Конфетти

6. Трек закончился, и Влад, отключив музыкальный центр, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Работа над постановкой шла полным ходом, но Влад все никак не мог найти главное. Ту мелодию, которая стала бы фоном завершающего танца. Той самой точкой, которая и взорвет всю постановку. У него были тысячи треков и песен, за последние дни, кажется, он прослушал их все, но… Не то. Все было не то. А, может… Мелодия звонка заставила его поморщиться, открыть глаза и потянуться за телефоном. Пару мгновений он всерьез думал о том, не проигнорировать ли звонок, но потом все же ответил: - Да, папа. - Здравствуй, сын. Как жизнь, как мой внук? - Жив пока, - холодно, на грани грубости ответил Влад, мгновенно каменея лицом. – Ты что-то хотел? - Как ты с отцом разговариваешь? – старик мгновенно пришел в ярость, вызвав у Влада волну жалости и отторжения. - Извини, пап, - пустые слова, без сожалений. – Так что ты хотел? Спросил и снова откинулся на спинку кресла, погружаясь в свои мысли. Пока отец дойдет до своей истинной цели, сначала поведав все новости обо всех соседях и дальних родственниках, может пройти час. Кто бы мог подумать, что сильный, блистательный Андрей Соколовский превратится в результате в брюзжащего, вечно чем-то недовольного старика? Полного желчи, ехидства и тлеющей ненависти ко всему миру. Старика, к которому Влад не чувствовал ничего, кроме благодарности за собственное существование на этом свете. И если Диму Влад еще мог оправдать, понять и простить, то… Отец сам убил все чувства во Владе, когда ушел из больницы в ТОТ день, бросив грубое: «теперь этот мальчишка ни на что не годится со своими переломанными костями». А «этот мальчишка» сидел на слишком большой для него кровати и, стиснув зубы от боли, смотрел на Влада глазами побитого щенка. И когда дверь за его дедом захлопнулась, вздрогнул, сжался и выдохнул: «Прости, папа». Влад умер в ту минуту. Разбился в голубых глазенках сына, полных настоящей, взрослой вины. Но он справился. Воскрес, возродился, как феникс. Ради сына, который оказался никому не нужным кроме него, Влада. Позже, много позже, став взрослее, Макс попытался наладить отношения с дедом, но получил в ответ лишь холодное любопытство, закончившееся снисходительным: «А ты парень ничего. Вот только инвалидом бы не был…» После этой встречи Макс настолько глубоко ушел в себя, что Влад уже начал опасаться за него. Не зная, чем помочь родному ребенку, он просто был рядом. Всегда рядом. Тормошил его, таскал по кино, концертам и пикникам. И постепенно в глазах сына снова начал появляться знакомый озорной блеск. Вот так, держась друг за друга, они и пережили этот темный период. Пережили. Вот только отца Влад видеть не хотел. Игнорируя обвинения в черствости и бездушии, он упорно отвергал все приглашения приехать в гости и не приглашал родителей сам. Иногда разговаривал с мамой по телефону, но на этом все общение и заканчивалось. Грубо? Жестоко? Да, возможно. Вот только Владу было все равно. Отчаянной тоски, застывшей на дне зрачков сына Влад отцу простить не мог. За то, что Андрей Соколовский знал, что говорил и делал. Отлично себя контролировал и смотрел цепко, непреклонно. -…постановка… - Что? – знакомое слово резко выдернуло его из не самых радостных воспоминаний. – Повтори, плохо слышно. - Я говорю, что о твоей новой постановке слухами земля полнится. «Нечто фантастическое и феерическое». Ты теперь работаешь с Вадимом? - голос отца, казалось, даже подрагивал от возбуждения. Влад нахмурился: - Работаю, - хоть и говорить об этом и не хотелось: врать все равно не имело смысла. - Я хочу на это посмотреть. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Ты ведь не откажешь в этой просьбе своему старику? Влад собрался ответить что-то нейтральное, но в голове вихрем пронеслось «Мир!» и с губ сорвалось само собой: - Нет!! Нет. Я… не терплю праздных зрителей. Они отвлекают. В трубке помолчали, а потом на Влада обрушился полный бессильной злости голос отца: - Вот как… Я, значит, для тебя уже «праздный зритель». Дожился… - Вот только не надо строить из себя жертву, - Влад выпрямился в кресле, бессознательно принимая защитную позу. Не себя защищая. Макса. И Мира. Своих любимых мальчишек. – И про скорую свою кончину тоже можешь не распространяться. До премьеры ты точно доживешь. Да, грубо. Да, так нельзя. Но как относиться к человеку, который вспоминает о тебе только, когда ты нужен, а твоего сына, самого родного твоего человечка считает пустым местом? А Диму… Влад мотнул головой, закусывая губу. Нет, нельзя об этом думать. Он только-только собрал себя снова… - Что я тебе сделал, сын? – после почти минутной паузы, как-то совсем потеряно спросил отец, и Влад выдохнул сквозь стиснутые зубы: - Ничего особенного… папа. Всего лишь сломал мне жизнь. И чуть не сломал ее Максу. Но я – не ты. Я не оставлю его, как ты. И никому не позволю причинить ему боль. Даже тебе. Особенно тебе. Я ответил на твой вопрос? - Думаешь, он скажет тебе спасибо? Он такая же неблагодарная дрянь, как и ты, – почти издевательский смех отца все расставил по своим местам. Значит, Влад был прав – все это только игра и притворство. Очередная попытка сыграть на жалости и чувстве вины и получить то, что нужно. Но не в этот раз. - Может, и не скажет. Но я не буду в угоду своим амбициям и желаниям ломать его мечту. И не позволю сделать это другим, - припечатал Влад. - И если тебе больше нечего сказать, то этот разговор лучше закончить. Если тебе нечем заняться – позвони Дарине и попроси ее подкинуть тебе внуков на выходные. Все, до свидания, папа, будь здоров. Не собираясь слушать, что еще скажет отец, Влад отключился и бросил телефон на стол. И нет, жалеть о сказанном он не собирался. А собирался сообщить охране у входа, чтобы не пускали в зал Андрея Соколовского. На всякий случай. Влад прислушался к звукам в доме. Показалось, или подъехала машина? Пару минут Макс стоял на крыльце, задумчиво глядя на сигарету. Потом прикурил, выпустил в ночной прохладный воздух струйку сизого дыма и прикрыл глаза. Хотелось войти в дом, в отцовский кабинет, сесть и долго-долго смотреть ему в глаза. В такие же голубые кристально чистые глаза. И говорить. Говорить с ним, слышать его голос, спрашивать, спрашивать обо всем и прежде всего отчего-то о Дмитрии. Почему о нем? Макс и сам не знал. Знал только, что вряд ли спросит. Слишком больно может сделать отцу. Макс глубоко вздохнул и опустился прямо на ступеньку, вытягивая усталые ноги. Что ж… многое стало ясно. И отцовская нелюбовь к театру в первую очередь. Все верно, когда все вокруг напоминает об утраченном любимом – стоит ли снова и снова бередить раны? Рано или поздно сам себе ответишь – нет, больше никогда. И свет рамп тоже останется в прошлом, как и образ. Они ведь были вместе. Они были не просто вместе, они ВСЕГДА были рядом. Каждую минуту. Как им удавалось скрывать собственные чувства от всех? Как удалось сберечь… И так больно понимать, сквозь годы понимать, что они могли бы быть вместе, могли все это сохранить и сегодня. Такая любовь не забывается. Она живет в годах. А теперь, выходит, живет еще и в них, в детях. Сигарета дотлела, и порыв ветра швырнул ему в лицо пепел. Макс вздохнул, и, поднявшись, толкнул дверь. - Я дома! Влад одним сильным движением встал из кресла и вышел из кабинета. Улыбкой поприветствовал сына, заглянул в лицо и решил, что не скажет про деда. Не сегодня точно. Потому что тогда погаснут отблески абсолютного счастья в глазах Макса. А Владу хотелось их сохранить, бережно спрятав от этого мира. Взгляд скользнул по опухшим губам с ярко-красной окантовкой, синякам под глазами, отчетливым следам от поцелуев на шее, и что-то похожее на боль кольнуло сердце. Господи, пожалуйста… Помоги им. Сохрани их. - Я рад за тебя, Максимус, - Влад шагнул к сыну и крепко обнял. – Ты хорошо воспользовался выходным. И правильно сделал. Потому что с завтрашнего дня у Мира почти не останется свободного времени: Вадим хочет перенести сроки премьеры, и мы не успеваем. Макс обернулся в отцовские объятия и снова поймал себя на том, что чувствует себя ребенком. Несмотря на дружеские отношения, несмотря на то, что отец отпустил его, рано позволив вырасти, делать все, что заблагорассудится, рядом с Всеволодом Соколовским Макс чувствовал себя тем самым десятилетним мальчишкой, которого отец бережно, бесконечно бережно носил на руках. Старший. Сильный. Мудрый. Его отец. - Ты же скажешь, во сколько вы заканчивать будете? – Макс смотрел на отца снизу вверх. – У меня тоже аншлаг начинается. Мне за неделю надо текст выучить, и дальше – плотные репетиции. Нам… режиссера утвердили. Я сегодня с партнерами знакомился и Проханов сказал, что с понедельника мы будем репетировать под чутким руководством другого… Хорошо, как же хорошо, что отец будет загружен, что не придет на репетицию. Потому что видеть, как он разобьется при одном только взгляде на ТОГО САМОГО ЧЕЛОВЕКА… невыносимо. Страшно. Влад грустно улыбнулся. Как не вовремя… Все это не вовремя. Между его мальчишками все только-только началось. Разлука… будет невыносимой. - Конечно, ребенок, - Влад взъерошил его волосы. – Буду давать тебе краткую сводку о том, что Мир делал в течение дня. И еще… теперь ты знаешь, почему я не люблю театр. Но я хочу, чтобы ты знал – я горжусь тобой. Очень горжусь. И верю, что ты все сможешь и со всем справишься. Влад заглянул в голубые глаза, и вдруг до него дошло, что его так «дернуло» в словах сына. Отчаянная попытка… Ребенок… - Твой режиссер… ОН? Макс зажмурился и кивнул. - Я понял, па… я все понял. Когда Мир сказал… Не приходи… - он цеплялся за отцовскую рубашку, прижавшись щекой к груди. – Не надо, не мучь себя, я люблю тебя, па, и не хочу, чтоб и ты сходил с ума так же, как он. Влад отпустил сына и, подойдя к креслу, опустился в него. Внутри все кружилось в бешеном водовороте и, в конце концов, вырвалось нервным смехом. - Ну, это даже справедливо, - беспомощный, отчаянный взгляд метался по предметам обстановки. Пальцы начали дрожать, и он сжал их между колен. – Он вернулся… через столько лет… ради тебя… - Влад закрыл глаза, пытаясь снова научиться дышать. - Мазохист чертов… Он всегда таким был. Макс подошел к креслу, присел на корточки, поморщившись, а потом заключил лицо отца в ладони и заставил смотреть на себя. - Он не меня видел. Смотрел на меня, но не меня видел, понимаешь? Знаешь, как это называется? Непрямой поцелуй. Косвенное прикосновение, если хочешь. Он касался меня потому, что ТЫ касался меня. Непрямой поцелуй, па... Он касался не меня, а тебя. Влад только головой мотнул: - Нет, Макс. Может, он и изменился, но… Он всегда видел именно людей, а не их маски. Если бы он видел в тебе только продолжение меня, он не дал бы тебе роль. Как и я не позвал бы Мира в шоу. У вас, наших детей есть таланты, которые заставляют видеть вас. Именно ВАС. К тому же… - Влад отстранился от рук Макса. - Он меня ненавидит. И перенес бы свою ненависть на тебя. Но этого нет. Ведь, правда, нет? – в глазах Влада застыла надежда и готовность защищать. - Нет, - Макс покачал головой, скрестив на груди руки. – Но скажи, когда ты в первый раз посмотрел в глаза Мира, кого ты видел? Только, пожалуйста, не надо мне заливать о гениальном танцоре, ладно? Ты ведь почувствовал кто он, да? Еще не знал, но чувствовал. Влад послушно попытался вспомнить, а потом выдохнул с почти отчаянием: - Я не помню, Макс. Я просто не помню, что чувствовал. Я увидел его тогда, в зале, в его школе. Он танцевал, я не видел его глаз. Но, знаешь… я могу точно сказать, когда из его глаз на меня смотрел Дима. В тот вечер, когда вы признались друг другу… Там, за кулисами. Я видел Диму. Потому что и тогда там был не Мир. Ладно, хватит, - Влад с силой потер лицо и встал. – Я не хочу думать об этом, - он улыбнулся почти вымученно. – Лучше скажи, как вы провели день и куда мне теперь лучше не соваться и не пускать других, чтобы ненароком не застать вас врасплох? - На легендарной даче Соколовских. Извини, но массажного масла у тебя там больше нет. Кажется, сколько-то там его я бездарно пролил… - Макс потянулся и осторожно погладил отца по волосам. – Он тебя не ненавидит. Ты бы и сам это знал, если бы читал его книги. Он тебя все еще ждет. Влад на мгновение зажмурился, а потом выдохнул: - Я читал его книги, Макс. ВСЕ его книги. - Я играл этюд «Конфетти», из его романа «Монпансье». Читал «Монолог не прощенному». И играл на гитаре Сурганову. Он подошел ко мне сам и спросил, почему я взял именно Сурганову, а я сказал, что посчитал ее уместной. Знаешь, вот эту… - Макс прикрыл глаза и тихо запел. Тихо и горько, с совершенно иным надрывом, расставляя акценты так, как они должны стоять именно в этой песне, применительно именно к этим двоим. – Поздравляю себя с этой ранней находкой, с тобою, Поздравляю себя с удивительно горькой судьбою, С этой вечной рекой, с этим небом в прекрасных осинах, С описаньем утрат за безмолвной толпой магазинов… Он помнит каждый прожитый без тебя день. Двадцать лет назад он начал писать эту книгу, в тот день, когда вы расстались. Она о тебе и для тебя. Он звал тебя каждым словом каждого своего творения. Но ты не пришел… Я никогда не спрашивал почему мама. Почему именно она, ведь вокруг тебя столько красивых умных женщин, тех, кто тебя любит, ТЕБЯ, а не твои деньги. Ты ведь иногда просто ненавидишь ее… Теперь понимаю. Па… двадцать лет прошло, ты его все еще любишь, и не надо мне втирать что нет, я вижу! И нет, не перебивай меня, пожалуйста! Я вырос. Мир тоже. Нас не надо опекать… ну… я имею в виду, что мы хоть и дети, но достаточно самостоятельные, чтоб пинать нас изредка, а не постоянно… Что мешает тебе быть с ним… теперь? Влад горько рассмеялся, чувствуя, как снова расползается на заплатки кое-как сшитое сердце. - Как у тебя все просто… Думаешь, легко читать все эти книги и знать, понимаешь, ЗНАТЬ, что ты – всему виной? Проживать ЕГО боль и знать, что это ты – тот, кто ее принес? Он выстроил свою жизнь заново. И я просто не имею права в нее вмешиваться. Мне нечего ему сказать кроме «я люблю тебя» и «прости». Но он не простил и не простит меня никогда. Слишком много времени прошло, Макс. Мы изменились. Да и что значит «быть вместе» для нас? Я уже не знаю. Думаю, что и он – тоже. Для этого нужно все забыть, Макс. Понимаешь? ВСЕ. Начать сначала, с чистого листа. Узнавать друг друга заново. Как долго мы сможем продержаться прежде, чем начнем бросать в лицо друг другу обвинения и упреки? И нам уже не восемнадцать лет, когда все вокруг казалось простым и понятным. Макс… - Влад опустил голову, чувствуя, как начинает давить на плечи невидимый груз. – Пусть прошлое останется в прошлом. А у меня есть, чем жить в настоящем. Вами. Поэтому, ребенок, давай закончим этот разговор. Ты с ног валишься. Макс глубоко вздохнул, с трудом встал и снова обнял отца, на сей раз со спины. - Какой же ты упрямый, Всеволод, свет Андреич… Но из нас двоих сейчас прав я, а не ты, – носом потерся о широкую отцовскую спину. – Ладно, валюсь, но я ж тоже вредный, весь в тебя, так что если брякнусь очень некомильфошно посреди холла, у меня будет повод провести с тобой еще пару минут, потому что ты мужественно стиснешь зубы, взвалишь меня на плечо и транспортируешь до комнаты. Иногда я жалею, что вырос… Влад тихо рассмеялся: - Дурачок ты мой… Для меня ты навсегда останешься мальчишкой, моим маленьким сыном. Иди, отдыхай, ребенок, - он прижался губами ко лбу Макса. – Скоро у вас обоих начнутся трудные дни. - Доброй ночи, пап, - Макс на секунду стиснул его плечо и медленно побрел к себе, лихорадочно пытаясь впихнуть в карман узких джинсов предательски алеющие плавки. Комната встретила тишиной и порядком. Приходила домработница. Все листочки отсортированы и аккуратно сложены, постель перестелена и запах Мира больше не ощущается. Наверное, опять ворчала по поводу разнузданной личной жизни Соколовского-младшего и сокрушалась по поводу отца. Макс стянул с себя джинсы, бросил в кресло рубашку и как был нагишом, рухнул на постель. Глаза закрывались сами собой, что, в общем, не удивительно. Слишком много ярких впечатлений для одного дня. И много… эмоций. Макс тонул в них, погружался, как в океан все глубже и глубже, в сладость и горечь, в любовь и в отчаяние. Тонул, но никак не мог заставить себя выплыть. - Ты обязательно передумаешь, пап… Я знаю. *** - …достаточно… Матрац прогнулся, зашелестели простыни, послышались тихие удаляющиеся шаги. В душе льется вода. Все. Дима прикрыл глаза, а потом рывком поднялся на ноги. Слабый свет из прихожей немного разгонял вязкий мрак, выхватывая угол кровати да пушистый ковер на дорогом паркете пола. Уютно, тихо. Только вот не спокойно. Он купил эту квартиру давно. Мечтая, что однажды будет здесь жить с… Мечтам свершиться было не суждено, а четыре стены остались, и, хоть недвижимость в очередной раз пошла в рост, тогда он продавать ее не стал, и иногда приезжал, чтоб ненадолго побыть не одному. Газетные вырезки, статьи из журналов, старые постеры… теперь вместо них дорогие дизайнерские обои, а тогда он просто сворачивался клубком в старом кресле и снова становился Димкой Бикбаевым, отпускал себя, до боли сжимая подлокотники пальцами. Он не кричал, не скулил, не плакал. Слезы остались в том ноябре. Он просто сидел, вглядываясь в голубые чистые глаза на фотографиях, и спрашивал: почему? Возвращался в дом, где его ждала Ксюша, садился за компьютер и начинал писать, изливая на пустые вордовские страницы свои терзания, свою боль, снова и снова крича в тишину пустых комнат: почему? Знакомые еще продолжали звонить, скорее в силу привычки. Сегодня в «Сиянии»… а там в «Метелице»… а еще в «Цирюльнике»…Нет, спасибо, нет, мне это не интересно, НЕТ!!! А потом он просто сломал симку и поменял номер, оставив новый только самым близким. И когда пришел гонорар за «Монпансье», он просто сделал ремонт и постарался навсегда вычеркнуть из памяти мальчишку, который, глядя в лучистые глаза солнечного зайца, верил в любовь. Полгода… просыпаться утром, понимая, что сердце – стоит. Поворачиваться, глядя на спящую рядом девушку, пинать это самое сердце, которое нехотя, как старый, усталый от жизни мотор, вздрагивало и заводилось. Он жил, точно отбывал повинность, держал данное кому-то слово, дышал, улыбался иногда даже. По инерции, в силу привычки, потому что Димка когда-то улыбался. Застенчиво, очень светло. Теперь Димки нет… Или?.. Как же все перепуталось! Как закрутилось! О причине, заставившей Влада пойти на разрыв, он узнал. Случайно, мимоходом, просто включив однажды телевизор на все тот же МУЗ-ТВ. Влада поздравляли с днем рождения сына. В ярких голубых глазах светилась гордость и такая пронзительная любовь… безумная щемящая нежность, почти такая же, как та, которой когда-то, давным-давно одаривал его Влад. Тогда он впервые и попытался забыться, раз уж забыть не получалось. Утопить собственную боль на дне… на дне чего угодно. Порока или добродетели. Любви или ненависти. Было все равно. Любви не вышло. К Ксюше он испытывал огромную благодарность, тепло, дружбу, но не любовь. Да и страсти не было, трепетная нежность, на грани помешательства. Не приведи небо обидеть. Не обидел. Удержал равновесие. Последующие месяцы иначе как без содрогания он вспоминать не мог. Он искал Владу замену, прекрасно зная, что замены не будет. И альтернативы тоже. Потому что он и только он один нужен, как панацея, как лекарство от самого себя. Потому что клин клином вышибают. Но… Влад ушел, оставив по себе горький полынный вкус и желтую салфетку, исписанную дрожащей рукой за чашкой остывшего кофе в кафешке на углу. А потом Ксюша узнала, что беременна. И в один прекрасный день крохотный, но совершенно прекрасный живой комочек, сосредоточенно сопящий, и никак не могущий собрать разбегающиеся глазищи на улыбающемся ему лице, вручили в руки запредельно счастливому отцу. И сердце в груди забилось с новой силой, потому что теперь ему было для кого биться. Рождение Мира от журналистов скрыть удалось не без труда. Но на два года ушедший в тень бывший певец, бывший актер и режиссер уже не так интересен. О нем забыли, хоть и вспоминали иногда. В день рождения Влада Соколовского, певца, шоу-мэна, хореографа… отца. В день рождения Константина Меладзе, бывшего продюсера. В начале очередной «Фабрики». Но чем больше времени проходило, тем сильнее забывался Дмитрий Бикбаев. И однажды фантом рассеялся окончательно, чтоб вытолкнуть в благоухающие свежей типографской краской залы книжных супермаркетов Дмитрия Берга, писателя, поэта, драматурга… Дима подошел к плотно зашторенному окну и осторожно сдвинул тяжелую ткань портьер. Светло. Не потому что день, потому что освещают ночной город вспышки неоновых огней. Рекламы, вывески, фонари… Вода в душе перестала шуметь. Щелкнул замок, снова послышались шаги… - Дима?.. Нет надобности оборачиваться. Он и так знает что увидит. Недоумение. Тень обиды. Хорошо скрываемое недовольство. Возбуждение. - Извини, - получается как-то сухо, но играть не хочется. Даже если это вот нежелание будет стоить ему хорошего любовника. Но уговор есть уговор. Только секс, ничего личного. Секс больше не повод впускать кого-то в собственную жизнь. Любовь – сакральна. Все остальное – тщетно и бренно. А если любовь одна… на всю жизнь? Проще похоронить себя заживо. Вот только есть маленький, бесконечно родной человечек, единственное существо, ради которого он снова и снова запихивал в себя боль, чтоб улыбаться ему. Чтоб обнимать худенькие плечи, растирать потянутые связки, перематывать эластичными бинтами, и, глядя в совершенно невозможные глаза, обмирать от решимости и каменной воли. - Ничего, - он подходит, чтоб легко коснуться губами обнаженного плеча, провести ладонью вдоль спины и отстраниться. – Позвонишь… - Да… - Дима кивнул, зная, что зеркальный его двойник повторит нехитрый жест, и он замрет на миг. Любит? Возможно, потому три года терпит… Шаги, поворачивается в двери ключ… тишина… Сергей - пятая попытка. Переломить себя пятая попытка. Снова потерпевшая сокрушительное фиаско, но по совершенно иной, чем предыдущие, причине. Но эта ошибка будет последней. Да, на сей раз - последней. Давно пора закончить с этим безумием. Больше Сергею он не позвонит. А квартиру эту он подарит Миру на восемнадцатилетие. Дима неспешно надел свободный шелковый халат и прошел на кухню. Сварил кофе, невесело улыбнувшись себе в зеркале на холодильнике. Возвращаться в жизнь всегда так мучительно больно? Замечать осторожно-заинтригованные взгляды на себе – это – тот самый Берг?.. О.. Больше всего цепляет взгляд Проханова. Понимающий. Почти сочувствующий. Понял? Конечно понял, от него спрятаться невозможно. У Макса улыбка Владиуса, взгляд Владиуса… только походка неловкая, немного неуверенная. И легкая хромота, которая становится заметна к концу изнурительных репетиций, когда он чуть не валится с ног. Солнечный мальчик, никогда не теряющий присутствия духа, дышащий сценой, живущий на сцене, играющий – как бог. Янус. Локи. Искалеченный судьбою Аполлон. Дима зажмурился и вдруг очень отчетливо вспомнился разговор с сыном. Что он тогда сказал? Что не отвечают дети за ошибки родителей. Тогда почему, глядя в глаза Макса, он видит совершенно другой взгляд? И мысленно рисует портрет совсем другого человека. Человека, которого он избегал последние девятнадцать лет. *** - Хэй, куда ты?.. – Красилов повис сзади на его плечах, и высокое горло водолазки сползло в бок. – Огоооо… Ну, Сокол, ну и… дааа… Вот это… Верка знает? Макс устало закатил глаза, ткнул Даньку локтем в бок и поправил ворот, пряча яркие отметины на шее. В груди стало тепло. - И не узнает. И только попробуй ей чего-то брякнуть… - Сокол, бля буду!.. Я знаю, что такое мужская солидарность! – Красилов не был бы собой, если б не попытался сунуть свой длинный красиловский нос совершенно не в свое дело. – Она хорошенькая?.. В постели – ураган, это я уже понял… «Мерин» пискнул сигнализацией, и Макс сел за руль, выразительно взглянув на приятеля, нацелившегося, было рухнуть рядышком. - Ты к ней? – Данька понизил голос до заговорщического шепота, сунувшись в окно почти что до половины. У Макса возникло острое, почти непреодолимое желание поднять стекло, зафиксировав Красилова в такой вот пикантной позе. - На репетицию… - Отличная отмазка, - солидно кивнул Данька. – Но пасаран, амигос! ********** - … Максим! – Дмитрий смотрит выжидательно и как-то цепко-внимательно. Смотрит в глаза. Ждет, пока взгляд сфокусируется на его глазах. – Максим, соберись. Что с тобой сегодня? Хмурится, поджимает губы. По лицу пробегает тень, но в следующий момент – берет за руку и отводит в сторону, так, чтоб еще трое, находящиеся на сцене не слышали адресованных только Максу слов. - Проблемы дома? - Нет, все в порядке, - Макс тряхнул головой, высвобождая предплечье из крепкого захвата ЕГО пальцев. Дмитрий окинул его придирчивым взглядом, потом вдруг с силой потянул на себя руку и рывком подкатил рукав выше локтя. Пальцы пробежались по внутренней стороне руки. Не слушая возражений – повернул голову и улыбнулся, откинув за спину волосы Макса. - Спать надо больше, Максим. Работать, учиться по двенадцать часов – трудно. Еще труднее при этом пытаться жонглировать личной жизнью. Макс тряхнул головой, отстраняясь. Смотреть в лицо Дмитрию было трудно еще и потому, что волей-неволей, но взгляд замирал на красивых чувственных губах. Губах Мира. И приходится кусать губы, чтоб не забыться и не впиться в рот Бикбаева-старшего поцелуем. *********** - Оставь меня, старушка, я в печали!.. - Максим, убери ноги со стола, пожалуйста, - Марина Сергеевна сочувственно посмотрела на младшего Соколовского, участливо потрогала его лоб. – Уморили тебя? - Есть немножко, - слабо улыбнулся Макс, вертя в пальцах мобильный телефон. Женщина присела рядышком, погладила по волосам, и Макс чуть не взвыл. Мир, наверное, сейчас просто рухнет на постель и вырубится, а тут Сергеевна с сочувствием… - Ничего, все перемелется, мука будет, Максимка… И так хочется вместо жужжания домработницы услышать любимый голос, такой тихий, такой усталый. Отец укатывает их всех до полного неадеквата. После репетиций некоторые попросту не помнили кто они и куда им ехать домой и пару раз Соколовский-старший самолично вызывал такси тем, кто окончательно потерялся, вымотавшись до предела. - Отдыхай, Максимка… - Сергеевна вышла, тихо прикрыв дверь за собой, а в трубке уже протяжно гудели гудки. Не дождался… *********** …Стас дернул его за рукав, привлекая внимание. Мимо прошествовала Чусова, бросила на него подозрительный взгляд и вдруг, точно зацепившись за нечто, только ей заметное – остановилась. Макс вскинул голову, одарил преподавательницу шикарной улыбкой и вернулся к прерванному занятию, пытаясь полностью сосредоточиться на чтении реплик. Нина Васильевна покачала головой и прошла мимо. Макс выдохнул. Это нарочитое внимание к его персоне всегда доставало, но теперь… Теперь ежеминутно, ежесекундно кажется, будто все ЗНАЮТ. Знают о нем, о его тайне, о его Мире знают. И Стасик, и Петька, и Данька… Знают, когда бросают взгляды на изрисованную следами поцелуев шею, особенно в бассейне, где ну никак не спрячешься. Где ощущаются эти взгляды как тяжелые, физически ощутимые прикосновения. Они не глазами, они пальцами очерчивают каждый и хочется провалиться сквозь бетонный пол, но приходится дерзко улыбаться, стебаться, спихивать клоунов охладиться, ибо чужая страсть… чужая страсть, чужая любовь… Это ЕГО тайна. Только ЕГО воспоминание, от которого накатывает душное возбуждение, покалывает в кончиках пальцев и кружится, кружится, кружится голова… - Хааай! – Данька спрыгнул с подиума, крепко пожимая руку по очереди Стасу и Максу. – У Педро днюха в субботу. В «Метель» зовет. Ты пойдешь, Сокол? - Что я там забыл, - Макс вскинул взгляд на приятеля. – Вы будете скакать как козлы горные, а я потом вас по домам развози? Нет уж, увольте, судари мои! - Бля, Макс, так и скажи, к девчонке своей намылился, пошли нах, мальчики… - Красилов, ты сразу до всего докапываться решил? – Макс поморщился. С такими темпами сцену он не выучит никогда в жизни. И Бикбаев с него снимет голову, с мягкой улыбкой на красивых губах… На губах, таких похожих на губы Мира. Мааааать… Макс застонал и, сложившись пополам, уткнулся лицом в листы распечаток. Вспомнил на свою голову. - Не, Макс, Дэниэл прав. Ты совсем на нас забил, Сокол. – Стасик толкнул его плечом в плечо. – Как защитился, так и все, прошла любовь, завяли помидоры? Или Чусова тебе чего пришаманила? - Берга, - Макс оторвался от листов и снова уставился в пьесу. – Чусова на мой этюд позвала Берга. Берг меня заметил и отправил к Проханову. А тот утвердил на роль в спектакле. Я, вашу мать, спать нормально не могу, мне за неделю все выучить надо, чтоб от зубов отскакивало. Это вам не хрень, это Уайльд. Мне Дориана Грея играть! Красилов и Пьеха на секунду замерли, переваривая услышанное, а потом, не сговариваясь, вскочили с пандуса, с двух сторон зажав Макса, как в тиски, с дружным ревом. - Суууукаааа!!! Максимус, и ты молчал, подонок!!! – восторженно орал Данька, сграбастав его за плечи. С другой стороны его подпирал Стасик. От полноты ощущений самый младший развернул по-царски пурпурную физиономию Макса и вцепился поцелуем ему в губы. - Пьеха, придурок! Ты не Коломбина уже, все… выйди из модуса… - Макс пыхтел, вырывался, но парочка друзей-идиотов все равно сильнее, чем один. Пусть даже умница-красавец и комсомолец. - Не лапай моего Сокола, Стасик-гондурасик! – жеманно протянул Красилов, еще и ногой обнимая Макса. В отместку Пьеха запрокинул голову и на весь переулок заголосил: - СТРАААААХ!!! Тебя Данька потерял!!! - Сокол, милый, ты же меня на премьеру пригласишь?.. – продолжал дурачиться Красилов, кокетливо потеревшись носом о полыхающую щеку Макса. - Пошла нахрен, сука крашенная! – Стасик дернул Даньку за торчащую прядку и заржал. - Сама туда вали, - окрысился Данил, присосавшись к шее Соколовского, предварительно деликатно оттянув высокий ворот водолазки. – А я в пешее эротическое путешествие отправлюсь только на хер Максимки… Длиннющие красиловские ресницы затрепетали. Проходившие мимо девчонки хохотали, глядя на бесплатный цирк. Альма-матер, студенты, преподаватели… подобными сценками мало кого удивишь, разве что совсем уж диких провинциалов. - Ушлееооопки… - стонал Макс, уже не пытаясь стряхнуть парней. В конечном итоге они все втроем повалились на пандус, и так и остались сидеть, заливаясь жеребячьим хохотом. – Какого черта вы творите? - Ну, у тебя было такое возвышенно-одухотворенное выражение фэйса… - смахнул слезу Данька. – Что грешно было не воспользоваться моментом. Макс поправил горло водолазки и замер. Физически чувствовался взгляд. Пристальный, изучающий. Знакомый взгляд. Парни ржать прекратили, и теперь заинтересованно косили куда-то ему за спину. Максим аккуратно развернулся. Всем телом. От входа в корпус через дорогу шел… ОН. Шел прямо, сунув руки в карманы дорогих дизайнерских джинсов, очень естественно, без напряга, точно ему было глубоко наплевать, что внешне он мало чем отличается от студентов. Вот только ему в след оборачивались, смотрели оценивающе, внимательно ощупывали взглядами каждый сантиметр пропорционального его тела. - Доброго дня, господа, - Дмитрий остановился четко напротив них, в каком-то шаге от переплетенных ног Данила и Стаса, окинув живописную группу ироничным взглядом. Отбросил длинные русые пряди за спину и Макс едва не застонал. Точно таким же жестом с лика отбрасывает волосы Мир. – Максим, мне нужно с тобой поговорить, но для начала, не представишь ли своих друзей? - Данил Красилов, - Данька четко, почти по-военному кивнул. Руки подавать не стал по чисто техническим причинам. Не цепляйся он за Макса – повалился бы ничком на клумбу. - Стас Пьеха, - улыбнулся Стасик, сдувая с глаз челку. По глазам обоих читалось, так и не произнесенное: А вы чьих будете? - Дмитрий Берг, - улыбка на чувственных губах стала чуть более… ироничной и в то же время теплой. И Макс поймал себя на том, что непозволительно долго наблюдает именно за губами. За четким бледным контуром, за тем, как они шевелятся, очерчивая произнесенное имя. На тоненький белый шрамик… Воздух из легких кто-то попросту вытеснил, а в глазах потемнело. Мир… как же я хочу тебя! Стыд. Он, должно быть, все видел. И то, как парни повисли, и то, как Стас целоваться полез, и вольности Даньки… Руки они разжали сами. Паясничать не стали. Просто выпустили свою добычу и… все. Чинно расселись, как воробьи на высоковольтной линии, не иначе – приплавились к граниту. - Итак… Начнем с того, что ты переведен в группу Сергея Борисовича и теперь он во всех отношениях твой руководитель. Второе. Танцем с тобой заниматься… не нужно. – Показалось, или улыбка на лице пригасла и… горчила, как неочищенный абсент. – Что касается актерского мастерства и вокала – то ответственная роль домомучителя в этом варианте целиком и полностью возложены на меня, как самого непосредственного твоего руководителя. Данька и Стас дружно выдохнули. Макс же, напротив, со свистом втянул в себя воздух. - Я не хочу быть особенным, - хотелось, безумно хотелось бросить ему: не хочу, чтоб ВЫ выделяли меня только потому, что я ЕГО сын. - А ты не особенный, - улыбка стала тоньше, глубже и… злее. Злее азартной, яркой злостью получившего вызов человека. – Ты – мой. Макс вздрогнул. Краска сошла с лица, и он только и смог, что дерзко улыбнуться, вскинуть подбородок и бросить: - Я – свой собственный. - Без всякого сомнения, - Дима склонил голову, прощаясь. – Увидимся на репетиции. – Развернулся, и быстро зашагал прочь. - Деспот!.. – восхищенно выдал Стас. - Ты не представляешь, до какой степени прав, Стась!.. – прошептал Макс. **** «Выходи. Я тебя жду» Макс сбросил сообщение и запихнул обратно в пачку сигарету. Хорош он будет, если полезет целоваться к любимому человеку, а от него будет нести как от выхлопной трубы. Он нарезал круги вокруг джипа, не в силах остановиться. Нога ныла, хромал он все отчетливее, но замереть на месте? Нет! Не выдержит. Как там отец говорит? Шило в первопричинном месте завелось. Совершенно точно, поскольку угомонить это шило способен только один человек. Господи, как же хочется его обнять и поцеловать! Вот здесь, на площадке. Все равно темно, все равно никто-никто не увидит. Ну, скорее… Мир застегнул сумку и выпрямился. Девять часов, а они только-только закончили репетицию. От напряжения гудели ноги, от бесконечного верчения кружилась голова. А Соколовский был все еще недоволен. Иногда Мир был с ним согласен, а иногда – совсем, как сейчас, был готов убить. За то, что занимал все время. За то, что после не было сил даже поужинать. Только бы доползти до кровати. И даже голос Макса в трубке он слышал как издалека, сквозь туман усталости. Макс… С того безумного дня они больше не виделись. Только голос… Тоскливый, отчаянный голос в телефонной трубке. А так хотелось к нему. В его руки. В его объятия. Миру хватило бы часа рядом с ним, чтобы восстановиться. Хоть десять минут. Чтобы в глаза заглянуть, к губам прижаться. Мир вздохнул и открыл свою кабинку. Делать ничего не хотелось, но ему надо было дождаться Макса, который обещал сегодня довезти его до дома. Первая встреча за последние дни. От нетерпения покалывало пальцы, и Мир решил занять их уборкой кабинки. Пять-десять минут, и он сможет его увидеть. - Собираешься? – рядом с сумкой Мира опустилась еще одна. Мир, даже не оглядываясь, пожал плечами. - Собираюсь, - разговаривать было не то, чтобы лень, просто не хотелось: Алексей Стрижаков, он же Леха, он же «Стриж» Миру не нравился. От слова «совсем». Попавший в шоу самым последним, он сразу же попытался перетянуть на себя внимание Соколовского. Вот только тот, к его великому огорчению, к талантам Стрижа отнесся прохладно, раз и навсегда объяснив, что главная партия принадлежит Миру. Казалось, что Стриж смирился, но Мир его беспечному виду не верил абсолютно. Слишком цепко следили за ним в последнее время Стриж. Слишком явно кривились его губы в непонятной усмешке. - Давно хотел тебя спросить… - Стриж уселся на скамейку рядом со своей сумкой. – Как ты вообще здесь оказался? - Как и все, - Мир говорил ровно, прохладно. Он не знал, что нужно от него Стрижу, а провоцировать конфликт не хотел. – Через кастинг. - Да? А я вот слышал, что у тебя с нашим режиссером особые отношения, - по губам скользнула неприятная усмешка. – И поэтому теперь у тебя главная роль. - Давай без намеков, - Мир аккуратно сложил полотенце и отправил его на полку. Однажды он, конечно, задумался, а не получил ли эту главную партию только потому, что был сыном Дмитрия Бикбаева, а потом вспомнил слова Герасимова, сказанные на том приеме, и перестал забивать голову ерундой. - А никаких намеков, куколка, - Стриж вскинул руки. – Да я, собственно, не за этим к тебе. Тот парень – хромой и с голубыми глазами… Он тебя забирал как-то раз. Это сын Соколовского? Твой друг? Мир напрягся. - Допустим. И что? - Да ничего. Познакомиться хочу, - Стриж улыбнулся, но смотрел цепко. Мир окинул его долгим взглядом. Красивая «птичка»… Смоляные волосы, темно-карие глаза, светлая кожа. Внутри вдруг вспыхнула ревность, и пальцы Мира сами собой сжались в кулаки. - Зачем тебе? Глаза Стрижа сузились: - Понравился. Мир вскинул голову и заставил себя успокоиться. Нельзя… Нельзя выдавать себя. - Ничем помочь не могу. - Жаль… - протянул Стриж. – Значит, придется самому. Мир безразлично пожал плечами, кося взглядом на часы. Макс должен был подъехать с минуты на минуту. И будет лучше, если они с этим… Стрижом не встретятся. Раздумывая над тем, как бы выйти так, чтобы за ним не увязались, Мир перестал следить за обстановкой и поэтому когда его толкнули в спину, впечатывая грудью в железную дверь кабинки, он даже не успел подставить руки. От удара тело прошила резкая боль, и Мир зашипел сквозь зубы. - Отпусти!! – он дернулся назад, но его только сильнее прижали щекой к дверце. - Зря кричишь, куколка, - злой, полный ярости голос Стрижа отправил по телу толпу мурашек. – Все ушли, и здесь нет никого кроме нас с тобой да нашего любимого режиссера. Поделись секретом, Ратмир, с кем из них ты спишь? Со старшим или младшим? С кем МНЕ переспать, чтобы твоего и духу в этом шоу не было? Мир невольно вспыхнул. А потом представил себе, как… как… - Отпусти, урод!! – Мир дернулся, вывернулся, но Стриж был тяжелее. - Красивый сучонок… - его губы кривились. – Как думаешь, если подпортить твое сладкое личико, твой любовничек захочет тебя? Мир стиснул зубы, группируясь. Единоборствами он никогда не занимался, но во времена бунтарского детства успел получить пару навыков уличных боев. Удар. Сильный, безжалостный. От которого Стриж отлетел в сторону и рухнул на пол. Мимо Мира стремительной тенью пронесся Соколовский-старший. Склонился над лежащим парнем и вздернул за грудки вверх, на уровень глаз. От ярости, почти черного бешенства, горящего в его зрачках, испуганно отшатнулся даже Мир. - НЕ СМЕЙ. ПРИКАСАТЬСЯ. К НЕМУ!! – костяшки пальцев Влада побелели, и Мир рванулся вперед. Обхватил сзади за плечи, зашептал горячо в ухо: - Не надо, пожалуйста, не надо! Вы же его убьете! Отпустите! – Мир выматерился, когда понял, что Соколовский просто его не слышит. Пара секунд на раздумья, а потом он, чувствуя себя так, словно его режут по-живому, нежно провел рукой по волосам и шепнул в волосы: - Владиус… И Влада словно выключили. Пальцы разжались, а в глазах потух яростный огонь. Стриж отшатнулся и, облив их безумным, полным паники взглядом, метнулся прочь, даже забыв свою сумку. Пару мгновений Влад просто стоял, глядя прямо перед собой, а потом его плечи вздрогнули, и он спрятал лицо в ладонях. - Прости… - глухо произнес он. – Я напугал тебя. Но когда я увидел как он… У меня просто сорвало все тормоза. Прости… Мир перевел дыхание, и шагнул к нему. Развернул к себе лицом, обнял крепко. - Спасибо. Спасибо вам. Влад сделал пару судорожных вдохов и обнял Мира в ответ. - Это тебе спасибо. Что остановил меня. Мир вспомнил, КАК он это сделал, и стиснул зубы. - Я не должен был вас так называть. Это… только ЕГО право. Влад выдохнул и отстранился, пряча глаза: - Больше это не имеет значения, - взгляд потемневших голубых глаз скользнул по раздевалке. – Я пришел сказать, что Макс тебя ждет. Минут десять уже круги под окнами нарезает. Ты, наверное, опять на телефоне режим не переставил. Мир мгновенно забыл обо всем. Крутанулся на месте, подхватил сумку и на мгновение застыл перед слабо улыбающимся Владом. Качнулся вперед, легко поцеловал в колючую щеку и, бросив короткое, но искреннее «спасибо», вылетел из раздевалки. ***** Макс то и дело косился на дисплей мобилки. Секунды утекали как вода. Стремительно мчались, неостановимо. Поздно уже. Совсем поздно. И его задержали, и теперь вот Мира все нет и нет… Все разбежались уже. Последним пулей вылетел парнишка, перекинул с плеча на плечо спортивную сумку, махнул кому-то рукой и почти свалился на заднее сидение подъехавшего «Танка», полумертвый от усталости. Позвонить?.. Если бы отец задержал Мира для дополнительного получаса тренировки – он бы предупредил. Макс, наверное, в десятый раз потянулся в карман за сигаретами и в десятый раз одернул себя. К черту… не надо. Он сейчас появится… он сейчас появится… вот прямо сейчас распахнется дверь… НУ ГДЕ ЖЕ ТЫ?! Дверь распахнулась, и на пороге нарисовался Мир в ярком пятне света. Макс выдохнул сквозь стиснутые зубы и рванулся к нему. Хотелось подбежать и закружить, вот только бежать он и не мог. - Мир… светлый мой… Мир на мгновение замер, а потом рванулся к нему, влетая в объятия и сжимая до боли. - Макс… Макс, Макс, Макс!! – он почти всхлипывал, жадно втягивая аромат волос и кожи. – Макс… - короткий отчаянный стон. – Соскучился… Максим… - Господи, какая же долгая неделя… Хороший мой… - Макс обнимал его за талию, лицом уткнувшись в основание шеи, и шептал, шептал, безостановочно, скороговоркой – Люблю тебя, люблю тебя, люблю, люблю!.. А Мир тяжело дышал, как после быстрого бега. Сердце колотилось, кажется, уже в горле. Шепот Максима ласкал, будоражил. А когда терпеть все это не осталось сил, Мир отстранился и, заглянув в черные в сумерках наступающего вечера глаза, шепнул прямо в губы: - Можно? - Нужно… - Макс со стоном впился в его губы, совершенно наплевав на окружение и обстоятельства, на то, что из темных окон студии на них могут смотреть, на то, что вечер, что стоянка, что сейчас начнут загораться фонари и прожектора. ВСЕ РАВНО, потому что Мир рядом, Мир в его руках. Потому что МИР. А Мир жадно отвечал, лаская, покусывая губы и пил, пил, пил его дыхание. Смывающее усталость, дающее силы. Для любви. Для ласки. Со стоном оторвавшись от любимых губ, Мир вжался в Макса всем телом, не давая ему и шанса не почувствовать свое желание. Оставил влажный след поцелуя на шее, шепча: - Давай… уйдем… Здесь слишком светло. - Давай… - дыхание сорвалось, когда ладони с силой прошлись по бедрам и сжали ягодицы. Мучительный выдох и не менее мучительный вдох. Макс закусил губу, до боли, отрезвляющей благословенной боли и заставил себя разжать руки, отпустить Мира. Почти швырнул себя в машину, с остервенением вцепился в руль. – Куда?.. - Все равно, - хрипло отозвался Мир, садясь следом и погружаясь в вязкий туман. – Туда, где нас никто не увидит… Макс кивнул, и джип сорвался с места, будто за ними кто гнался. Погоня… мало какой приключенческий фильм обходится без сцены погони. Макс никогда еще ТАК не гонял. Отчаянно, презрев правила и условности, почти не притормаживая на поворотах, проносясь на светофорах на грани фола, почти на красный… Макс свернул в какой-то парк, углубился в неухоженную темную аллейку, попетлял на поросшей травой дорожке, некогда проложенной любителями природного экстрима и ударил по тормозам. В воцарившейся тишине можно было услышать бешенное его сердцебиение. - Это годится?.. Мир кинул на него затуманенный взгляд и вышел из машины, чувствуя, что если пробудет с Максом рядом еще секунду, хотя бы секунду… А в парке было свежо. Старые деревья разрослись, переплелись кроной, от чего в этом уголке было темно почти как ночью. Мир огляделся и буквально вытолкнул из себя: - Да. Не в силах стоять на подкашивающихся ногах, прислонился спиной к капоту в надежде, что металл немного остудит пылающее тело, поможет развеять туман в голове. Но медленно остывающий после безумной гонки через город джип мало способствовал рассеиванию тумана в голове и перед глазами. И когда Макс выбрался из салона, и, обойдя машину, навис над Миром, стало только жарче. И еще жарче. И еще. Несколько вздохов Макс смотрел на губы Мира, а потом лизнул уголок, легонько прикусил нижнюю и снова лизнул, не касаясь его даже одеждой. Только губами… Мир коротко застонал и покорно приоткрыл рот, позволяя Максу творить с его губами все, что тот захочет. Все. Только бы не отстранялся. Не останавливался. И поднять руки, обнять… Нет. Сегодня Макс – его хозяин. И он будет делать то, что тот скажет. - Я люблю тебя, Мир… и я безумно по тебе скучаю… - Макс на секундочку отстранился, стащил футболку и бросил ее на капот. Тонкая бежевая хэбэшка будет безнадежно испорчена, но плевать. Плевать. – Я очень… очень… очень тебя люблю… И с каждым произнесенным «очень» Макс все сильнее вжимался в покорное тело, целуя губы, скулы, кончик носа, зернышко родинки. - И я очень хочу тебя. Очень… очень… Мир улыбался дрожащими губами, выгибаясь сильнее, подставляясь под его ласку. Словно безмолвно говоря: «Хочешь? Так бери, я весь твой». А Макс… Макс улыбнулся, обеими руками обхватив Мира за талию – усадил на капот и легонько подтолкнул, опрокидывая на теплый металл. Ладони мазнули по груди, пальцы чуть напряглись, «царапая» нежную кожу под одеждой. Руки замерли, лишь достигнув колен распростертого на джипе Мира, и рывком развели их широко. Макс вжался, чувствуя возбуждение Мира, чувствуя, как он вздрагивает, отвечая на ласки. - Макс… - казалось, что голос пропал навечно. Только шепот… Умоляющий, неровный. – Макс, пожалуйста, - пальцы беспомощно соскальзывали с полированной поверхности, и Мир чувствовал себя таким… беззащитным. Не за что держаться, негде спрятаться. Сил нет, тело кидает то в жар, то холод. Он весь в его власти. А Макс медлит. Почему?! Дразнится?! Не хочет?! Почему… - Готов? К акробатике? – жарко выдохнул Макс, щелкнув пряжкой ремня Мира. Потом наклонился, потянул тонкую ткань водолазки вверх, обнажая плоский живот, и прижался к нему губами. Тут от одного процесса раздевания выносит мозги напрочь! Нехотя подалась пуговица на поясе, тихо вжикнула молния и Максим, медленно, но уверенно двинулся вниз, покрывая поцелуями каждый сантиметр обнажающейся кожи. Мир выдохнул и закрыл глаза. Но ощущения от этого стали только сильнее, и он снова поднял ресницы. Вздрагивая и тихо постанывая от каждого поцелуя, Мир мотал головой по капоту, рассыпая волосы по пыльной поверхности. Боже…. Как осторожен Макс… Но мало, как же МАЛО! Хотелось кричать, впиваться ногтями в обнаженные плечи. Только бы быстрее почувствовать ЕГО всей кожей, всем телом. В себе. Но… Сегодня он только послушный раб, умоляющий своего хозяина о ласке. Макс приподнял его бедра и таки сдернул джинсы до колен, прямо вместе с бельем и тихонько рассмеялся. Смех резанул по нервам, но какой кайф… Он просто маньяк какой-то рядом с Миром, которого хочется на руках носить, от всего на свете защитить и любить, каждый миг, каждый вздох любить. Он аккуратно стянул с Мира кроссовки, стащил и бросил куда-то на дверь джинсы, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедер, и не думал о том, что от собственного возбуждения – больно, что больше всего на свете хотелось ворваться в это сильное покорного его воле, его желанию и… Макс быстро облизнул пальцы и осторожно, стараясь не причинить ненужной боли, толкнулся в узкое тело. Мир выгнулся, изо всех сил закусывая губу и пытаясь справиться с перехватившим от боли дыханием. Зажмурился, мотнул головой, чтобы длинные пряди накрыли искаженное лицо. Больно… Боже, как больно… …И хорошо… Потому что – Макс. Потому что тело пылает. Хочет. Мир выдохнул со стоном и еще шире раздвинул бедра, подался вперед, чтобы облегчить проникновение, усмирить боль хоть немного. - Прости… прости… - Макс выдохнул, проклиная себя, собственную поспешность и пронзительный звон в ушах. – Я скотина, но я не могу… - Губы накрыли головку, легонько сжали, скользнули вдоль напряженного ствола. Пора бы обзавестись полезной привычкой: носить с собой флакончик масла. Мир вскрикнул и подался вперед на терзающие его пальцы. Удовольствие накатило, отхлынуло, вернулось снова. В такт движений губ, рук, языка… - Максим… пожалуйста… Макс качнул головой и чуть не взвыл. Таким молящим, полным боли был голос Мира. Пальцы выскользнули, ладонь с силой сжалась на возбужденной донельзя плоти и мягко прошлась вверх-вниз, сменив ритм. - Нет, хороший мой… нееет… потерпи… - сквозь всхлип, почти болезненный. – Немножечко… - Не могу!! – крик Мира закончился стоном, пальцы сжали воздух. – Не могу… - Мир почти заскулил, когда язык Макса прошелся по его губам. – Я помнить хочу… Чувствовать, что мы вместе были! МАКС! Макс закрыл ему рот поцелуем, ворвался, вломился в покрасневшие губы, заставляя молчать и тихо стонать, потянул на себя, радуясь, что жалкие ошметки здравого смысла таки не дали времени раздеться самому. Целее будешь, нежный мой… Влажный поцелуй, долгий. Макс резко подался назад, и, глядя Миру в глаза, обнял свои пальцы губами, щедро делясь влагой. Этого мало, очень мало, но лучше чем было. - Ты можешь отомстить мне… потом… если захочешь… - и снова толчок, и снова поцелуй, заглушающий стон боли. Мир взвился, рванулся вверх, обнимая Макса ногами. Как… Как заставить ЕГО?! Как упросить? Руки Мира, словно живя своей жизнью, заскользили по дрожащему, покрытому потом телу Макса. Стиснули плечи, обласкали соски, а потом устремились ниже. Наткнулись на пряжку ремня, и Мир недовольно зашипел. Рванул пояс на себя и почувствовал, как сжимаются вокруг него сильные пальцы. От дикого коктейля боли и удовольствия помутилось в голове, и Мир со стоном рухнул обратно на капот. Выгнулся, бесстыдно раздвигая ноги. - Макс… Руку сводило, когда Макс нетерпеливо дернул пряжку и рванул молнию. Пульс колотился, отдаваясь в висках, в бешено бьющейся на шее жилке, в пылающих припухших губах. - Мир… И завершающей точкой – почти теряя сознание от напряжения, не находящего выхода, вошел в распростертое тело, до крови закусив губы, запрокинув голову, и замер почти воя от разрывающего тело удовольствия. - Маааакс… - боль взорвалась и рассыпалась по телу искорками. Мир закусил губу, на ощупь нашел запястье любимого и сжал вокруг него пальцы, ловя кончиками пальцев пульс. Бешеный, сумасшедший. Надо бы… Надо бы дать телу привыкнуть. Но слишком хорошо так ощущать его в себе, слишком… мало. Плевать на боль. - Двигайся, Макс… - Мир обласкал взглядом опухшие губы, открывшуюся шею. Макс крепко, до боли сжал бедра Мира, заставляя его ногами обвить талию и, сквозь тонкую ткань водолазки прикусив выступающую горошинку соска, плавно толкнулся вперед, вглубь тела Мира, а потом – сильнее, немного резче, и с каждым последующим движением входя все глубже. - Любимый… хороший мой… светлый… Мир вскрикнул и больше не смог заставить себя замолчать. Он подавался вперед навстречу сильным движением бедер Макса, царапал плечи и спину… А в голове билось только одна: - Да, да, да, ДА!!! Еще, Макс, ЕЩЕ! Он чувствовал каждый свой нерв, каждый миллиметр двигающегося в нем Макса. Сходил с ума от того, как глубоко тот проникает в него. И как медленно, нехотя покидает его тело, чтобы тут же снова вернуться. Быстро, резко, сильно. Вдалбливаясь внутрь, сводя с ума от удовольствия и боли. Такой нужной, такой сладкой… Удовольствие, смешанное с болью. Восторг пополам с отчаянием и острой виной и Макс, врываясь в Мира, только и мог, что шептать сорванным надтреснутым голосом: - Сильнее… сильнее, Мир… -,держи меня, не отпускай меня, кричи для меня, - Еще, Мир!.. Еще… - Да, Макс, да…- зацелованные, изнасилованные губы еле шевелились. Мир вскидывался все быстрее, все яростнее подаваясь толчкам внутри себя. Все сильнее впивались ноготки в мокрую от пота кожу спины. Все меньше хватало воздуха, и все чаще он забывал, как дышать. А потом Макс замер в нем, лаская его изнутри. Мир застыл, судорожно глотая воздух и глядя на искаженное лицо Макса широко раскрытыми глазами. «Пожалуйста», - шевельнулись губы, не выпустив ни звука. И Макс, словно повинуясь его мольбе, качнулся назад и ударил снова. Сильно, резко. И Мир дернулся, сжался и закричал так, что от собственного крика заложило уши. Сокрушительный оргазм, казалось, вывернул все кости, все мышцы и выплеснулся на живот горячими, вязкими каплями. …- Кажется… мы перепугали всех окрестных белок… и ежей… - Макс шевельнулся, пытаясь приподняться, чтоб не давить на Мира. Получилось слабо и как-то… жалко. – Теперь я знаю, сколько шума могут создать два кролика… Искорки конфетти перестали кружиться под веками, вспыхивая, полосуя душу, но смотреть в глаза Миру после того, что он сотворил, Макс не мог. Он причинил боль любимому человеку. Он был безжалостен. Он был эгоистичен. Он всегда ТАКОЙ, когда сходит с ума? - Не своди это безумие к звериному траху, - открывать глаза Миру было лень, но вот что-то внутри от слов Макса перевернулось. Кролики… Тупое спаривание. Черт… Почему так обидно вдруг стало? Отстраниться получилось раза с третьего. Подрагивают кончики ресниц, губы сжаты. Злится? - Прости, я сделал тебе больно. Я не должен был… - Макс вздохнул. Принцесса из драконьей башни. Ранимая. Нежная. Как он там говорил? Отец оградил? – Обещаю не бить тебя дубиной по башке, не тянуть в пещеру за волосы, больше никогда не сравнивать с кроликом… хоть у тебя сейчас такая пушистая шевелюра… Белый кролик, как у Кэрролла… Джинсы держались не иначе как на честном слове. И стоило сделать шаг в сторону в попытке поправить их, как вконец онемевшая нога неловко подогнулась и Макс, взмахнув руками в тщетной попытке ухватиться хоть за что-нибудь, далеко не грациозно приземлился на задницу. - Карма… - Балда ты моя… Так ничего и не понял, - Мир со стоном выпрямился и соскользнул с капота босыми ногами прямо в траву. На резкое движение тело огрызнулось сильной болью, и Мир тихо выругался сквозь зубы. Поморщился от неприятного стягивающего ощущения от белесых потеков на животе и бедрах, а потом махнул на это рукой. Вода все смоет. Нашел взглядом свое белье, джинсы, кроссовки и только вздохнул. Усталость после изматывающих репетиций дала о себе знать, и ноги просто подкосились. Мир тихо охнул и, сделав шаг, рухнул на руки Максу. Вдохнул полной грудью пикантный аромат пота и секса, и, с нежностью поцеловав обнаженную кожу, тихо шепнул: - Пусть лучше как кролики, чем вообще никак. За эту неделю я без тебя чуть с ума не сошел. Макс прижался губами к голому плечу, крепко обнял Мира, стараясь, чтоб он никакой частью своего восхитительного тела не коснулся травы, на которой сидел Макс. - Меня палили все кому не лень. Я зависаю на парах, я заговариваюсь, я… смотрел на твоего отца, а видел ТЕБЯ, – Макс покраснел и порадовался, что почти багровой его физиономии Мир видеть не может. – Могу себе представить, что бы было, если бы я вообще выпал из реальности и поцеловал его, думая о тебе… Мир напрягся, а потом заставил себя выбросить это из головы. Ревновать Макса к отцу – полный бред. Мир вздохнул и прикрыл глаза. Говорить не хотелось, двигаться – тоже. Хотелось остаться в теплых руках Макса. Навсегда. - Когда мы сможем встретиться в следующий раз? – Мир попытался отстраниться, чтоб заглянуть Максиму в лицо. - Не знаю, светлый, - Макс шептал в обнаженное тело, лаская нежную кожу губами. – Сессия, репетиции… Я стараюсь скорее со всем справиться, но даже тот факт, что я теперь полноправный служитель муз мне не помогает, а скорее мешает. Но ты… Я буду заезжать за тобой каждый вечер, хочешь?.. Хотя бы увидеть тебя… «Да! Да, да, ДА!» - мгновенно пронеслось в голове и затанцевало на языке, но Мир только прикусил его. Эгоист чертов. У него самого ТОЛЬКО репетиция. А у Макса ко всему прочему еще и сессия. Да и что такое работать с отцом, Мир очень хорошо знал. После них Макс, наверное, выползает из театра. Мир провел кончиком пальца по самому длинному шраму на бедре Макса: - Нет, родной. Тебе тоже нужно отдыхать. Мы… - в памяти всплыла эта неделя, и голос сел. Как он прожил без Макса эти дни? И как проживет другие? – Найдем день, когда будет немного посвободней. Или я попрошу твоего отца отпустить меня пораньше. Когда-нибудь это все закончится. - Я с ума без тебя сойду, - Макс в ответ только сильнее прижал к себе любимого, зарываясь лицом во влажно и сладко пахнущие волосы. – Знаешь, я рядом с тобой отдыхаю. Когда ты касаешься меня, целуешь… я чувствую себя как я. Не как кто-то другой. Мне не нужно притворяться, мне не нужно скрываться. Просто ты это я. А я это ты. А перед самим собой не надо выделываться, да? - Да, - эхом выдохнул Мир. Помолчал немного, а потом попытался выбраться из крепких объятий. – Вставай, родной. Земля холодная. Да и домой пора, - тоскливо произнес Мир. Макс отпустил его не без сожаления, стараясь как можно дальше оттянуть расставание. Да и просто не хотелось отпускать, лишаться его тепла, его нежности и его силы. - Простужусь… Буду сааамый больной человееек… Малыш, ты мне малинового варенья принесешь? – он поднялся на ноги и склонив голову к плечу, проказливо глянул на Мира, чувствуя, что еще чуть, и они отсюда не уедут. Или поедут, но никак не по домам. – Я буду лежать в постели и брееедить… А потом придешь ты и будешь меня лечить. Мир только улыбнулся, принимая игру и отходя подальше. От греха. - А как же – градусники, укольчики, горчичники… - он снял джинсы с двери, критически оглядел их и, вздохнув, принялся натягивать на голое тело. Кажется, это скоро войдет у него в привычку. - Баааааанки... – протянул Макс и тут же имитировал звук, с которым эти самые банки от кожи отлипают. Звук получился похабный донельзя и Соколовский тихо рассмеялся. Потом медленно подошел к Миру и сам аккуратно застегнул на нем джинсы, наклонился и запечатлел на животе поцелуй. Мир только зашипел сквозь зубы от резкого удовольствия: кожа была все еще очень чувствительной, а потом отступил на шаг: - Макс, нет, - закусил губу, переводя дух. Поймал почти обиженный взгляд глаз Макса и улыбнулся. – Когда ты меня касаешься, у меня «крышу» срывает. А если ты продолжишь в том же духе, то мы отсюда точно не уедем. - Не продолжу, - покачал головой тот. – Слушай, в субботу день рождения у Петьки Страхова, моего приятеля институтского. Он собирается устраивать танцы-шманцы в «Метели». Я должен там быть, все-таки не первый год знаемся, но я… я хочу закончить вечер только с тобой. Ты не мог бы пойти туда со мной? Ну, как… как мой друг. Восходящая звезда и все такое… Я помню, ты говорил, что тусовку не любишь. Но я… быть там без тебя - нереально просто. Я у отца тебя отпрошу, ты только… Он стоял рядом, больше не делая попыток прикоснуться, просто потому что знал: стоит только - и все, пропадут оба. Совсем пропадут. Тянет к нему, ох как же тянет! Такого притяжения даже Земля с Луною не испытывают. Мир озадаченно взъерошил и без того спутанные после близости волосы. Нелюбовь к клубам он явно унаследовал от отца, «друзья-идиоты» интересовали его мало, но это было жизнью Макса, его частью. К тому же, отец… Он не хотел повторять его ошибок. - Ладно, - выдохнул он. – Только предупреждаю сразу – я явно не душа компании. - Ну, значит, я буду устраивать клоунаду за двоих, - Макс облегченно выдохнул. – Обещаю по окончании этого шоу сдаться тебе на милость… И делай со мной все что душе угодно будет! Так хотелось коснуться его волос, перебирать прядки пальцами, осторожно, нежно. Но нет! Макс кинул на плечо пыльную футболку. - Пора, сокровище… Мир отвел взгляд, пряча тоску в глазах: - Значит, до субботы мы не увидимся? – он потянулся к своей футболке, стряхнул пыль и, слегка поморщившись, одел. Провел по волосам, пытаясь привести их в относительный порядок. Делать что угодно, только бы потянуть время еще, побыть рядом с ним еще минутку. - Я постараюсь быть. Заехать хоть ненадолго, светлый. Я не доживу до субботы без тебя. – Макс протянул руку и замер в сантиметре от теплой щеки Мира. Просто чтоб ощутить еще раз его тепло, но не коснуться. Провел вдоль шеи, очертил, вот так же, не касаясь, плечо. Мир замер, прикрыв глаза, наслаждаясь этой лаской. Тем, как нежно касается его тепло тела Макса. Как целует теплый воздух чувствительную кожу. Секунда, вторая… Такие короткие мгновения. Такие… длинные. Мир сглотнул, облизнул пересохшие вдруг губы и, открыв глаза, отступил. - Хватит, Макс, - глухо произнес он, глядя сквозь длинную челку. – Просто хватит. Иначе… Ты сам знаешь. Он отвернулся, чувствуя спиной взгляд Макса, и скользнул в машину, захлопывая дверцу. Макс еще несколько секунд просто стоял на месте, тяжело дыша, будто по меньшей мере марафонскую дистанцию в рекордные сроки преодолел, а потом сел и в кое-то веки пристегнулся. Хотелось скорости, бешеной, чтоб ветер свистел в открытом окне, но вместо этого – мягко тронулся с места. Он знал. Он все знал. Но если желание столь сильно и столь естественно? Как быть? Не смотреть? Не касаться? Если даже звук голоса, если тихое дыхание вызывает острое желание – обладать. И отдаваться. До конца. Чтоб всем собой. - Знаю. Но все равно хочу украсть. Надолго. Навсегда. Мир только прикрыл ресницы, откидываясь на спинку и вслушиваясь в неровное дыхание Максима. Нельзя любить ТАК. Словно… Словно они и правда две половины одного целого, единственная цель жизни которых – вновь соединиться. Сколько они всего знакомы? Месяц? Меньше? А кажется, что целую жизнь. И больно и хорошо рядом с ним. Сердце заходится. Мир чуть повернул голову и приоткрыл ресницы, любуясь четким профилем. Макс, Максим, любимый. Как я жил без тебя? Не соображая, что делает, повинуясь только желанию сердца, Мир протянул руку и невесомо коснулся щеки. Пробивающаяся мягкая щетинка пощекотала чувствительную подушечку, и Мир улыбнулся, ощущая себя таким легким, таким счастливым. Не отрывая взгляда от дороги Макс чуть повернул голову, ловя губами пальцы, и выдохнул в ласкающую руку: - Я с тобой – это я, Мир. И я люблю тебя. ***** Он заехал в пятницу. Полумертвый от усталости. Некоторое время просто сидел в машине, разминая ноющее напряженное бедро. Ждал. Пока разбегутся танцоры, пока разбредутся рабочие. Потом просто стоял и курил, задумчиво глядя на загорающиеся огни города. Дмитрий гонял его до одури. До потери пульса. До полной неадекватности и потери себя. Ни с кем он не возился так, никого из труппы не изматывал до такой степени. Чтоб просто лечь и умереть. Совсем как у Гамлета – уснуть… Сегодня ноги попросту отказались его держать, и он на глазах у Димы хлопнулся на пол. Только после этого Бикбаев сменил гнев на милость. Но КАК он это сделал. Осторожно поднял на ноги, довел до стула, усадил. Опустился рядом на колени, вглядываясь в глаза. И черт!!! Эти серо-зеленые омуты затягивали… Погладил по плечу, он тогда еще вздрогнул от прикосновения, по спине прошелся холодок. - Не стану извиняться. Даже не надейся. Ты слишком хорош, чтобы тебя щадить. Макс смолчал. Но чувствовалось, чувствовалось то самое… То, что ОН сказал пару дней назад: - Ты – мой. И больше никто не пытался узурпировать внимание Макса, время Макса, силы Макса… Никто и ничто не стояло между режиссером и его актером. Но он сам выбрал ТАКУЮ жизнь. Сам. Когда набрал номер Проханова. Когда прошел пробы. Когда подписал контракт. Когда на плечо легла рука, когда губы обожгло таким долгожданным, таким вымечтанным поцелуем – он только и смог что застонать и обеими руками крепко-крепко прижать к себе Мира, чуть не плача от облегчения. Выдержал. Не сорвался. Вот он, любимый, родной, бесконечно желанный. Они целовались, сидя в салоне. Просто целовались, исступленно, молча. Эта совсем недолгая разлука измотала их обоих. И ведь дело не в том, что говорить не о чем. Есть. Всегда есть. Просто… Слова в тот момент были лишними. Они читали все невысказанное по взглядам, по жестам, и говорили. Молча. Просто прикасаясь, сходя с ума, дурея от тепла, от нежности, от сдерживаемой страсти, граничащей с безумием. Люблю тебя, - кричал каждый поцелуй. Люблю, - эхом откликалось касание.