Конфетти

- Мне было хорошо с тобой. - Это все, что ты можешь мне сказать? - Да. Большего не жди. - Уже давно не жду. - Прости. - Нет. Не прощу.

1. - Мааакс?.. - Ну?.. – получилось нечленораздельно, сонно и мрачно. Спать хотелось безумно, но кто ж теперь-то виноват? Вечеринка была прекрасна, девушки фееричны, напитки прохладны, а пить хотелось постоянно, так что все последствия были, так сказать, налицо. - Макс!.. - Чего?.. – раздражение в голосе сквозило слишком явственно, но через край не перехлёстывало, и хвала всем пресветлым яйцам, иначе… - А Максим нам прочтёт Апухтина. И, вне всякого сомнения, столь же феноменально и вдохновенно, как давеча читал Декамерон. Всё в лицах, - ехидно закончила свою речь Чусова, и волей-неволей ему пришлось открыть глаза и даже выпрямиться. По залу разнеслись смешки. В сгиб локтя уткнулся Стас-самый-младший-Пьеха. По тому, как дрожали его плечи, да ещё по сдавленному хрюканью, можно было догадаться, что мерзавец самым беспардонным образом ржал. Конь педальный. А ещё друг называется. Чусова не сдавалась и буравила его тяжёлым, физически ощутимым взглядом, полным иронии. - Итак, низвергните же свой талант на наши несчастные головы, ну же… - она отступила и замерла чуть в стороне, скрестив на груди руки. Манерно поправила на переносице очки, но взгляд там, за стёклами, стал лишь острее, в противовес почти расслабленной позе. Максим со вздохом поднялся с места и быстро спустился к импровизированной сцене. Бросил беглый взгляд в зеркало, висящее за кулисами. Ну… почти, да. Если взгляд сделать чуть менее осмысленным, совсем как у отца спросонья, немного сильнее растрепать волосы… Жаль, что физиономия так и пышет румянцем, до отвращения здоровый цвет лица. Нет, чтоб чуть больше аристократичной бледности, как у матери, тогда и в глазах трагизм бы появился. А так… Ну, придётся выходить из положения. Иначе Чусова просто не отвяжется. Макс быстро пробежался кончиками пальцев по рубашке, быстро выдернул полы из-под ремня джинсов, расстегнул несколько пуговиц, пару застегнул неправильно и на секундочку прикрыл глаза. Так… Апухтина, значит… И чего это её на классику потянуло? Она б ещё «Под лаской плюшевого пледа» спеть приказала. Ну ладно… - Просим, Максим, - в зале раздались нестройные хлопки, и тут он резко открыл глаза и обвёл взглядом зал. Не зал даже, так, комнату. По его губам промелькнула тёплая улыбка, полная какого-то детского, совершенно запредельного восторга. Вытянул руку, точно приглашая присесть тех, кто вошёл, так трогательно, так мягко. А в широко распахнутых его глазах светилась радость. Искренняя радость человека, давным-давно не отвлекавшегося от дел, которые погребли его с головою и вдруг, внезапно, обнаружившего, что к нему пришли, а дела, хоть и важные, но могут обождать, ведь гости-то долгожданные!.. - Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх И можете держать себя свободно, Я разрешаю вам. Вы знаете, на днях Я королем был избран всенародно, Но это всё равно. Смущают мысль мою Все эти почести, приветствия, поклоны... Его лицо менялось с каждой произнесенной репликой, менялся и голос. Такой живой и светлый вначале, исполненный счастья, он стих и плеснул грустью, будто безумец и впрямь устал. Устал писать законы для счастья подданных своих. А потом… Горькая тоска и узнавание. Он плакал, обнимая несуществующую Машу, в никуда смотрел, точно впрямь видел голубоглазую девочку, собирающую у реки васильки… васильки… дрожащие пальцы вцепились в длинные пряди светлых, чуть вьющихся волос. - …В голову так и впились, Колют ее лепестками. Рвется вся грудь от тоски... Боже! куда мне деваться? Всё васильки, васильки... Макс, как подкошенный рухнул на колени, пряча лицо в ладонях, закрываясь от васильков, завертевших его в хороводе безумия. И крик его захлебнулся в воцарившейся в зале тишине. А в следующий момент он медленно поднял голову и его голос налился глухой яростью: - Как они смеют смеяться?.. Если бы не железобетонная выдержка, Чусова бы шарахнулась в сторону. Безумие выплёскивалось из пронзительных голубых глаз студента и лилось полноводной рекой в камерный зал, к другим студентам. Неподвижным, замершим, как удавы перед кроликом. - Так я вам докажу, что я в своем уме: Ты мне жена, а ты - ты брат ее... Что, взяли? Голос дрожал, голос вибрировал на пределе мощи, звенел под потолком и действительно низвергался вниз водопадом чистой, незамутнённой… ненависти. Подвижный как ртуть, быстрый, яростный… И когда его голос умолк, отзвучав, канул в тишину, растворяясь странным маревом во взглядах изумлённых студентов, пошатнулся, опустошённый мощным взрывом эмоций, и оперся о стоящее на сцене старое кресло. Нина Чусова смотрела в спину такому талантливому мальчишке и впервые за долгие-долгие годы не знала что сказать. Нельзя, нельзя говорить ему КАКОЕ впечатление он производит своей игрой. Звёздная болезнь страшна в любых своих проявлениях и на любых стадиях. Но этот мальчик, несмотря на всю свою звёздность, умудрялся совершенно и напрочь игнорировать все авансы, выдаваемые ему учителями. - Садись, Вл… Соколовский. - Она оговорилась. Не впервые. Такое бывает. Только Макс дёрнул плечом, совсем так же, как отец, дерзко вскинул подбородок и побрёл на своё место, тихонько напевая себе под нос. - Шаланды полные кефали… В Одессу Костя приводил… 2. Звонок мобильного оторвал Влада от изучения бумаг. Он вытащил телефон и, не глядя на дисплей, нажал кнопку: - Да? - Я хочу знать, Соколовский, когда ты наконец займешься воспитанием своего сына? – капризный голос Даши заставил его поморщиться. - Он и твой сын тоже, позволь напомнить, - устало проговорил он. - Я не могу с ним справиться, - обвиняющим тоном произнесла жена. – Ты его совсем распустил. Гулянки, вечеринки, какие-то девки по дому шляются. А вчера он нагрубил Ане! Влад невольно фыркнул. Он сам иногда еле сдерживал себя от того, чтобы не нахамить этой вечно ноющей и жалующейся на жизнь «лучшей подруге». - И не смей смеяться! Ты должен поговорить с ним. - Хорошо, я поговорю, - желая как можно скорее закончить раздражающий его разговор, бросил в трубку Влад и поспешно отключился. Попытался вернуться к смете предстоящей постановки, но деловой настрой был потерян, и мысли сами собой вернулись к сыну. Может, он действительно дал ему слишком много свободы? Когда-то решивший не повторять ошибок собственного отца, Влад, как только Максиму исполнилось четырнадцать, предоставил ему возможность жить своей жизнью. Он поддерживал его, давал советы, но никогда не вмешивался, позволяя сыну самому набивать себе шишки. Как и отвечать за свои поступки. Даше не нравились такие методы воспитания, но она была слишком сильно занята собой, чтобы уделять достаточно внимания сыну. За всю жизнь Влад позволил себе поднять голос на Макса только один раз. Когда тот объявил, что хочет стать актером. Проявив редкостное единодушие с женой, Влад попытался отговорить сына, но тот оказался достаточно упрямым, чтобы настоять на своем. В конце концов, Влад сдался, где-то в глубине души надеясь, что таланта Максима не хватит для актерского. Но надежда оказалась напрасной. И Владу периодически приходилось выслушивать восторженные отзывы от его учителей. Каждый раз он стискивал зубы и, вежливо поблагодарив, отходил. Почти сбегал. Как и игнорировал все приглашения на спектакли. Он никогда не видел сына на сцене. И не думал, что когда-нибудь вообще посетит театр. Его жизнь – постановки шоу, концертов. А театр… остался в другой жизни. И Влад не собирался о ней вспоминать. Но с Максимом поговорить придется. Свобода или нет, но грубость по отношению к старшему, да еще и к женщине – не позволительна. Даже если от трескотни этой самой женщины уже на второй минуте начинает раскалываться голова. 3. В динамиках что-то сексуально-утробно выговаривал старичок Тимберлейк. Подпевать ему было веселее, чем разговаривать с матерью. Да, мам, вечеринка, нет, не хочу. А зачем?.. Даааа, мама, страшная, угарная вечеринка в общежитии, а как ты ещё могла подумать? Уууу… вот щас всё брошу и напьюсь как свинья! Он расхохотался, когда где-то в своём до тошноты гламурном салоне, или может спорт-клубе, или спа?.. Дарья Соколовская нажала кнопку отбоя. Это ничего. Перебесится, ещё разочек позвонит отцу. Тот кивнёт, но про себя тихо посмеётся. Он терпеть не может этих куриц, приятельниц матери. Так что беседа завершится новостями, разговором о жизни, совместным перекуром на огромном балконе, среди неприлично дорогих и чудовищно экзотических цветуёчков в дизайнерских горшках на дизайнерских же подставках. Макс припарковался возле дома, старательно огляделся. Напяливать очки, закрываться капюшоном толстовки – бесполезно. Журналисты в два счёта прощёлкают. Не спасёт даже передвижение перебежками от укрытия к укрытию. Чёртова жёлтая пресса никогда покоя не даёт. Папарацци, чтоб им! А всё маменька, светская и не очень львица. Отец от пристального внимания к своей персоне давно устал. Отделаться не может. А она – просто купается в свете. Как же… Даша Соколовская – то… Даша Соколовская – сё… Сумочка стоит столько, наряд – столько. Отчего-то даже от самого фееричного и прекрасного настроения после разговора с матерью не оставалось и жалких ошмётков. Интересно, к чему бы это? Максим раздражённо переключился на другую радиостанцию. Сейчас Соколовский-старший, наслушавшийся от благоверной очередной мути, прольёт на измученное обилием впихиваемых знаний чело отпрыска мудрую мысль. Надо будет набраться наглости и полюбопытствовать, что отец нашёл в маме? Ну, вот если откровенно. Макс повернул к себе зеркало заднего вида и задумчиво посмотрел на собственное отражение. Чёрт его знает, на кого он походит больше. Вообще – жаль, что ему досталось так мало отцовских черт. Папа в его годы был просто душкой. Даже в прискорбные четырнадцать-пятнадцать он не выглядел пупсом, которому на дни рождения нужно дарить плюшевых медведей. Хотя семейное сходство, начинавшееся с глаз, таких голубых, таких искристых, на том не заканчивалось. У него улыбка совершенно отцовская. Такая же тёплая, с лёгкой чертовщинкой. Скулы, правда, шире. Но тут уж мамочка генами поделилась. Нос тоньше, какой-то неправильный, не для этого лица. До состояния ястребиного *хоть вернее сказать соколиного* клюва не дошёл – и то слава яйцам. Но жальче всего другое. Отец прекрасно сложен. А танцует – как бог. Ему для его шоу не нужны хореографы, он и сам отлично справляется. Мягкая улыбка осветила лицо. Влада Соколовского иногда называли «Человек-оркестр». До поры до времени Макс аналогии не понимал, пока не посмотрел старую комедию с французским комиком Луи де Фюнесом. Но зато после - готов был подписаться под каждым словом шутника, первым пустившего чудесный каламбур. Увы, случай был к Максу жесток. Авария, и, как результат, тяжёлая травма привели к тому, что теперь Максим Соколовский танцевал чуть лучше слона в посудной лавке. Это по словам деда. Но благодаря отцовским урокам он обладал идеальной гибкостью, прекрасной физической подготовкой и более-менее адекватными телодвижениями, которые, по крайней мере, не заставляли его краснеть. Зато Максим Соколовский был обладателем шикарного бархатистого баритона. После чудовищной ломки голоса в подростковом возрасте, он вообще не мог нормально говорить, но ровно до совершенно жуткой ангины, случившейся посреди лета. И вот тогда… тогда голос и прорезался. Мать, правда, частенько говорила, что-де, лучше бы не прорезался, уж очень своеобразно использует Соколовский-младший вокальные свои данные, но… природу не обманешь. Всё равно своё возьмёт. Телефон тихо мяукнул. Да, точно. Время. Отец уже ждёт. Максим выскользнул из машины, пискнул брелком сигнализации и быстрым шагом припустил к двери. Щёлчок… вспышка. Как всегда. Ну, чего им неймётся? Ну не танцор он, не певец. Простой студент, будущее отечественных театральных подмостков, а может и звезда синематографа. Рано ещё! РА-НО! Дверь лязгнула замком, и Макс прикрыл на секунду глаза. Достал ключ, поковырялся в замке, нарочито громко, предупреждая о своём визите. Отец может быть занят. У него могут быть люди. А мешать он не хотел. - Паааап, я дома!.. - Я здесь! - Влад отодвинулся от ноутбука и потер глаза. В последнее время они стали сильно слезиться. Дашка настаивала на поход к врачу, но Влад только отмахивался. Купил глазные капли, но все время забывал про них. И в конце концов, махнул рукой. Правда, Максим как-то принес ему еще допотопные очки для работы на компьютере, но Соколовский только посмеялся. И во времена его молодости в их "чудодейственную" силу уже никто не верил, а сейчас и подавно... Макс «впорхнул» в кабинет, постучав при входе для проформы. Матери дома не было и хорошо, поскольку обнимашечки с возгласом «ты ещё жива, моя старушка!», как правило, заканчивались маленьким локальным апокалипсисом в масштабах одной гостиной. - Привет, па, - в кресло напротив отцовского стола он не присел, а грациозно рухнул. Нога после героического падения на колени в зале болела адски, отчего лёгкая, почти незаметная хромота, стала куда явственнее. - Я заметил, - Влад усмехнулся, глядя на встрепанного сына. - Как успехи? - Более чем успешно, - хмыкнул Макс, потирая бедро. Скрывать жест от отца - дело бесполезное, потому оставалось только улыбаться и старательно мять ноющую конечность. - Как думаешь, в моём возрасте эпатаж - нормальное поведение по жизни, или я перегибаю палку? - Нет предела совершенству, - Влад пожал плечами, глядя на кривившегося явно от боли сына. Сердце до сих пор сжималось от беспокойства за него и тщательно контролируемой нежности, которую - как Влад знал точно - Макс не примет и не поймет. - Но королем эпатажа тебе все равно не быть. И вообще - оно тебе надо? Внимания не хватает? - Твоего - да, - улыбка по-прежнему перечёркивала лицо Макса, но глаза были серьёзны. - И об этом я буду кричать ВСЮ НОЧЬ! Влад поморщился: - Прекрати паясничать. - Извини. Не могу остановиться. Первый раз удалось довести Чусову до апофигея изумления и позы Медного всадника. - Макс вздохнул. - Ты хотел поговорить. - Не я. Мама. Напомнила мне об отцовском долге, - Влад тяжело вздохнул. - Если честно, то она была почти в бешенстве. Что вы опять не поделили? - Анечку, - жеманно протянул Максим, похлопав ресницами. - Я - юный любимец дам бальзаковского возраста. «Ах, не учите меня жить, милая Анна, лучше помогите материально!» Блин, прости, но сил моих на эту курицу не хватает! В голосе плеснула злость, и Макс поспешно уставился на собственные руки, лишь бы не выдать кипевшей в нём ярости. - Она опять пыталась тебя чему-то учить? - Владу по-настоящему стало интересно. Приставать к нему со своими нотациями подруги жены не решались, но Максу доставалось по полной. - И что на этот раз? "Не груби матери, веди себя прилично"? Хотя, знаешь, может, действительно перестанешь разговаривать с ней в таком тоне? Как ни как, она - твоя мать. Уже за то, что живешь, ты должен быть ей благодарен. - Соответствовать высокому имени Соколовских, поглаживая по бедру, - Макс фыркнул. Весьма ядовито. - По девственному. Ах, куда мне до maman, я же актёришко, подохну под забором, если не буду соответствовать! Или по рукам пойду. Непременно Анечкеным. Шарман, бля! - Макс! - А я что, стану клошарить под мостами златоглавой и гнать абсент. И непременно КОНЧУ. Плохо! Влад, не сдержавшись, фыркнул: - Размечтался. Твой потолок - бражка из водорослей, - Соколовский вздохнул, в который раз сдаваясь. Серьезного разговора опять не получилось. Хотя... А, может, ну его, этот серьезный разговор? - Так, значит, ты не любишь Анечку за то, что она, - Влад честно попытался подобрать более приличное слово, а потом просто махнул рукой, - пытается тебя склеить? И потом... Когда это ты успел снова стать девственником? - А с Анечкой всегда как в первый раз... Пытаешься объяснить, почему нет, и каждый раз начинается всё с самого начала, как в сказке "Байки из склепа". Ну, прости, у меня от неё мороз по коже и хроническое состояние нестояния. - Макс тоскливо вздохнул. - У меня, наверное, на бампере написано "Возьми меня нежно... в аренду". Влад только головой покачал. Нет, ему нравились такие скорее дружеские, чем родственные отношения, но некоторых подробностей он предпочел бы не знать. - А что за проблемы с вечеринками? Мать опять жаловалась, что ты приводишь в дом кого попало. - Одногрупников. Отрепетировать сценку, которую мы приготовили для курсового. По Бергу. Из «Монпансье». Да, маленькая пьеса, да, на восьмерых. И вся фишка там в конфетти. Кто ей виноват, если она о своём материнском долге вспоминает реже, чем о политехническом институте. И вообще... Отец мой, можно у тебя испросить нижайше график твоих постановок и репетиций? Я жажду и вожделею отца своего на защите курсового проекта. - Нет, - Влад потемнел лицом. - Ты знаешь, как я отношусь к театру. К тому же сейчас у меня слишком большой проект, чтобы я мог позволить себе отвлекаться на что-то другое. Тем более на эту... В общем, нет. Для гордости за тебя мне вполне хватает оды, которую поют тебе твои преподаватели. Да и ты из детсадовского возраста вырос, когда родители на утренники к детишкам ходят. - Знаешь, - глухо протянул Максим. Губы сжались в полоску и побелели. И нет, он не играл в этот момент. - Это не честно. Просто не честно с твоей стороны. Я понимаю, у тебя дела, проекты, постановки. Это твоя жизнь. Но это часть моей жизни, которую ты избегаешь. Я видел все твои шоу за последние восемь с половиной лет. Я был на всех твоих премьерах. Это важно для тебя. И я восхищаюсь тобой и каждым твоим аншлагом. Чёрт с ними, с дифирамбами. В глазах стояла боль. От экспрессии и эйфории не осталось и следа. - Я всего только раз хочу увидеть твои глаза там, в зале. - У меня... - Влад отвел взгляд, не в силах смотреть на сына. - У меня на это свои причины. И дело тут не в тебе. И даже не в моем проекте. Я знаю, что ты хороший актер, но с некоторых пор я ненавижу эту профессию. Влад сжал пальцы в кулаки, а потом все-таки поднял глаза на сына: - Просто дай мне немного времени. Я должен привыкнуть. Если хочешь - смириться с тем, что теперь это - твое призвание и твоя жизнь. У тебя еще все впереди. Постановки, пьесы, этюды. Может, не в этот раз и даже не в следующий, но когда-нибудь я приду. К ТЕБЕ приду. Обещаю. Макс тяжело поднялся с места, подошёл к отцу, одной рукой опираясь о стол. Боль потихоньку стихала, вот только уверенными движения станут ещё не скоро. Обнимать старшего было до ужаса странно и... почти забыто. Слишком быстро Макс вырос. Слишком быстро стал самостоятельным. Он уткнулся носом в волосы отца и вздохнул. - Я буду ждать, пап. Я буду тебя ждать.