. Постарайся отдохнуть. И так же воровато скрылся в палате. Прошмыгнул мышью, незаметно, тихо. Когда ему было нужно, он умел становиться незаметным. Разулся, ослабил пояс на брюках и вытянулся на постели, прислушиваясь к тихому дыханию сына.