Конфетти

4. «Серпантин» Дима выбрал не случайно. Здесь проходила презентация трёх его книг, обслуживание было на высоте, да и владелец заведения был его поклонником. Вернее сказать — почитателем. К слову, и заведение своё он назвал именно так, после того, как часа два просидел с Дмитрием за рюмкой кофе, споря до хрипоты о лейтмотивах книг Берга. Тогда они по буковке перебрали «Монпансье». И именно Артём Сохранный был первым человеком, который сказал, что «Монпансье» — единственное творение блистательного Берга, которое невозможно ни экранизировать, ни поставить в театре. Что касается «Серпантина», то Бикбаев невольно стал крёстным отцом детища Сохранного, написав в одном из романов Артёма — как одного из героев, владеющего ночным клубом-рестораном с таким вот названием. …- так почему «Серпантин»? — Потому же, почему и «Монпансье». Разноцветно, феерично, со вкусом праздника. — И однажды банка пустеет… — Но ощущение праздника остаётся, даже когда глядишь на неё пустую… На этот вечер Артём отдал семейству маленький ВИП-зал на десять мест. Круглый по-артуровски стол, удобные кресла, мягкий свет, цветы и непременные разноцветные полосы серпантина. При желании — можно выйти в главный зал и присоединиться к веселящейся молодёжи, или остаться в этом маленьком царстве удовольствий и неги, курить кальян и улыбаться, обсуждая планы. На телефон пришла смс. Макс извинился, вышел в зал, прошёл к стойке администратора, у которой уже ожидал его курьер. Макс расписался в получении заказа, ещё раз придирчиво осмотрел присланное и улыбнулся. Его подарок в сегодняшний образ Мира вписывался просто идеально. Когда он вернулся — всё семейство хохотало над очередной остроумной шуткой Бикбаева-старшего. И всё-таки именно Дмитрий — король эпатажа и тонкой вдумчивой иронии. Что ж, давно пора взрослеть. Клоунада хороша до поры. Макс обошёл стол, открыл чёрную коробочку и поставил её перед Миром. На чёрном бархате томно поблёскивал браслет. Продолговатые пластинки белого золота чередовались с золотом червонным, а на центральной пластинке вилась гравировка — «Б+С». — Это тебе, — тихонько шепнул Макс. — В честь дня твоего рождения. Мир замер, как завороженный, глядя на мягкие переливы. Медленно выдохнул в воцарившейся тишине, и погладил кончиками пальцев грани. — Красиво… — еле слышно шепнул, кусая губы и просто не зная, что еще сказать. Простое «спасибо» — слишком… мало. Слишком сухо. Стиснув зубы, боясь позорно расплакаться, Мир только протянул Максу руку, глядя на него с благодарностью и любовью: — Оденешь сам? — Почему бы и нет? — Макс поцеловал тонкое запястье и тихо щёлкнул замочком, надев творение столичного ювелира на руку Миру. «Сначала почти женился, теперь — повязали». Шуточка замерла, готовая сорваться с губ, но там же и осталась, жестоко задушенная. Больше никаких шуточек. Никаких. — Спасибо, — Мир мягко улыбнулся ему, а потом повернулся ко всем остальным: — Вы отпустите нас ненадолго попудрить носик? — он похлопал ресницами, изображая жеманную девушку. Дима постарался сделать как можно более непроницаемое выражение лица и под столом легонько пнул владовский ботинок. Ксюша чуть смущённо покачала головой, всем своим видом показывая, что она совершенно не против. — Попудрить носик? — вскинул бровь Макс. — Конечно, — Мир успокаивающе улыбнулся матери и кинул лукавый взгляд на отца. — Должен же я сказать тебе «спасибо» как следует. — Ну попудрить, так попудрить. Мы не надолго. — Макс подошёл к выходу из зала, покачал головой в ответ на вопросительный взгляд официанта. — Мы скоро, не скучайте, — Мир ослепительно, совсем по-отцовски улыбнулся и направился вслед за ним. Как только за ним закрылась дверь, он дернул Максу за рукав в сторону, дотащил до пустующего ВИП-зала, впустил его внутрь, запер дверь на замок, а потом толкнул Соколовского в кресло и сам устроился на его коленях. Взял лицо в ладони и, глядя в глаза отчаянно зашептал, почти касаясь губ: — Макс… Макс, пожалуйста. Что не так? Я тебя… не чувствую больше! Словно это не ты или мыслями летаешь далеко. Тебе плохо, тебе больно. Я вижу! Но не знаю почему и мне тоже плохо. Пожалуйста, расскажи мне. — Мир, — Соколовский зажмурился и судорожно вздохнул, пытаясь успокоить зашедшееся в истерике сердце. — У тебя сегодня день рождения. Всё нормально, всё хорошо. Отец рад, что он снова с твоим отцом, твоя мать счастлива и всё тип-топ. Семейная идиллия. Ты любишь меня, а я люблю тебя. Его голос почти даже не дрожал. Только прикосновения Мира, его близость, вызывали в нём почти физическую боль. — Это отношения, Мир, и они требуют ответственности, мне давно пора повзрослеть. Перестать быть эгоистом. Даже сейчас, вместо того, чтоб веселиться со всеми ты сидишь и подтираешь мне сопли. — А я хочу, чтобы ты снова стал собой, — Мир только головой мотнул. — Макс, когда же ты поймешь, что ничего важнее тебя в моей жизни нет? И плевать мне на день рождения, если тебе плохо. И… мне не нужны отношения, в которых не будет ТЕБЯ, а лишь то, чем ты пытаешься стать. Даже ради меня. Родной мой, хороший… Мне нравится смеяться вместе с тобой, мне нравится смотреть, как смеешься ты. И… я прошу у тебя лишь чуточку серьезности в тех вещах, которые важны мне. Наша семья и ты. Макс, вернись, — Мир кусал губы, готовый заорать. Он сам во всем виноват. САМ. Иногда не понимая Макса, он требовал от него «серьезности» и… получил. Вместо того, чтобы попытаться понять самому, пошел по пути наименьшего сопротивления. Идиот… — Я серьёзен. Во всём, что касается тебя. И если шутки шучу — тоже. Бля, сам шучу, сам смеюсь. Ты ведь не понимаешь над чем я смеюсь, да? И я прошу у тебя прощения, снова, снова. Потому что мои слова делают тебе больно. Потому что ты вспоминаешь всё и сразу и сердишься на меня. Ведь я не могу быть серьёзнее. — Макс не открывал глаз. Просто говорил. Тихо, с расстановкой, очень спокойно, хоть внутри корчился и выл. — Мы всё-таки очень разные. Выросли такими. Такими и остаёмся. То, что для меня шуточки — для тебя оскорбление и обида. Этого изменить нельзя. Значит есть один выход. Я не буду больше паясничать, Мир. Я даю тебе слово. Я не буду больше. В глазах Мира полыхнуло: — Тогда я уйду. Сдохну от тоски под забором, но уйду. Потому что это будешь уже не ты. Потому что ты такой, какой есть. Потому что я люблю тебя таким. И я не хочу, чтобы ты ломал себя. Я… слишком хорошо знаю, что это такое… Макс, пожалуйста. Да, мы разные. Но мы можем найти компромисс. Золотую середину. Я ХОЧУ этого, понимаешь? А то, что собираешься делать ты — это крайность. Крайность, слышишь? — А лучше, если ты станешь припоминать после каждой моей шпильки в сторону нашего милого семейства, как я с твоим отцом целовался? — Вспылил Макс, схватив Мира за плечи. — Лучше, если Вера будет целовать меня при встрече, а ты втихую скрипеть зубами? Если ты увидишь, как я валяюсь на диване в обнимку со своим отцом, что ты тогда скажешь? — Что рад за тебя. — Мир даже не попытался высвободиться. Только смотрел отчаянно, кусая губы. — Рад, что у тебя есть кто-то, с кем ты можешь вот так поваляться на диване. Кто-то, кто поддерживает тебя и защищает. Просто дай мне время, Макс. Это все, что я прошу. Всего лишь чуть-чуть времени чтобы разобраться с собой. Потому что меняться нужно МНЕ, а не тебе. Забыть обо всем, что когда-то было, вспомнить, каким я когда-то был. Дело не в тебе, Макс. Дело во мне. Это я мечусь и не понимаю, что со мной происходит. Я. — А я тебе ничуть не облегчаю решение твоей проблемы. Не вешай на себя всех дохлых кошек, Бикбаев Ратмир. — Макс, наконец, обнял его и тяжело вздохнул. — Времени у нас много, Мир. Главное, чтоб его хватило. — Обещай, что не будешь делать глупости, — Мир чуть-чуть перевел дух, расслабился и подался к Максу, словно зарываясь в его объятия. — Ты нужен мне. И такой, какой есть. — Я постараюсь, — тихо сказал Макс. — Твоему отцу правда торт понравился, или он проглотил его из вежливости и любви к искусству? — Ты отца не знаешь, — Мир тихо фыркнул. — Если бы ему не понравилось, он бы так и сказал. Еще бы и припомнил тебе ранний подъем папы Влада. Своих близких он не щадит. — Значит ещё хуже, чем в театре, — вздохнул Максим. — Ладно, долго мы уже нос твой пудрим. Уже всего запудрить могли. Вставай, красавица. Твоё чудовище морально готово вернуться в лоно семьи. — У меня самое красивое чудовище на свете, — Мир послушно слез с его колен. — Возвращайся. А я прогуляюсь до двери с треугольничком. Макс кивнул и выбрался из кресла. Немного неуклюже прошёл следом за Миром, и когда тот открыл дверь — погрузился в звуки клубной музыки и голоса ди-джея. Привычная кутерьма. Младший Соколовский в клубах чаще отсиживался за стойкой бара, лениво потягивая «Мохито», чем пытался танцевать. Да, танцевал он неплохо, даже с учётом травмы. Просто сам себе этого не позволял. В неоновых сполохах промелькнуло знакомое лицо. Макс вскинулся, пытаясь взглядом его отследить. И не смог. Как не смог вспомнить, где же он этого парня видел. А в семейном кругу всё шло своим чередом. Ароматными клубами подымался к потолку дым кальяна, тепло пахло чаем и кофе, и в углу на столе мягко мерцал зажжёнными свечами торт. 5. Мир вздохнул и, опустив голову, начал пробираться через толпу к противоположному концу клуба. Ужом проскользнул меж двух пьяно хихикающих девиц, а потом скрылся от бьющей по ушам и мозгам музыки за дверью туалета. На ней никаких опознавательных знаков не висело, поэтому использовали его только знающие и особые, постоянные клиенты клуба. Может, поэтому здесь было относительно чисто, и в кабинках не обнималась с унитазами пьяная молодежь. Здесь вообще никого не было, и Мир вздохнул с облегчением. Видеть кого-то сейчас он не хотел. Умывшись, Мир провел по волосам и вскинул взгляд в зеркало. Хорош… Темные круги под затравленными глазами. Почти белое лицо и искусанные губы. Разговор… вышел тяжелым. Но, кажется, все более или менее получилось. Лед тронулся, а уж уничтожить его совсем он постарается. И все-таки он идиот. И почему он такой обидчивый и мнительный? Как цветок тепличный или девушка, в первый раз в жизни из монастыря вышедшая. Нежная фиалка, бля… За спиной дверь ударилась о стену от сильного пинка, и Мир развернулся. — Этот? — зашедший первым парень хмуро кивнул на Мира, и сердце того сжалось. Что происходит? — Этот-этот, — через порог буквально перевалился еще один, и Мир только выдохнул, узнав Стрижа. Черт… — Привет, куколка, — Стриж шагнул к Миру, и тот инстинктивно отступил и уткнулся спиной в стену. — Что, не ожидал? Мир выдохнул, группируясь. Отвечать он не собирался, не желая дразнить явно теряющего контроль и пьяного в хлам Стрижа. Надо выбраться отсюда. Но как, если выход перекрыт еще двумя парнями не самого хилого вида, а окон нет? Надеяться на то, что его кто-то услышит из-за грохочущей музыки, нет смысла. — Вот уж не ожидал тебя увидеть, — Стриж подходил все ближе. — Какой сюрприз для меня. Почти подарок, — его карие глаза темнели все сильнее, становясь почти черными от ярости. — Что тебе нужно? — Мир сжал кулаки, уже понимая, что драки не избежать. Господи, только бы Макс не решил пойти его искать! — Да так… поговорить, — Стриж остановился и грубо произнес в сторону: — Держите его. Мир и те, что стояли рядом с дверью рванулись вперед одновременно. Но эффекта неожиданности, на который так надеялся Мир, не получилось: в двух шагах его с распростертыми объятиями ждал тот, первый. — А ты шустрый, — он усмехнулся и оттолкнул Мира от себя. Тот крутанулся, но в туалете было слишком мало места, а в ограниченном пространстве драться Миру еще не приходилось. А когда плечо пронзила острая боль, дергаться расхотелось вообще. Еще один удар пришелся в спину, Мир охнул, вскинулся, выгибаясь, а потом рухнул на пол, получив под дых. В поле зрения появились пижонские туфли, и Мира дернули вверх, ставя на ноги и крепко придерживая с обеих сторон. Перед глазами появилось лицо того, Первого, как успел окрестить его Мир, а щеки почти ласково коснулись. — Красивый… Мир дернулся, а Стриж хрипло, пьяно рассмеялся. — Сучка. Подстилка гейская. Так и знал, что он с этой хромоножкой спит. А он все целку из себя строил. Типа «не такой». — Зависть — плохое дело, — выплюнул Мир и тут же получил удар под ребра. Застонал сквозь зубы, пытаясь свернуться в клубочек, чтобы уменьшить боль, но держали его крепко. — Ничего… завтра мне завидовать вся страна будет. Как газеты увидит, так сразу и будет, — Стриж шагнул к нему, становясь вплотную. — И что же мне сделать с тобой, а? Ты мне руку сломал, тварь! — в ставших черными глазах Стрижа полыхнуло пламя, и его кулак врезался в грудную клетку. Мир захлебнулся воздухом, закатил глаза, задергался, судорожно пытаясь сделать вдох. А Стриж только рассмеялся. Схватил за волосы и дернул вверх, вынуждая поднять голову и посмотреть ему в лицо. — Так что с тобой сделать? Я бы тебя поимел, но ведь ты, сука, только удовольствие получишь. Или… — Стриж замер на мгновение, а потом его губы растянулись в усмешке. Он качнулся вперед, стискивая пальцами его подбородок, и зашептал прямо в искривленный в безмолвном крике боли рот Мира: — Или мне подпортить твое хорошенькое личико, а? Вот здесь пару раз лезвием, — кончик пальцев нарисовал крест на щеке, — Тут еще можно, — рассек бровь. — И будете вы со своей хромоножкой два уродца. Парные… Стриж улыбнулся и показал Миру тонкий, острый нож, который сжимал в пальцах. Сердце Мира замерло, он отчаянно дернулся, выгнулся, выламываясь из держащих его рук. В последний момент сумел вырвать одну руку и прикрыть лицо. По запястью полоснуло болью расходящейся тонкой кожи, и кровь хлынула из перерезанной вены, обжигая. Рядом грязно выругались, Стриж взвыл и, словно обезумел. Нож замелькал в воздухе, а на коже руки Мира беспорядочно появлялись новые порезы. Глубокие, тонкие… — Хватит! — голос Первого на мгновение перекрыл гул музыки из зала. Он оттащил Стрижа в сторону, бросил короткое: «оставьте его», и Мира отпустили. Лишенный опоры, тот рухнул на кафельный пол, даже не заметив боли в ногах. Кровь стекала с пальцев, и Мир, как завороженный смотрел на лужицу у своих колен. И даже когда рядом упала помятая газета, он только вздрогнул. — Все, уходим, — голос Первого доносился словно откуда-то из тумана. Шаги, мат, хлопок двери. Сильный, яростный. Мир вздрогнул, застонал от боли в руке, а потом взгляд наткнулся на фотографию в газете, и сердце застыло. Макс. Макс и он. Вместе. Рядом. И их поцелуй. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, Ратмир… С днем рождения тебя… — смех рос и рос, пока не превратился в задушенный всхлип. Не в силах больше держать себя прямо, Мир лег на кафель и свернулся клубочком. 6. Свечи успели догореть до средины, когда Макс поднялся с места. — Где тут комната с треугольничком? — тихо полюбопытствовал он у Дмитрия. — На противоположном конце зала, — так же тихо ответил ему Бикбаев. — Вряд ли он подался бы в общий. А тот для персонала и випов… — Дима на секунду сжал пальцы Макса. — Что-то случилось? — Нет, мы всё решили, — покачал головой Макс. — Сейчас я его приведу. К противоположному концу зала пришлось буквально пробиваться. Музыка, лица, дёргающиеся с разной степенью паралитичности фигуры, яркие сполохи и не совсем трезвые выкрики… Макс поморщился, но с упрямством ледокола пробивался сквозь толпу, пока не свернул в маленький коридорчик и не упёрся в заветную дверь. А что, если его здесь нет? Если Золушка решила смыться? Как тогда, в «Метели»? Глупости, Соколовский. Поговорили, хоть и больно, но поговорили, разобрались? Разобрались! А что ещё нужно? Только время. А время у них есть. Макс глянул на замок. Открыто. Он там нет? Это потом он заметил и почти выбитый ударом замок, и треснувшую плитку в том месте, где дверь врезалась в стену. Потом. Значительно позже. А в первый момент он увидел только кровавую кляксу на выложенном плиткой полу и скорчившуюся фигурку. На дрожащих ногах он подошел к Мир и, как подкошенный рухнул на колени, притягивая к себе напряжённое дрожащее тело, ничуть не заботясь о том, что кровь пачкает его одежду. — Мир!.. Мирка!!! Мир, родной, любимый, МИИИР!!! — рука в крови. Вся. Исчерченная тонкими кровоточащими полосками, точно его долго и вдумчиво полосовали с немыслимой жестокостью. Макс содрал с себя жилетку, рванул рубашку, отодрал рукав и принялся быстро перематывать раны. — Маленький… нежный мой… Кто это был, а? Убью, суку… мммааааааа… закопаююуууу… Страшно. Особенно вот этот росчерк. Хоть не вдоль вены, и то слава богу. Ещё рукав! Скрутить жгутом, сильно перетянуть руку, не щадить, не сейчас. Пожалеть и потом можно будет. И то, не жалеть, а просто быть рядом. Быть рядом… он и был рядом, когда ЭТО случилось. Нельзя отпускать. Ни на секундочку, ни на единую секундочку! Бледный как смерть. Но пульс бьётся. Живой. Скорую вызвать. Блядь, да скорая ползти будет долго и настойчиво! Макс лихорадочно ощупал карманы, и чуть не застонал от радости, когда нашарил телефон. Рванул чехол зубами. Пальцы, мокрые от крови, скользили по клавишам, пачкали экран. И когда в трубке послышался голос отца — почти рыдал от злости и отчаяния. — Макс?! — Влад застыл, пытаясь расслышать хоть что-то сквозь судорожные всхлипы. — Макс, что случилось?! — В больницу, пап… его… надо в больницу… Только пусть… и Дима будет… А маму его… пусть Вадим увезёт… не… надо ей… — Макс всхлипывал, но говорил, понимая, что каждая минута дорога. Бесценна. — Мы в туалете… для персонала… Мира кто-то… я не подниму его, пап… папа… Влад резко выдохнул, мгновенно запирая все эмоции. Потом. Все потом. Из путаного объяснения Макса понять удалось немного, но и это хватило, чтобы начать действовать. Роскошно улыбнувшись замершей Ксюше, он склонился к встревожено смотрящему на него Диме и зашептал на ухо: — Там что-то случилось. Отправь Ксюшу домой, чтобы не нервничала, а потом иди к туалету. Макс там с ума сходит. А я пока «Скорую» вызову, — он сжал плечо Димы и выпрямился. Кивнул Вадиму, чтобы тот вышел следом, и направился к выходу. — Что… — Тебе нужно увезти Ксюшу. Там что-то с Миром, а ей сейчас волноваться нельзя. Мы сами все сделаем. Когда что-то прояснится, я сам позвоню. Все, Вадим, давай, — он хлопнул опешившего Герасимова по спине и отошел, набирая номер «Скорой». Будь Герасимов идиотом — своих вершин не достиг бы никогда. Но Герасимов идиотом не был. Потому и возражений любимой женщины не послушал. И на заверения, что его непременно пошлют подальше и с ребёнком видеться не позволят спокойно возразил: — Я хочу, чтобы он по крайней мере на свет появился, — а потом просто шепнул бледному Диме: — Если что — звони, в любое время, когда угодно. Когда Бикбаев-старший распахнул двери туалета, Макс сидел на полу, прижимая к себе бледного бесчувственного Мира и сам выглядел не самым лучшим образом. Краше в гроб кладут. Лужица крови, пропитанные кровью полосы рубашки, и окровавленное лицо сына — в безобразную истерику он не сорвался, только потому, что понимал — нельзя. — Максим, — Дима трудно сглотнул. Тяжёлый запах крови витал в воздухе и кондиционер не в силах был справиться с ним. — Что случилось, ребёнок?.. Просить его отпустить Мира — бесполезно и даже неправильно. Кто его знает, каковы внутренние повреждения? А вдруг сотрясение? Дима с трудом подавил тошноту и ледяной ужас, затопивший душу. — Его избили… и изрезали… рука вся… — Макс всхлипнул, до крови прокусил губу, только бы не завыть. — Он без сознания, а меня не было рядом!!! Я не знаю какая сука это сделала… — По перепачканному кровью лицу Макса потекли слёзы. — «Скорая» скоро будет. Я на всякий случай принес аптечку, — Влад вошел в помещение и замер, молча глядя на плачущего сына и на Мира, лежащего тряпичной куклой в его руках. Выдохнул почти со стоном, но до Макса дошел твердо. Опустился на колени, пачкая брюки в крови, и осторожно коснулся лба Мира. Тот вздрогнул, слабо застонал, и Влад отшатнулся. Дима принял из его рук аптечку, быстро просмотрел содержимое, вскрыл пакет стерильных салфеток и принялся сосредоточенно вытирать лицо сына и руки, те участки, что не были перемотаны полосами ткани. Порезы были разные. Глубокие и поверхностные, почти царапины. Но сколько же крови… Взгляд упал на брошенную кем-то газету. Фото. Мир и Макс. И поцелуй. Что уж тут непонятного? — Влад… — Дима мягко коснулся его руки и кивнул на серую страничку бульварного чтива. Влад потянулся вперед, поднял брошенную газету и, пробежав статью, заметно побледнел. А потом, решив, что сейчас не это главное, вернулся к Миру, выдрав лист с фото и статьей и сунув его в карман. Легко касаясь, ощупал его. Переломов, кажется, не было. Но по всему телу черным наливались синяки от ударов. Плечо, грудь, живот… Влад только ругался про себя. — Да где эта чертова «Скорая»?! — еле сдерживаемые эмоции прорвались сорвавшимся голосом. И, словно в ответ, дверь туалета открылась, и в помещение сразу стало тесно. — Отойдите, пожалуйста, — суровый врач со спокойным лицом безжалостно отодвинул их в сторону и опустился перед Миром. Влад сжал губы в полоску и встал за спиной сына, который, казалось, не понимал, где находится. А потом началось. …да, я нашёл… да, в таком состоянии… как мне показалось — тонким острым предметом, потому что порез… да, сразу как увидел наложил жгут… нет, не медик, но проходил несколько занятий по оказанию первой помощи… студент третьего курса ГИТИСа… Мой друг. Полные восемнадцать… сегодня исполнилось… Макс на автомате отвечал на вопросы, пока не явились парни с каталкой. Это статья. Умышленное нанесение тяжких телесных повреждений. Оставление без помощи. Возможно даже группой лиц. А если так — то расспросов стражей порядка не избежать. Мира подняли на каталку только тогда, когда парамедик убедился, что это сделать можно. Маленький портативный рентген показал несколько трещин в рёбрах и одно сломанное. — Я поеду с ним! — Максим вцепился в руку отца, пытаясь подняться на ноги. — Мы все поедем, — тихо сказал Дима, помогая ему. На крошечном пятачке более-менее свободного пространства это было весьма проблемно. У выхода столпился народ. Музыка смолкла. Бледный Артём отчитывал охрану. Назавтра, вероятнее всего, вся смена будет уволена. Но сомневаться в том, что Сохранный перешерстит все записи камер наблюдения, но тех, кто ЭТО сотворил найдёт — не приходилось. Они уехали следом за «Скорой». За рулём джипа Макса впервые сидел не он. Слишком дрожали руки. Он был на заднем сидении, а рядом, обнимая его за плечи, сидел Дмитрий. — Я должен был пойти следом… Должен был… я всегда иду за ним, куда бы он не пошёл… а сегодня отпустил одного… Дима буквально насильно заставил его прилечь, устроив голову на своих коленях. Крепко сжал, так, чтоб чувствовать бешенное биение сердца. — Плачь, ребёнок. Плачь. Легче будет. Ты вовремя пришёл. Чтобы ему помочь. "Скорая" приехала быстро… — Дима говорил, говорил, успокаивал, чувствуя, как рвётся его сердце. Его сын в машине. Его сыну больно. Больно и так страшно было. Они все были совсем рядом, но не с ним. Не с ним. 7. Влад проводил их до кареты ‚Скорой помощи‘, посадил Макса и Диму в машину, проследил за тем, как они уехали, а потом вытянул из кармана вырванный из газеты клок и вытащил телефон. И плевать, что второй час ночи. “…мой внук — это мое разочарование. В семье, конечно, не без урода, но я надеялся, что нас это правило обойдет… …Я застала Максима с этим парнем… Целовались прямо у меня на глазах. Нет, я до сих пор не знаю, кто это и как его зовут. Кажется он у Влада в шоу участвует. Абсолютно невоспитанный хам… …„Золотому мальчику“ отечественного шоу-бизнеса, его хромота ничуть не мешает устраивать личную жизнь. Три дня назад его застукали в служебном помещении концерт-холла „Маскарадл“ в объятиях одного из солистов последнего шоу его отца, Влада Соколовского. Как мы видим, Соколовский-младший решил хоть в чем-то пойти по его стопам. Напомним, что более двадцати лет назад Всеволода Соколовского подозревали в нетрадиционной ориентации. Но с его женитьбой и последующим рождением сына эти слухи затихли. Но Максим Соколовский дело отца продолжает и развивает…» Суууки…. — Алло? — от сухого голоса на той стороне телефонной линии перед глазами Влада полыхнуло. — У вас больше нет сына, господин Соколовский, и нет внука, — Влад говорил четко, ровно, хотя больше всего на свете хотелось заорать. — И никогда не было. Я сменю фамилию себе и Максу и мы больше не будем вашим разочарованием. Я больше не хочу вас слышать и знать. Никогда. Нас больше нет, — закончив говорить, он отключил телефон и сел за руль машины. Ударил по газам и поехал на бешеной скорости вслед «Скорой». Изображение перед глазами расплывалось, но кожу щек щипало от слез. Влад буквально ворвался в больницу. Еще не зная о состоянии Мира, не поговорив ни с Димой, ни с Максом, договорился о самом лучшем для Бикбаева-младшего и о комнате отдыха для всех них. И только потом отправился на поиски любимого и сына. Макс нашёлся довольно быстро. Он сидел на диване в холле на третьем этаже хирургии и пил кофе. В перепачканных джинсах, в жилетке на голый торс, отмытый от крови, но с тем безумием в глазах, которое совершенно точно говорило: пока ничего не известно. — У Димы кровь брали. Сепарировался он. Мир крови порядком потерял. Сейчас его штопают… некоторые порезы глубокие очень, но каким-то очень тонким лезвием, так что должно всё быть нормально… — А где сам Дима? — Влад ласково провел по его волосам. — Может, тебе домой? Выглядишь… жутко. Не думаю, что Мир будет рад видеть тебя в таком состоянии. — Как сказала сестричка, его сепарировали на повышенных оборотах, потому как кровь срочно была нужна. Он сейчас сам почти в отключке. В палате. Врач приказал полежать с полчаса… — Макс на секунду прикрыл глаза, отдаваясь ощущению приятной тяжести отцовской руки на затылке. — За что его так?.. Какая падла?.. — Не знаю, родной, — Влад прижался губами к его лбу. — Не думай об этом сейчас. Артем обещал найти их, а, значит, сделает. Но тебе нужно отдохнуть. Если не хочешь домой, то я договорился о комнате отдыха. — Мне бы в душ, — Макс кивнул. — Шмотки чистые я из машины взял. Он такой костюм красивый купить хотел… мы с ним почти поругались по дороге… господи, какой же я кретин… Максим уткнулся отцу в плечо и разрыдался. Тяжело, горько, страшно. Какими мелкими казались все прочие проблемы. Мир. Его Мир. Его любимый человек ранен. — Ребенок… — Влад обнял его крепко, очень крепко. Наплевав на косые взгляды, он гладил спутанные волосы и целовал висок. — Все будет хорошо. Он жив, а это главное. Трещины затянутся, ребро срастется, порезы заживут. Все будет хорошо. К тому же… — он грустно улыбнулся. — Он вряд ли останется в больнице. И у тебя будет шанс поухаживать за ним. И он будет только твой. Обещаю, что я даже Диме не дам приставать к вам. — Это Дима не даст тебе к ним приставать, — Бикбаев-старший, пошатываясь, выбрался из палаты, и присел на диван по другую сторону от Макса. Легонько погладил его по волосам, на миг коснувшись пальцев Влада своими, холодными после процедуры. Макс шмыгнул носом, осторожно высвободился из отцовских объятий, и, подхватив магазинный пакет со своими вещами, двинул к сестринскому посту, от которого ушёл уже в сопровождении медсестрички. — Ты зачем встал, чудо? — Влад только вздохнул, встал и потянул только-только устроившегося Диму. — Давай, родной. Тебе нужно полежать, а мне — спрятаться от посторонних глаз. Иначе персоналу выпадет шанс лицезреть почти эксклюзивное шоу — истерику Влада Соколовского, — он улыбался вымученно, уголки губ подрагивали, но пальцы, державшие Димино запястье были цепкими. — Нет, истерики никто устраивать не будет, — покачал головой Дима и тут же ухватился за плечо Влада. Кружилась голова. — Идём. Там палата двухместная. Макс вернётся, можно будет уложить его спать. Едва только дверь за ними закрылась, Дима обессилено опустился на край постели. Сухожилия не перерезаны. Нервные окончания не повреждены. Мышцы и кровопотеря. И невозможность просто задать вопрос — что случилось?. — Что за статья? — только и спросил он, устраиваясь на постели, бросив на Влада испытывающий взгляд. Влад молча вытащил из кармана скомканный обрывок и протянул его Диме, отходя к окну и обхватывая себя за плечи. Все. Теперь точно — все. Нет больше семьи. Родителей тоже нет. Умерли. Давно. Влад прикрыл глаза и прислонился лбом к стеклу. К черту… Теперь его семья — Дима и мальчики. ДВА сына. А все остальные могут идти на хрен. — Господи, как же они подставились… — Дима смял газетный лист и прикрыл глаза. Плохо. Очень плохо. Теперь охоту начнут за мальчишками, хоть лучше бы продолжали гоняться за ними. — Им теперь покою не дадут. — Не позволю, — глухо отозвался Влад. — Ты и мальчики — теперь ВСЕ, что у меня есть. Не позволю ни разрушить, ни отобрать. Больше никогда, — пальцы все сильнее стискивали плечи. — Я знаю, родной. Знаю. Но мы не сможем спрятать их, как прятался я, Влад. Это будет означать крах ИХ жизней. А они ещё совсем дети, — возразил Дима. — Им незачем все это пока знать. Пусть Мир поправится. А потом… посмотрим. Может, нам повезет, и об этом забудут, — сам с трудом веря себе, выдохнул Влад. — Пока что — и впрямь знать не за чем. Но только представь поход в супермаркет или новостные колонки в Интернете. Они всё узнают, Влад. И ТАК мы их защитить не сможем. — Пока Мир не поправится, Макс забудет про Интернет, — Влад зло усмехнулся. — А продукты и мы им возить можем. Дим… дай мне время. Я что-нибудь придумаю. — Что-нибудь придумаешь ты, что-нибудь я. Мы же умные… Ложись, не маячь. Но Влад только плечом передернул. Лечь? Нет… Он тогда с ума сойдет, все это вспоминая. — Ложись сам. А я… побуду здесь еще немного… Дима со вздохом поднялся на ноги, кое-как, покачиваясь, добрался до Влада, обнял за талию и щекой прижался к спине. — Я подарю тебе такой же. Бикбаев плюс Соколовский. Всё будет хорошо, Владиус. Всё ДОЛЖНО БЫТЬ хорошо. Жизнь, она, конечно, как зебра. И под конец — вообще жопа. Но у нас жопы было так много, что в качестве компенсации жизнь просто не имеет права к нам жопой поворачиваться. Я люблю тебя. Макс любит Мира. А бОльшего нам и не надо. Влад вздрогнул и обмяк. Всхлипнул и закусил дрожащие губы. Порывисто обернулся и сгреб Диму в охапку, прижимая к себе. Просто обнимая. Без слов. Чтобы почувствовать… жизнь не остановилась. Что не повторяется все, как в кошмарном сне. И Димка, ЕГО Димка рядом. Напряженный, уставший, но родной. — Спасибо, — еле слышно выдохнул Влад в мягкие прядки, отстраняясь. — Спасибо тебе, — губы все еще дрожали, но теперь он мог с этим справиться. — Пока ты со мной, все действительно будет хорошо.