Конфетти

1. Влад закончил разговор и кивнул ждущей его женщине. Та молча направилась сторону двери, из-за которой доносилась музыка, и Влад пошел вслед за ней. Проскользнув двумя тенями в танцевальный зал, они пробрались вдоль стенки, у которой кучей были навалены рюкзаки и сумки, и устроились на низкой скамеечке. Влад с любопытством огляделся. Зеркала во всю стену, станок, кое-где вытершийся паркет… Этот зал повидал немало учеников. Кто знает, может, Владу повезет, и он найдет здесь тех, кто ему нужен. Эту школу ему порекомендовали, как одну из лучших. В прежние времена, когда Духова отошла от дел, оставив «Тодес», ее лучшие танцоры ушли вслед за ней. И былая слава балета начала угасать. А теперь от нее и вовсе не осталось и следа. И у молодежи появились другие кумиры. Разнообразие стилей и направлений просто потрясало воображение, но настоящих профессионалов, любящих танец, было слишком мало. А у Влада слишком большой проект. Настолько масштабный и фееричный, что от предвкушения покалывали кончики пальцев. Настоящий вызов ему, как режиссеру и хореографу. Но он чуть не сдался, когда Вадим раскритиковал в пух и прах его пилотный танец. «Это огонь, Влад, - Герасимов смотрел тогда на него почти с жалостью. – Он дерзок, изменчив, всегда молод и зол. Он живет и бьется. Как пульс. А здесь я вижу хорошо исполненный танец, но не более того. Покажи мне пламя, Влад». И Соколовский все начал с нуля. Распустил старую труппу и теперь обходил лучшие танцевальные школы в поисках молодых талантов. Тех мальчиков и девочек, в венах которых тек «жидкий огонь», так нужный Вадиму. Музыка в зале на мгновение смолкла, заиграла снова, и Влад наконец обратил внимание на тех, ради кого пришел. Первое впечатление - четкие, слаженные движения, идеальное попадание в ритм и музыку. - Считаем, не забываем считать! Аня, ты швабру проглотила? – у станка стояла женщина, чем-то неуловимо напомнившая Владу Аллу Духову. – Денис, носок тянем. Руки, Юля, руки! Влад невольно улыбнулся, вспоминая свои собственные уроки. Стоило признать, что ребята танцевали хорошо. Работы еще было много, но из тех, кого Влад уже успел отсмотреть, эти явно были лучшими. Музыка неуловимо изменилась, стала жестче, резче, барабаны и басы ударили по нервам, и круг танцующих вдруг рассыпался, оставив стоять только одного юношу. Он повел плечами, словно сбрасывая с них груз, начал танцевать, и Владу показалось, что этот юноша просто стал самой музыкой, растворился в ней. Рисунок его движений захватывал. То резкий и сильный, то плавный и тягучий, он завораживал и заставлял сбиваться дыхание. И Влад вдруг воочию увидел этого парня танцующим в круге пламени. Гибкое, тонкое тело, отблески огня на коже, словно повинующегося движениям его рук… - Я хочу познакомиться с ним, - каким-то чужим, севшим от неожиданного волнения голосом, произнес Влад, не сводя глаз с высокой, гибкой фигуры танцующего парня. Худрук школы только кивнула, и Влад снова погрузился в наблюдение. А музыка все лилась и лилась. И понемногу Владу стало казаться, что он спит. Спит и видит, как крутится перед зеркалом невысокий парень, то лукаво улыбаясь своему отражению, то взлетая в воздух в потрясающем прыжке. Другой парень. Сердце предостерегающе сжалось, и Влад поспешно тряхнул головой. Музыка в зале замолкла, послышались хлопки, гомон, смех. Репетиция закончилась? - Мир! – женщина, все это время молча сидевшая рядом с Владом, встала, и Соколовский последовал ее примеру, удивляясь. Что за странное имя? – Мир, иди сюда. От толпы отделился тот самый юноша и неторопливо пошел к ним, пятерней взлохмачивая и без того растрепанные волосы. Влад застыл, чувствуя, как желание уйти вдруг начинает мутить рассудок, а дикое чувство дежа-вю заставляет кончики пальцев подрагивать. - Здравствуйте, - парень подошел, и Влад заставил себя успокоиться. Со своими непонятными эмоциями он разберется позже. - Это Всеволод Андреевич Соколовский, - худрук представила Влада, - а потом повернулась к нему: - А это наша «звездочка». Мир. Вы сами расскажете ему, почему вы здесь? - Да, конечно. Спасибо большое, - Влад кивнул женщине и та отошла. Влад откинул со лба прядь волос и повернулся к юноше. Миру. Она назвала его Миром. Влад открыл, было, рот, чтобы поздороваться, но заглянул в его глаза и ухнул в них с головой. Голубое небо, зелень травы и дым от костра перетекали друг в друга, смешивались. Влад стиснул зубы, выдираясь из мягкого плена, и протянул парню руку: - Будем знакомы? Мир быстро сжал пальцы и тут же отпустил, словно прикосновение к чужому человеку ему было неприятно. - Вы хотели со мной поговорить? - Да, - Влад, благодарный Миру за то, что тот своим вопросом помог ему вспомнить о работе, кивнул в сторону. – Отойдем? Мир безразлично пожал плечами и пошел за Владом. - Ты очень хорошо танцуешь, - Соколовский воскресил в памяти некоторые моменты увиденного им танца. - Спасибо, - Мир склонил голову к плечу, изучая Влада. - Настолько хорошо, что я готов пригласить тебя на кастинг. «Маскарад» набирает новую труппу для шоу и мне кажется, что ты идеально подойдешь. - Если я идеально подхожу, то зачем мне кастинг? – спокойно спросил Мир, и Влад на мгновение растерялся. Прямая логика вопроса этого мальчишки почти вогнала в ступор. - Потому что я не могу принимать такое решение в одиночку. Я – режиссер-постановщик этого проекта. Но кроме меня есть еще и продюсер, который должен будет официально утвердить тебя. Но я не думаю, что на этом кастинге у тебя будут конкуренты. - Я подумаю, - Мир на мгновение отвел взгляд. Он не выглядел ни удивленным, ни обрадованным. – Что-нибудь еще? Влад опешил. Ему показалось или этот мальчик его вежливо послал? - Нет. Вот, возьми это, - Влад вытащил из кармана визитку, написал на обратной стороне дату, время и место проведения кастинга и протянул ее Миру. – Если надумаешь, то приходи. Мир молча взял визитку у Влада, повертел ее и вдруг протянул обратно: - Мне это не нужно, спасибо, - поймал непонимающий взгляд Соколовского и пожал плечами: - Меня уже пригласили на этот кастинг. Первой эмоцией Влада была ревность. Яркая, сильная, внезапная. Кто-то успел добраться до этого мальчика раньше него. Кто? Влад открыл, было, рот, чтобы задать Миру вопрос, но, встретив его предостерегающий настороженный взгляд, передумал. Почему-то показалось, что ответ он все равно не услышит. - Так ты придешь? - Я подумаю, - ровно повторил Мир, и Влад больше не нашел повода продолжать странный разговор и определиться наконец, что его так смущает в этом юноше. - Хорошо, - выдохнул Влад. – Тогда, надеюсь, мы еще встретимся, - он протянул руку, Мир пожал ее и тут же отошел к другим ребятам, мгновенно вливаясь в толпу. Влад сунул в карман отвергнутую визитку и, кинув на группку гомонящих парней последний взгляд, вышел из зала. Он нашел своего героя. Оставалось надеяться, что тот примет правильное решение и все-таки придет на кастинг. 2. Текст шёл неровно. Рывками. Кусочками. Нервными и смятыми, как квадратики бумаги для записей, сброшенные нервной рукой в урну. Текст шёл, но лучше бы его не было. Слишком тягостным было послевкусие. Слишком горьким. Дима отодвинул ноут, подошёл к окну и закурил. Вадим был настойчив. Вадим был убедителен. Вадим был фееричен и прекрасен в своей экспрессии. Он просил, он умолял, он пафосно «становился на колено», приводя всё новые и новые доводы. В конечном итоге пригрозил сыграть в «кавказскую пленницу» и похитить предмет своих грёз и размышлений. Но мир должен непременно узнать о существовании Мира. Дима прятал улыбку в бокале вина, сдержанно кивал и... обещал подумать. Вот только о чём тут думать? Над чем? Мир свою дорожку выбрал давно и идёт по ней. Стремительно, легко, танцуя. Именно так. Это его путь, это — его судьба. Его способ покорить сцену. И не Диме спорить с ним. Нет. Напротив. С другой стороны — слишком давно и слишком старательно он прятал Ратмира от грязи, он маслянистых взглядом, от сплетен и шепотков. А теперь весь этот ушат... да нет, не ушат, бездонный колодец может выплеснуться на младшего. И как это перенесёт сын Берга — одному богу известно. Страшно даже не это. От ушата помоев отмыться можно. Сложно, но можно. Что будет, если Мир не выдержит, как не выдержал когда-то он сам? Да, ему возвращаться было некуда, но и терять было уже нечего. Либо в петлю, либо всё с нуля. Миру есть куда возвращаться. Диме — есть, что терять теперь. Сигарета дотлела до фильтра. Столбик пепла рассыпался по тёмному паркету пола. А он даже не заметил. Варианта... два. Радикальных. Запретить и поддержать. Со всеми проистекающими. Запретить — и наткнуться на протест. Впервые открыто вступить в конфликт. Не то, чтоб он к этому не готов. Он, Дима, этого попросту не желает. Всеми силами души. Потому что это будет означать крах того доверия, тех отношений, что царят в семье. А это означает — поддержать. Помогать и любить. Ни в коем разе не страховать. О нет, ошибки Мира должны быть только его ошибками и ничьими больше. Кто не совершает ошибок — тот ничему никогда не научится. Это — закон жизни. Дима оглянулся на подмигивающий курсором вордовский лист, вернулся к столу. Бросил окурок в переполненную пепельницу и закрыл файл. Без сохранения. Что ж, снова придётся начинать с нуля. Главное, поменьше светиться перед камерами. А всё остальное — не страшно. Не страшно. Видно, совершить над собой героическое усилие и всё-таки собраться с мыслями — не выйдет. Остаётся одно: решить проблему, поскольку её наличие — очевидно, раз уж настолько мешает работе. Из кабинета он вышел, прихватив с собой пепельницу, молясь, чтоб горка окурков не посыпалась на пол от легчайшего сквозняка. Маршрут проложен: кухня, мусор, кофе. Вижу цель, препятствий — нет. Завершающий этап не сложился. Кофе не было. Зато наверху собирался на репетицию Мир. Дима задумчиво взглянул на пустой кофейник и оставил удовлетворение потребностей тела на потом. Мир кинул в сумку чистую майку, в которую собирался переодеться после тренировки, полотенце и, окинув взглядом комнату, проверяя, все ли взял, вышел за дверь. Закинув сумку на плечо, спустился с лестницы и остановился у ее подножия, заметив в холле отца. Странно. Еще десять минут назад он был у себя в кабинете. Мир ясно слышал приглушенное щелканье клавиш ноутбука. Отец ждал его? - Пап? - Мир окинул взглядом полную окурков пепельницу и нахмурился. Обычно отец старался курить поменьше. - Что-то случилось? - Сложная морально-этическая дилемма, - Дима обезоруживающе улыбнулся, внимательно оглядев сына. - To be, or not to be, вот в чём вопрос. - И каков ответ? - Мир прикинул, сколько у него есть еще времени, а потом оставил сумку у подножия лестницы и подошел к отцу. - А какой бы ответ ты хотел услышать, Мир? - Дима опустил монументальный шедевр дизайнерской мысли на столик и парой лёгких движений привёл причёску сына в лёгкий художественный беспорядок, впрочем, на самом деле тщательно продуманный. Эту прядку вот сюда, а эту на глаза. - Ты чего хочешь? Мир вздохнул, тихо млея под незатейливой лаской отца. Отвечать катастрофически не хотелось. Зато хотелось остаться дома и провести весь вечер вот так, рядом с отцом. Как в детстве, когда он забирался к нему на колени и засыпал, счастливо улыбаясь. Но отец внимательно смотрел в глаза, и отвечать пришлось: - Я хочу попробовать. Это тот шанс, который я упустить не могу. Шанс. Когда-то и он думал, что именно это - шанс. Тот самый, который упускать никак нельзя. Тоскливо сжалось сердце. Оставалось надеяться, что Вадим знает, что делает. Герасимов гоняет до кровавого пота, но те, кто идут за ним, становятся настоящими звёздами. И дай-то бог, чтоб Мир никогда не разочаровался и не пожалел о том, что оседлал свой шанс, схватил за хвост синюю птицу. - Я понимаю. Те, кого выбирает Вадим, просыпаются знаменитыми. Я хочу, чтоб ты понял. Для себя самого понял и решил, готов ли ты к этому. Быть не собой, а кем-то придуманным для целой толпы. - Я танцор, пап, а не актер. И чтобы бы я ни делал, это будут только мои эмоции и мои чувства. Тело врать не умеет. И не мне тебе об этом говорить. К тому же... - Мир поколебался, не зная, стоит ли говорить это отцу, - если я пойму, что это - не мое, то просто уйду. Не ты ли мне всегда говорил, что лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что не сделал? Я не хочу думать всю оставшуюся жизнь о том, как это могло бы быть. К тому же... - Мир улыбнулся своим мыслям. - Это всего лишь кастинг. Меня могут и не взять. Перед глазами всплыло выражение лица Герасимова, и Дима не выдержал, рассмеялся. - Поверь, твои эмоции и твои чувства настолько сильны и настолько выражены, что не пройти ты просто не можешь. И я говорю это не потому, что я твой отец или как-то так. Я знаю. Я это просто знаю. Вадим успех нюхом чует. А тех, кто ему этот успех на блюдечке поднесёт, видит как рыбак рыбака. Издали. Но... да, - руки легли на плечи младшего и чуть сжали их. Сильный. Такой сильный. Тогда откуда это чудовищное в своей силе желание обнять и никому не отдавать? Защитить любой ценой? От чего? От кого? - Это твой, именно ТВОЙ шанс. И ничей больше. - Я знаю, пап, - Мир благодарно улыбнулся отцу. - Я знаю, что на самом деле тебе не очень-то нравится эта идея. Поэтому... спасибо. Я постараюсь не очень ныть, если у меня не получится, - улыбаясь, он подался, было, вперед, ведомый желанием обнять его, но в последний момент затормозил: чем взрослее он становился, тем сложнее было проявлять благодарность и любовь, которые он чувствовал. Дима вздохнул почти счастливо. И крепко обнял сына. К чёрту, к чёрту! Пусть хотя бы минуту, хотя бы на пару ударов сердца он ещё побудет беззаботным мальчишкой. Его мальчишкой, его частью, его кровью. Когда он вернётся - он будет другим. И себе он принадлежать перестанет. Это трудно, а смириться с этим ещё трудней. - Всё, иди. Удачи тебе. - Спасибо, пап, - Мир в ответ сжал его в объятиях, а потом тихо и счастливо рассмеявшись, подхватил сумку и вылетел за дверь. - Я не подведу тебя. 3. - Как тебе этот? – Вадим склонился к Владу, не спуская глаз с танцующего перед комиссией парня. Тот действительно неплохо двигался, да и внешность была вполне подходящая. - Не передний план, но я бы его взял, - Влад сделал пометку в блокноте напротив номера выступающего парня. Это был принцип Герасимова – на кастинге он не допускал никаких имен и фамилий. Конкурсантам присваивались номера, под которыми они выступали и под которым их оценивали. И только после оглашения результатов кастинга, озвучивались фамилии. Возможно, со стороны это смотрелось и глупо, но этот метод себя оправдывал. - Следующий! – ассистент открыл дверь в коридор, в котором толпились мальчишки и девчонки, что называется – всех мастей. Пара секунд возни, и на пороге зала возник Мир. Влад облегченно выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Пришел. Все-таки пришел. Вежливо и ровно поздоровавшись со всеми, Мир отдал ассистенту диск с записью и, пока та возилась с музыкальным центром, разделся по пояс, снял обувь и встал в центре зала. Наклонил голову, словно прячась за длинными прядями, и Вадим рядом тихо протянул: - Хооороооош… Влад только молча кивнул, а потом заиграла музыка, и ему показалось, что его ударили прямо в сердце. «Когда я стану твоим героем, и на всех стенах твоих будет мой портрет…» Мир вздохнул, распрямился, а потом ухнул в танец с головой. Резкие, точные движения, знакомые до зубовного скрежета. Руки, бедра, прогиб спины… Влад с силой стиснул зубы, сжал пальцами карандаш, словно это могло помочь. Сознание словно разделилось. Одна часть пыталась успокоить начавшее выть сердце, а другая жадно ловила элементы танца, ИХ танца. Старого, уже даже забытого. Нет, не забытого. Тело помнило. Все помнило… - Достаточно, - чужим голосом произнес Влад, чувствуя, что еще немного, и он просто закричит. – Спасибо. Музыка смолкла, Мир замер на половине движения, члены комиссии зашушукались. Но Владу было все равно. - Сокол? – Вадим кивнул юноше, отпуская его, и повернулся к Владу. – Что происходит? - Все нормально, - Влад заставил себя взять в руки. – Я видел достаточно. Мне кажется, что он подходит. Герасимов недоверчиво посмотрел на Влада, но отстал, и кастинг продолжился. Но Влад уже не видел тех, кто выступал. Он автоматически делал пометки, что-то говорил Вадиму, но сознание плавало в каком-то тумане. И даже большая часть совещания комиссии прошла мимо него. И только когда всех конкурсантов пригласили в зал для оглашения результатов, Соколовский встряхнулся. Взгляд сам собой нашел высокую, тонкую фигуру, стоящую в стороне от всех. Мир словно отгородился от всех невидимым щитом. Он с безразличным видом рассматривал зал, технику, пару раз покосился в зеркало. Казалось, результат его совсем не волнует. И когда назвали его номер, он даже не отреагировал. Влад нахмурился. Почему этот мальчишка так дергает его? С самого первого взгляда, первого слова. Что в нем такого, что у Влада сердце начинает биться о ребра, как сумасшедшее? - Ну что, давайте знакомиться? – когда в зале остались только те, кто прошли кастинг, Герасимов встал из-за стола. – Разрешите представиться. Я – Вадим Борисович, можно Вадим. С сегодняшнего дня для вас я – царь и бог. Скажу сразу – вам придется работать на износ. И если кто-то из вас не готов проводить в танцевальном зале по двадцать пять часов в сутки, прошу уйти сейчас, - он замолчал, давая возможность парням и девушкам принять решение. Но когда прошла почти минута, и никто не ушел, Вадим улыбнулся. – Что ж… Тогда давайте знакомится. И в зале зазвучали имена, фамилии. Влад прислушивался к ним краем уха, напрягаясь тем сильнее, чем ближе очередь доходила до Мира. Тот стоял в самом конце и должен был заканчивать эту своеобразную перекличку. Когда голос его соседа отзвучал, Мир странно улыбнулся. Вскинул голову и, поймав взгляд Влада, четко произнес: - Ратмир. Ратмир Бикбаев. Карандаш, которым Соколовский постукивал по столу, замер в воздухе, как и сердце в грудной клетке. Влад попытался вдохнуть, но забыл, как это делается. И все вдруг исчезло. В целой Вселенной остались только они одни. Он и этот мальчик, так похожий и одновременно непохожий. Лицо – маска. Только глаза говорят. Совсем, как… у НЕГО. Где-то внутри рождался тоскливый стон, и Влад с силой стиснул зубы, чтобы не выпустить его. Сын… Сын Димы. Где-то вдалеке Вадим что-то говорил, смеялся, но они двое были словно в параллельном мире, который лишь краем касался реальности. Глаза в глаза, душа в душу. Влад жадно всматривался в тонкое лицо, ища знакомые черты. Осанка, разворот плеч, посадка головы… От всего этого сжималось сердце. Такой же тонкий, почти хрупкий. Но такой же сильный. Глаза, нос, чистый лоб и светлые волосы… И крохотная родинка на скуле. Совсем… как у Влада. - Влад? – перед глазами появилось лицо Вадима, и Соколовский сморгнул, приходя в себя. - Что? - Ты не слышишь, как я тебя зову? – Герасимов говорил тихо, чтобы слышал его только Соколовский, но тон его был очень злым. - Извини, - Влад смутился и заставил взять себя в руки. Вадим кинул на него недовольный взгляд и повернулся к перешептывающимся ребятам. - С сегодняшнего дня они все твои. Кто-то хихикнул, а взгляд Влада сам собой устремился к Миру. И словно обжегся о странную довольную улыбку, притаившуюся в уголках губ. 4. Дима задумчиво потёр переносицу и сощурился. Глаза болели. Он давно отвык от света прожекторов и юпитеров. Но фееричное действо на сцене продолжалось. Этюд почти завершился и после пятиминутного перерыва начнётся то, ради чего он здесь. Это продлится не долго, - сказала она. Всего только час-полтора твоего драгоценного времени, - сказала она. Он сидел в зале уже два часа, отсматривая и оценивая курсовые работы будущих актёров. Бездарные роли, роли сыгранные для галочки, роли откровенно слабые и достаточно средние, добротные, как работа добросовестного ремесленника. Будущая массовка, вторые, третьи планы. Есенин канул в лету следом за унылым Байроном и не менее унылым Коэльо. Кто-то пытался дать несколько сцен из бессмертного Шекспира. Старик, должно быть, миллион раз вокруг собственной оси в утлом своём гробу перевернулся. Дима покосился на сидящую чуть в стороне Нину Васильевну и вздохнул. Она великолепно знала своих учеников. Знала чего от них ожидать. Может, потому разочарованной и не казалась. Островского, наконец, дотерзали, и Чусова щёлкнула в воздухе пальцами, призывая его быть внимательным. На сцену вышла девочка и объявила название этюда. «Конфетти». По книге Дмитрия Берга «Монпансье». Дима улыбнулся одними уголками губ. Книга была неоднозначной, сложной. За неё много хаяли, много хвалили. Но никто не остался равнодушным. Никто. Пытались экранизировать, вот только экранизировать странное нечто, чему сам автор дать определение так и не решился – так и не смогли. Оно и к лучшему. И странно, что теперь неблагодарное это дело взял на себя сущий ребёнок. А впрочем, может, верно говорят – устами младенца?.. Гитарный перебор заставил его внутренне сжаться. Как странно. Как страшно. Неизвестный режиссёр будто влез в его мысли, в его ТОГДА, почти двадцать лет назад, когда всю ночь напролёт вертелась, вертелась на повторе музыка, звенели внутри нервные струны. Когда бессонница мучила его в преддверье того самого дня, той даты. И чем ближе становился день – тем труднее было себя сдерживать. Парнишка сидел на краю сцены, на потрёпанном старом стуле. Сидел на спинке, ногами упираясь в сидение. Низко склонился к гитаре. Пальцы быстро перебегали с лада на лад и струны пели под чуткими пальцами, стонали, пронзительно, горько. Дима зажмурился. Это было похоже на сон, душный, упрямый, тяжёлый. Бесконечный. И всё же… Как удивительно верно, как чётко, как чутко понял это совершенно посторонний человек. А музыка всё плыла, разливалась по залу, каждым аккордом, каждым вздохом гитары возвращая, погружая всё глубже в прошлое, полузабытое, почти стёршееся из памяти. Почти. Жаль, что не до конца. Шелестит дождь. По листьям шелестит. Грязно-жёлтым, ярко-красным, расплывающимися в лужах безобразными кровавыми кляксами. Ну и что, что это только длинный высушенный бамбук, заполненный внутри чем-то… Голос бамбука – голос дождя. А пятна света на старых подмостках – те самые лужи, по которым он когда-то шёл. - Ты помнишь?.. Твои слова ранили. Твои слова убивали меня вернее, чем это сделал бы нож. А, впрочем… Нож - это смерть куда более гуманная чем та, придуманная тобой. Помнишь?.. Смотреть в глаза и говорить – мне было хорошо с тобою… И знать, что это – конец… КОНЕЦ! Простая потёртая кожаная курточка. Трикотажная белая футболка под ней, потёртые, порванные на коленях джинсы. Кроссовки. Ободки колец на левой руке. На всех пяти пальцах. Длинные светлые волосы. Удивительно глубокий голос. Чувственный, объёмный, тягучий. - Ты говоришь… говоришь… а я уже шагаю и лечу. Не вверх. Вниз! Бегу навстречу составу по рельсам… - неожиданно хриплый рваный смех, и струны, последний раз вскрикнув, умолкают. – Нет. Нет. Я любуюсь дном реки, и волосы мои сплетаются в танце с водорослями. А ты – говоришь… А мне хочется, ты не представляешь, как же мне хочется просто посмотреть в твои глаза. И я смотрю… Актер поднял лицо. Так медленно, что на миг Диме показалось, будто и сердце медлит, прежде чем провалиться. Нет, не вверх. Вниз. В самый ад. В чернейшую Преисподнюю, в прозрачную небесную синь глаз. По губам промелькнула улыбка. Знакомая до крика, до воя, до звёздочек под зажмуренными веками. - Это всё, что ты мне можешь сказать?.. Нет, я уже не надеюсь. И давно ничего от тебя не жду. Просто потому что. Я устал. Я так устал. От вопросов, на которые ты не даёшь мне ответов. Я устал любить за двоих. Ты помнишь? Экзюпери. Маленького принца. Кто ты? Кто я? Мы с тобой Лис? Роза? Кто приручал? Кто позволил приручить меня, скажи мне?.. Парнишка шептал. Лихорадочно, страстно, отчаянно. И мольба в глазах его была настоящей. И бегающий потерянный, точно пытающийся что-то отыскать в тёмном зале взгляд. И надежда, вспыхнувшая, было в нём, на самом дне, едва только мазнули по нему, Диме, голубые глазищи, погасшая тут же – НЕ ТОТ!! И захлебнулся криком. - ТЫ!!! Ты говоришь – прости… Но сожалеешь ли? НЕТ! Не прощу! Не прощу… - парень уткнулся лбом в гитару, продолжая сорванным, содранным шёпотом быстро-быстро говорить. – Не прощу… не прощу… не прощу… Свет медленно угас, чтоб спустя всего три вздоха, вспыхнув, выхватить из темноты переплетённые тела. Трико красное… трико синее… трико зелёное… солнечно-жёлтое. Арлекин, Пьеро и Коломбина. Дима мучительно сморгнул выступившие на глазах слёзы. Шёпот-шелест разнёсся по залу: Ты помнишь? Ты помнишь?.. Поооомниииишь? Они смотрели на него. Каждый из-под своей маски. Они впивались в него взглядами, точно намереваясь докопаться до самого сокровенного. Они выворачивали его наизнанку, обнажая потрёпанные швы, выбившиеся из плетения ниточки. С какой радостью он прибил бы этого студента! Удушил бы за каждый миг этих воспоминаний, за каждый болезненный вздох. Слишком пронзительным, слишком ярким оказался его талант. Парнишка вынырнул из темноты, метнулся к застывшей Коломбине, зажмурился, крепко поцеловал, чтоб потом – отпрянуть в сторону. Под маской ветреной красотки был… мальчишка. И так же, как этот – шарахнулся в сторону, чтоб потом спрятаться за широкую спину Арлекина. - Я искал тебя. Я надеялся, – а парень стоял на коленях, лицом к залу. И такая тоска была написана на его лице, что сердце разбивалось на осколки. На мелкие острые осколки, которые всё ранили и ранили истерзанную душу. – Но так и не нашёл в толпе твоего взгляда. Не услышал голоса. Ты… Ты в каждом встречном человеке. Всегда ты. Во взглядах, в улыбках, в жестах… Твои шаги слышались мне ночами. Казалось, это ты стоишь в проходе. И стоит мне лишь подняться – я смогу обнять тебя снова!.. В глазах прорезался лихорадочный блеск, а на губах расцвела улыбка. Острая, опасная улыбка безумца. Парнишка вскочил на ноги, чуть пошатнувшись. Показалось, или губы его побелели от нечеловеческого напряжения? Он скорее упал, нежели подбежал к Арлекину, и сорвал с него маску. А потом с Пьеро, и с остальных… Он срывал маску за маской, но не находил того, кого искал. - Помнишь?.. Нам нравилась песня… Та самая песня… Sometimes I feel I'm gonna break down and cry… so lonely… - он пел низким, чуть хриплым голосом, так отличавшимся от голоса Меркьюри. Но таким сильным. – Мы пели вместе и обсыпали друг друга конфетти… Кусочки жизни, нашей с тобой жизни, как тот маскарад из старого видео. Такой же безумный. И я безумный, потому что тебя нет. Потому что тебя НЕТ! Последняя маска. Резкий неприятный женский смех. Изящная рука с неожиданной силой толкает его на пол, и парнишка упал, глухо застонав. Дима обеими руками вцепился в подлокотники кресла и резко подался вперёд. - Ему же больно… Ему по-настоящему больно, Нина Васильевна!.. - Я знаю… - тем же возбуждённым шёпотом ответила Чусова. – Нет, но каков стервец! Как играет!.. - Это его этюд? – догадка обожгла, заливая лицо мертвенной бледностью. - Его, - кивнула она, не сводя взгляда со скорчившейся на подмостках фигуры. - Как его зовут?.. – он мог бы и не спрашивать. Сам уже всё понял. Вот только… Имя ничего не изменит. Уже ничего не изменит. - Максим, - Чусова всё-таки повернулась к нему, и в темноте её улыбка напомнила всепонимающую и всепрощающую улыбку Мадонны. – Максим Соколовский. 5. - Почему Сурганова?.. Макс вскинул голову и посмотрел на мужчину. Невысокий, ниже его ростом. Волосы светло-русые, но у корней тёмные. Стильная стрижка обрамляет экзотичное лицо, а в чуть раскосых серо-зелёных глазах светится такое… Неподдельный, искренний интерес, настороженность, болезненное, отчаянное любопытство, этакое кошачье, готовое сбежать в любой момент. Макс сощурился, пытаясь определить возраст. И не смог. Может, всё дело именно в глазах? В них нет возраста. И в уголках – ни морщинки. Но что-то, быть может, манера держаться, или то, с какой непринуждённой элегантностью он подал себя, убеждало: это – не вьюноша бледный со взором горящим. И пусть джинсы и крупной вязки свитер не вводят в заблуждение. Этому – хорошо за тридцать. Если не под сорок. Максим пожал плечами, с трудом удержавшись от того, чтоб не прислониться к стене: нога болела. И с этим, рано или поздно, но придётся что-то делать. Чусова пригласила кого-то со стороны. А сначала ему показалось, что отец всё-таки преодолел свою странную боязнь театральных подмостков и пришёл. Чтобы посмотреть на него. Выходит, начала сватать. - Мне она показалась уместной. Полные губы незнакомца изогнулись в усмешке: - Вот как? - Ну, раз Вы спросили, значит, Вас это задело. В противном случае, Вы меня здесь не ждали бы, - Соколовский огляделся. Ни единой лавочки, как на грех. Свободной, само собой. А собеседник прерываться не собирался. - Верно. Задело. Никто до тебя не предпринимал попытки интерпретировать сцену в таком ключе. Это было смело. И сильно. Хоть до чёртиков безрассудно, – незнакомец жестом пригласил пройтись. Можно было улыбнуться и свалить. Можно было сослаться на занятость и свалить. Можно было просто тупо проигнорировать и опять-таки свалить. Но Максим только вздохнул и покорно поплёлся рядом. Красивый голос. Завораживающий. Очаровывал, как флейта геммельнского крысолова, звал, манил. - Отчего безрассудно? - От того, что не будь у тебя твоего таланта и харизмы, героя тебе этого не вытянуть, - просто сказал его спутник, - ведь ты не пережил и сотой доли того, что досталось лирическому герою. - Откуда Вам знать?.. – набычился Макс. – Я актёр. Я должен уметь сыграть всё что угодно. И спасибо за комплимент. Хоть и сомнительный. - Без сомнения актёр, - мужчина примирительно улыбнулся и резко остановился, открывая перед ним дверь кафе. Отсутствие ступенек Макс оценил по достоинству. Кажется, хромота снова стала заметна. После трудных сцен, выматывавших его до предела, он попросту терял контроль над собственным телом. – Вот только даже актёру нужен опыт. Нужно понимать, ЧТО делать и КАК. Осознанная игра не то же самое, что игра интуитивная. А ты играешь полуосознанно-полуинтуитивно. Они присели у дальнего от входа столика, и Максим поморщился. Угораздило же явиться в «Репризу». Конечно, деньгами его обеспечивали, но наглеть и садиться на шею отцу он не любил. И без того частенько слышал за спиной перешёптывания, дескать, если бы не отцовские связи – не видать ему ГИТИСа как собственных ушей без зеркала. А позволять платить за себя постороннему человеку… - Не стану скрывать, твоя игра меня не просто зацепила. И не только игра, но и постановка. Ты талантлив, Максим. Очень. Могу поспорить, Нина Васильевна и остальные тебе об этом часто говорят… - Типа того, - безразлично передёрнул плечами Максим. – Вы знаете кто я, а я без малейшего понятия, кто Вы. - Прости, не представился, - смущённая улыбка преобразила лицо. Собеседник вдруг стал таким юным и таким… уязвимым, что показался ему почти сверстником. Такой себе Янус, столь же многоликий и непонятный. Он протянул руку, и Максим крепко пожал её ещё прежде, чем собеседник представился. А когда имя прозвучало – было уже как-то поздно что-либо предпринимать. Не бледнеть же, как кисейная барышня, с великолепным апломбом падающая в обморок. – Дмитрий Берг. Так почему Сурганова? - Помните строки?.. – Макс трудно сглотнул. Ну всё, поздно, Соня, пить Боржоми. Всё. Удирать надо было раньше. Почему так просто было посылать Анечку и так тяжело говорить с… Он закрыл глаза, вызывая в памяти строки любимых стихов и принялся тихо декламировать: - Неужели не я, Освещенный тремя фонарями, Столько лет в темноте По осколкам бежал пустырями, И сиянье небес У подъемного крана клубилось? Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось… Когда я впервые прочёл «Монпансье», мне виделся лирический герой, его бесконечный бег по кругу, его попытка сбежать. Нет, не от того человека, который оставил его. Он бежал не от горьких слов, нет. Мне кажется, что он помнит всё. И воспоминания не дают ему покоя. Он ушёл, но не отпустил сам. Не простил. Неслышной тенью подошёл официант и поставил на столик две чашки чая. Тепло пах гранат. И яблоки. Гренадиновый чай. Он благодарно улыбнулся собеседнику: - В прощении есть своя магия. Как для того, кого прощают, так и для того, кто прощение дарит. И потому он продолжает свой бессмысленный побег. Как у Кэрролла. Бег по кругу и длинный рассказ. Всего-то нужно остановиться. И просто подумать. Понять… и отпустить. Время не лечит, только притупляет боль. Но если разлука, боль и обиды сливаются в одно целое – время калечит. – Макс пригубил чай. Вот. Лучше сказать как-то не выходило. Он всегда такой косноязычный, или это на него так присутствие Берга подействовало? Улыбка исчезла с красивого лица Берга, а на дне глаз заклубилась мгла. Максим ожидал чего угодно. Жёсткой отповеди, может насмешки из категории – ты сначала дорасти до тех высот, которых достиг я, а потом рассуждай. Но нет. Дмитрий молчал. Грел пальцы о толстостенную чашку и молчал. - Эту книгу я написал двадцать лет назад. Первые строки – в кафе на углу, здесь, неподалёку. На салфетке. В тот день я расстался с очень дорогим мне человеком. С человеком, который был для меня всем миром… - Макс позабыл, как дышать. Он просто смотрел в спокойное, отрешенное лицо такого знакомого и чужого человека и молчал. Чусова преподнесла ему страшный дар. Хотелось закусить пальцы и завыть в голос. Потому что это ОН заставил Берга вспомнить. Потому что это ЕГО видение той самой ключевой сцены пробудило почти уснувшую боль в душе человека. Шлюха от искусства… Каждый получает именно то, чего подсознательно хочет. Счастье, боль, любовь, экстракт страсти, концентрат памяти. Макс задыхался, не в силах заставить себя отвести взгляд от серо-зелёных затуманенных глаз. Больше всего на свете хотел не слышать ничего, но продолжал вслушиваться в каждое слово. Нет, ЭТУ историю не должен больше слышать никто и никогда, потому что ни перед кем не должен настолько обнажаться человек. - Мы расстались, но ты прав… простить я так и не сумел. А, может, и не захотел. Время шло, в жизни многое изменилось, и целым миром для меня стал совершенно другой человек. Я живу им. И для него. Живой цветок… - Берг улыбнулся, неожиданно светло и грустно. – Мой сын, единственный, кто держит меня в этой жизни. Пусть я достиг не всего, чего хотел. Он сделает это за меня. За нас обоих. Остается одно: по земле проходить бестревожно. Невозможно отстать. Обгонять - только это возможно!