Конфетти

5. Влад пил вторую чашку мерзейшего кофе и боролся с диким желанием закурить. Из дома он уехал еще до того, как из комнаты спустился Макс и, наверное, впервые жизни порадовался тому, что они снова разъезжаются, так и не пожелав друг другу доброго утра. Хотя какое, к черту доброе утро? Ночь был ужасна. Как огнем, каленым железом, жгли слова Мира. «Признался, что любит вас. До сих пор любит. Но его самое больше желание – забыть о вас. Разлюбить. Он думает, что это сделает его счастливым». Влад рычал, метался на кровати, тихо скулил, как побитая собака… Шептал, как в бреду, прося у Димы прощение, умоляя о чем-то… Этот тяжелый, муторный полусон-полубред закончился с первыми лучами солнца. Влад разлепил тяжелые, влажные ресницы и выдохнул с облегчением. А потом пришла решимость. Он ничуть не соврал Миру вчера. Он собирался быть безжалостным. И он был. Видя перед собой цель, он с семи утра сам прорабатывал детали еще одного совместного танца. А теперь сидел в зале в своем любимом кресле и раз за разом заставлял повторять связки. Пока механически, без эмоций. А когда танцоры перестали сбиваться, начался ад. Мир… Сначала он замирал на месте, глядя куда-то вдаль. Но чем чаще его взгляд останавливался на Саше, тем увереннее, отчетливее становились его движения. Тем ярче проступали в нем Димины черты. Взмах головы, рассеянный взгляд из-под ресниц, улыбка… Да он и был Димой. А Саша… Он отзывался. Не зная историю постановки, ее смысла, он, тем не менее, танцевал так, как танцевал бы сам Влад рядом с Димой. Резко, четко. Бросая взгляды украдкой. Лаская изгибающуюся фигуру и замирая от его мимолетной улыбки. Это было страшно. Дико. Смотреть в пустеющие глаза Мира – страшно. Видеть в них ЕГО душу – дико. И не остановить. - Отец... – Макс явился как чёртик из табакерки, тронул за плечо, а когда Влад не прореагировал, с силой тряхнул. – Хватит, прошу… Пожалуйста! Он с ужасом ждал утра, но когда оно пришло – реальность оказалась куда хуже, чем он даже мог предположить. Мир терялся. И не просто терялся. Растворялся в танце, без остатка. И глядя в его глаза, Макс корчился от боли, понимая, ЧТО ему предстоит сделать, и ненавидя себя за это. Влад вздрогнул, повернулся… - Нет. Они еще не закончили, - в голубых глазах стоял холодный туман, словно звенящий кристалликами льда. - Пап, когда они закончат, я увезу его в дурку, и тогда точно будет поздно, - выдохнул Макс, склонившись к нему. Этот холод в родных глазах пугал. ТАК отец смотрел только на одного человека. На своего собственного отца. Макса затошнило. - Он сказал мне не думать о нем, - Влад отвернулся от Макса и снова устремил взгляд на сцену. – Если я прерву их сейчас, он не одобрит. Он сильнее, чем ты думаешь, Макс. - ЕГО ты тоже не щадил? – скрипнул зубами Макс. – Я люблю тебя, я согласился на это безумие, и Мир, я так понимаю, тоже. Но ты убьёшь его. А этого я тебе не позволю… - ОН сам себя никогда не щадил, - голос Влада бил, хлестал, как кнут. – И тебя он тоже не щадит. Ему плевать на твои проблемы, твою личную жизнь и на твою боль. Он увидел в тебе талант, а значит и сам не остановится, и тебе не даст, пока не доведет его до совершенства. Мир знал, на что шел. И знает, что делает. Он сам просил об этом. И не смей оскорблять его своим неуважением к его решению. Танец закончится, и я отпущу его. - Слушаю и повинуюсь, Всеволод Андреевич, - Макс холодно кивнул и отошёл. Внутри кипела ярость. И ещё страх. Они боролись, два одинаково сильных и таких полярно-разных чувства. О, он уже пожалел, что попросил помощи с танцем. Пожалел, понимая, что всё равно больше никто не поможет. Понимая, что все эти мысли сплошной эмоциональный бред, но остановиться и заткнуться не мог. А музыка, тем временем, закончилась, и Влад встал. Тяжело, неуклюже, чувствуя, как стремительно стареет и с каждой секундой мышцы наливаются усталостью. - Перерыв. У вас есть два часа, мальчики. А потом начнем все с начала, - и, повернувшись к Максу: - У тебя двадцать минут, чтобы поговорить с ним. А потом мы займемся твоим танцем. Если ты не передумал насчет помощи отца-изверга. Макс дёрнулся, как от пощёчины, но смолчал. Хватило сил смолчать и не сказать того, что рвалось с языка: ты не простил деда, и если с Миром что-то случится, я не прощу ни себя, ни тебя. Ссутулившись, он медленно поднялся на сцену, не отводя взгляда от опустошённого Мира. Страшно. Горько. Больно. Кому из них больней? - Ратмир, можно тебя? Мир остановился, растерянно оглядываясь и чувствуя себя марионеткой, которой обрезали нити. Сцена, пол, стены, потолок, отчаянные, полные боли глаза. Голубые глаза. Макс… МАКС!! Пойманный его взглядом, Мир шагнул вперед и остановился: дрожащие ноги грозили подкоситься. - Мир! – перед глазами встало чужое лицо. Чужое и такое знакомое. Влад. Нет, Саша. Ведь Саша же? - Саша? - Все в порядке? - Да, - губы сами собой сложились в улыбку в ответ на испуганный взгляд таких наивных голубых глаз и реальность вступила в свои права. – Иди, собирайся. Я обещал тебе сходить в кафе. - Прямо сейчас? – Саша, кажется, даже затаил дыхание. - Да. Иди. - Я сейчас, я быстро! Мир кивнул, и Саша исчез со сцены, проносясь стремительной тенью мимо Макса, идущего к ним. Мир поднял на Макса взгляд, долго всматривался в глаза, словно ища в них что-то, а потом протянул руку. - Я рад… что ты здесь… Тот сжал тонкие сильные пальцы и шагнул в тень закулисья, прячась от случайных взглядов, молясь, чтоб не появился раньше времени почти ненавистный мальчик Саша… Крепко прижал к себе Мира только когда вокруг воцарилась темнота, обнял, исступлённо целуя, покусывая нежные губы. - Я тоже рад… Боже, как я рад, что это ТЫ! А Мир только тихо всхлипывал, приникая к нему все теснее и теснее. Ловил его губы, стискивал плечи. И шептал, шептал: - Не отпускай, пожалуйста, только не отпускай. Держи. Люблю… - Не отпущу… не отпущу, светлый мой… - Макс втиснул колено между его ног, вжимая в стенку, целуя сильно, властно. – Я буду рядом, Ратмир… буду, да… Я твой, а ты мой… Мир с отчаянным стоном откинул голову, подставляясь под болезненные, но такие нужные и сладкие поцелуи. - Макс, Макс, Макс… - он ласкал спину, перебирал пряди. - Только не сходи с ума, любимый… не бросай меня одного… - губы скользнули на шею. Солоно от пота. Солоно и хорошо. По-настоящему. Максим облизнулся и ещё раз прижался к губам Мира. – Не бросай… - Нет, Макс, нет, - горячечно, между требовательными, жадными поцелуями шептал он. – Ты – мой якорь, Макс. Тот, к кому я буду возвращаться. - Возвращайся, - выдохнул Макс, отстраняясь, целуя глубоко, сильно. – Мне без тебя нельзя. И отпустил. Они оба дышали тяжело, будто марафонскую дистанцию со спринтерской скоростью преодолели. Нужно выйти к отцу. Нужно вспомнить, что для того, чтоб всегда быть рядом, ему придется разрываться эти несколько дней. Ну и пусть… - Иди, светлый… Мир кинул на Макса почти отчаянный взгляд, а потом молча шагнул в сторону, унося с собой его взгляд и жар на губах. Пронесся по коридорам, подхватил у раздевалки Сашу и, даже не переодеваясь, повел его к черному ходу. А Макс… Сейчас у него есть дела поважнее. И ему нельзя мешать. ********* Макс вышел на сцену и остановился рядом с отцом, глядя в пустой сейчас зал. Что с ними со всеми происходит? Они просто сходят с ума. Стремительно, неудержимо падают и остановиться никак не могут. Совсем не могут. Или попросту не хотят. Он был на взводе, когда утром появился в деканате. Наверное, только природные шарм и обаяние, да ещё хорошо подвешенный язык помогли уболтать методистов. О, он был ОЧЕНЬ убедителен. Он взывал, стенал, призывал в свидетели все небесные силы, праведников всех христианских концессий, а за одно пророка Магомета, Будду, Кришну, Яхве, Зевса, Перуна и прочая, прочая, прочая… Выглянувший из кабинета на дружное ржание методистов завкаф, только улыбнулся, глядя на бесплатный цирк, устроенный младшим Соколовским и на просьбу неожиданно согласился, но с условием сдачи сценического танца к пятнице. Как оказалось, куда проще найти общий язык с завкафом, нежели с собственными приятелями. Данька новость об экстернате воспринял пофигистично. Ну подууумаешь… Сука-Сокол будет выёживаться на сцене, девочки виснуть станут гроздьями, и однажды его снимет в своём блокбастере Бекмамбетов. Стасик в обычной своей манере попытался пожаловаться на жизнь. Дескать, и на кого же ты нас, Сокол наш ясный, покинуть вознамерился? На Страха? Угу, ты на морду его унылую погляди, да он на стену от тоски лезть собирается. Который день как в воду опущенный таскается. Сам же Пётр величественно молчал. С видом сумрачным и в высшей степени загадочным. И читал. А потом, вдруг, рассмеялся, пробегая взглядом по строкам и принялся декламировать: - …"О вещун! - вскричал я снова, - птица ужаса ночного! Заклинаю небом, богом! Крестный свой окончив путь, Сброшу ли с души я бремя? Отвечай, придет ли время, И любимого в Эдеме встречу ль я когда-нибудь? Вновь вернуть его в объятья суждено ль когда-нибудь? Каркнул ворон: "Не вернуть!"… Он переиначил Эдгара По. Страшную его поэму – «Ворон». Страшную, но бесконечно любимую. Переиначил так, что сомнений в том, что ОН понял всё – не осталось. Страх понял и принял к сведению. И один бог знает КАК он воспользуется своим знанием. Макс ушёл. Почти сбежал, провожаемый тяжёлым взглядом Петра и его бархатистым ироничным смехом, и долго ещё сидел в машине, пытаясь прийти в себя… - Я боюсь, что в один кошмарный день он закончит танцевать и поцелует Сашку, а не меня. И дело не в том, верю я ему или нет, доверяю или не доверяю. Просто это может случиться. И я боюсь, что не смогу ему помочь. Влад вздрогнул и поднял голову, тоже устремляя взгляд в пустой зал. - Поздно. Еще вчера днем это можно было остановить. Сегодня – уже нет. Мир звонил мне вечером. И теперь он ведет меня. Это Мир не щадит ни себя, ни меня. Я не знаю, чем это закончится. Знаю только одно – если остановлюсь сейчас – меня не станет. Второй раз я этого не переживу. Я слишком устал для этого. А он… никогда этого себе не простит, - Влад резко выдохнул, потер лицо ладонями, а потом встал, морщась от боли в затекших мышцах. - Ладно, ребенок, давай займемся тобой. У нас не так много времени. Разомнись немного, пока я музыку поищу. Макс кивнул. Это раньше на разминку требовались четверть часа энергичных прыжков, наклонов-приседаний и растяжки у станка. Теперь времени уходит куда как больше. И боль страшнее. И боль эта не только в порванных некогда мышцах. Он разминался, стиснув зубы, выполнял привычные упражнения, и радовался тому, что его мытарств и неуклюжих попыток танцевать не увидит Мир. А потом пришла боль… Отец был безжалостен. Требователен. И иногда даже жесток. Снова и снова заставлял повторять связки, переходы, развороты, вколачивая в непослушное тело понимание того или иного движения, естественность и лёгкость исполнения, почти привычку, чтоб действовало не задумываясь, не колеблясь ни мгновения. Макс вздрагивал, когда слышал: «не успеваешь, быстрей! Быстрей! Ещё быстрей! Здесь у тебя срывается дыхание. Дыши глубже!» Голова кружилась от бешеной гипервентиляции, кислородного отравления. Ноги под конец дрожали и подкашивались, но Макс упорно продолжал истязать себя. Мелкой дрожью дрожал каждый мускул, вторя знакомому, любимому с детства ритму. А потом он просто повалился на пол, тяжело дыша. Поднял на отца усталый взгляд, смахнул со лба мокрые волосы. - Я – слабак… - Не смей так думать, - Влад присел рядом с ним и отвел от лица влажные прядки. – Ты самый сильный из всех, кого я видел. Я знаю, что ты это можешь, ребенок. Поэтому и не жалею и не щажу. Прости. - Но рядом с ним… я неуклюжая неповоротливая бестолочь. – Макс усмехнулся, уткнувшись отцу в плечо. – С ним ведь легко работать, да? - Не хочу тебе врать, - Влад обнял его, разминая закаменевшие мышцы. – Легко. Он все схватывает на лету, у него хорошая память и потрясающий контроль над телом. Я никогда раньше такого не встречал. Но, ребенок… У тебя есть свой талант. Ты великолепен на сцене, иначе ОН никогда не взялся бы за тебя, будь ты хоть чьим сыном. И я уверен, что если Мир вдруг решит играть в театре, он никогда не достигнет твоих высот. Макс… - М?.. – в отцовских руках спокойно. Спокойно и совсем не страшно. – Тебе достаточно посмотреть в зеркало, чтоб встретить ещё одного. Идеальный контроль и потрясающий талант… - Макс вздохнул. - Ну… я готов. Правда. Давай с последней связки? Мне разворот не даётся. Я не гнусь в ТУ сторону. - Значит, будем гнуться в другую, - невозмутимо отозвался Влад и встал. – Просто поменяй руки. Рисунок танца сохранится. - Оно не так смотреться будет. И движения станут не симметричны. – Макс вцепился в его ладонь, поднимаясь на ноги, пару раз наклонился вперёд-назад. Тело нехотя, но приняло нужное положение. Хвала небесам, хоть в ногах он не путался больше. - Кто из нас хореограф – я или ты? – Влад изумленно рассмеялся. Кажется, его поймали. – Ладно, упрямец, тогда давай еще раз. 6. - Чай, пожалуйста, - Саша улыбнулся официантке и вернул ей меню. - Только чай? - уточнила та, поджимая губы, и улыбка Саши увяла. - Да, только чай, - ответил он и отвернулся к окну, а Мир пожалел, что привел парня сюда. Он и сам бы выбрал что-нибудь попроще, но именно эта была ближе всех к «Маскараду». Девушка удалилась, цоканьем каблучков выражая презрение к таким несостоятельным клиентам, Саша как-то сжался, пряча глаза, а Мир пообещал себе, что вернется в это кафе непременно и устроит разнос в отцовском стиле. - Спасибо, - после недолгого, но очень неловкого молчания произнес Саша и снова повернулся к нему. - За что? – Мир прекратил вертеть между пальцами очередной рекламный буклет и вскинул голову. - За то, что согласился пойти со мной, - Саша улыбнулся, а Миру показалось, что он ухнул с головой в эту улыбку. Улыбку Влада Соколовского из тех видео. Солнечную, чуть застенчивую и бесконечно наивную. Пальцы сжались, и Мир резко отвернулся, вызывая в памяти другую улыбку. Озорную, лукавую. Улыбку Макса. - Мне тоже хотелось пообщаться с тобой. Мы танцуем в паре, а без элементарного взаимопонимания это невозможно. Саша нервно облизнулся, а потом выпалил: - Это из-за того, что я похож на НЕГО в юности, да? Мир вскинул удивленный взгляд: - Откуда ты… - Его фотографиями забит весь наш дом, - горько выдохнул Саша. – Да и отец… Мама никогда не скрывала, что переспала с ним только потому, что тот похож на Влада Соколовского. Мир грязно выматерился про себя. - Фанатка? – одними губами спросил он. - Да, - Саша кивнул и снова спрятал глаза. – Еще с давних времен. С тех, когда он еще пел в группе. Ты знаешь, что он пел в группе? - Да, знаю. «БиС», - Мир кивнул, затаив дыхание: Кажется, сейчас он услышит что-то, что ему не понравится. - Мать была фанаткой Соколовского, а второго на дух не переносила, - произнес Саша и замолчал, пока официантка расставляла чашки. – Это все в нашей семье знают. Как и то, что она ненавидела того, второго участника, и мечтала выйти за «Владика» замуж. Сейчас уже не так часто, но раньше она все время рассказывала о том, как ходила на все встречи, как подарки готовила. Вот только «Владик» женился, потом… - Саша на секунду сбился, - у него родился сын. Она погоревала, но нашла парня, который был похож на Соколовского, переспала с ним, и родился я. Замуж за моего отца она так и не вышла: тот не захотел быть чьей-то заменой. А потом встретила отчима, и он стал ее мужем. Но «Владика» она не забыла. Да и как тут забудешь, если собственный сын – точная его копия? Я потом специально в Интернете смотрел. Он замолчал, и Мир закусил губу. Поколебался немного, а потом решил сказать правду: - Да. Ты в постановке только потому, что похож на него. Но ты не попал бы сюда, если бы в тебе не было таланта, и ты не умел танцевать. Соколовский очень требователен, да ты и сам это знаешь. И в этой постановке ты должен сыграть ЕГО. Все это – история его жизни. И поэтому твоя роль в ней – главная. Понимаешь меня? Саша вскинул на него удивленный взгляд: - Я… Я не знал. - Теперь знаешь, - безжалостно отрезал Мир. В голубых глазах Саши возникла тень обиды, и Мир в который раз обругал себя. Этот парнишка младше его самого. Слишком юный и совсем неопытный, как будто до сегодняшнего дня жил в «розовых» очках в «подполье», как сказал бы отец. - Извини, - Мир виновато улыбнулся. – Просто от этой постановки очень многое зависит. И от того, как мы станцуем, решатся судьбы. - А кого играешь ты? – видно, что этот вопрос вертелся на языке Сашки очень давно, но задать он его решился только сейчас. - Того самого «второго», которого твоя мать так не любит, - криво усмехнулся Мир. И когда же прошлое отцов оставит их в покое? Голубые глаза Саши стали просто огромными. - Так… Так мы с тобой… - Рассказываем историю их взаимоотношений, их… дружбы, - Мир на последней секунде успел заменить рвавшееся с языка «любовь» на нейтральную «дружбу». Незачем Сашке это знать. Хватит и того, что Мир сходит с ума. Саша тяжело вздохнул и каким-то трогательно-беззащитным жестом стянул с головы ободок. Покрутил его в пальцах, рассеяно оглядываясь. Мир не торопил его, отлично понимая, ЧТО творится внутри этого парня. Нет, все-таки это не Влад. Тот в его возрасте был другим, совсем другим. Умнее, опытнее, упрямее и злее. И да, наивнее. Неудивительно, что отец влюбился в этого ангела с дьявольскими рожками. - Мир, - до его руки дотронулись, и Ратмир встрепенулся, выныривая из своих размышлений. Посмотрел в словно потвердевшее лицо Саши и облегченно выдохнул. – Мир, думаешь, я смогу?. - У тебя получится, - выдохнул Мир, улыбаясь и чувствуя, как дно его личной бездны становится ближе. – Судя по всему, ты знаешь о «Владике Соколовском» чуть ли не больше его сына. Саша только улыбнулся. Благодарно, солнечно. Мир вздохнул и перевел разговор на другую тему. Они еще немного поговорили ни о чем и обо всем, а потом Мир начал собираться: как бы Соколовский-старший к нему не относился, опозданий он не терпел. Дойдя до театра, Мир отправил Сашу через черный ход переодеваться, а сам вошел с парадного. Почти на цыпочках скользнул в зал и встал за портьерой, скрывающей двери. Тень надежно спрятала его, а он сам видел все. Сердце сжалось от боли, когда Макс в очередной раз неловко повернулся и застонал сквозь зубы. Пальцы сжались в кулак, и Мир еле сдержал порыв рвануть туда, к нему. Обнять, снять боль лаской, забрать ее себе. Но… Мир стиснул зубы и вернулся к двери. Изо всей силы хлопнул ею, нарочито медленно подошел к портьерам, потеребил их и только потом «появился» в зрительном зале. - Мы не опоздали? Макс замер на полушаге. Беспомощно глянул на отца и немного виновато улыбнулся Миру, точно извиняясь за собственную неуклюжесть. - Нет… не опоздали. Я как раз закончил, светлый. Мир солнечно улыбнулся ему, пряча за длинной челкой глаза. Поймав взгляд Влада, он слегка качнул головой: «все в порядке», а потом подошел к тому краю сцены, где был Макс и протянул ему руку: - Поможешь? Макс наклонился, крепко сжал его пальцы и потянул на себя, помогая взобраться. - Тебе – всегда. Что угодно, светлый, ты ведь знаешь. Мир ухватил его за руку и взлетел на сцену. На мгновение прижался к Максу, нежно провел ладонью по спине, коснулся ягодицы и остановился на ноющем бедре, лаская через ткань. Влад отвел взгляд: - Как прогулялись? Мир вздохнул: - Хорошо. Я рассказал ему о постановке в общих чертах. Его мать – ваша фанатка еще со времен «БиС». Она часто рассказывала о вас, поэтому мне кажется, что он справится. - Фанатка? – Влад вздернул бровь и помрачнел. - По крайней мере, он понимает хотя бы в общих чертах ЧТО танцует, - Мир пожал плечами. - Ладно, - Влад потер лоб. – Зови его и продолжим. Макс? А пунцовый от смущения Макс обнимал Мира за талию, спрятав пылающее лицо на его плече, потом извернулся, прикусил нежную кожу за аккуратным ушком. - Чует моя пятая точка… появится новая волна бикбайкерш. Придётся отбивать тебя от них метлой, - вздохнул, осторожно отстраняясь. – Я должен ехать на репетицию. Вечером обещаю вернуться. - Иди, - Мир опустил руки, вздыхая с тоской. – Удачи тебе, - кивнул Владу и направился за кулисы в раздевалку. 7. - А теперь ещё раз. Тебе СЕМНАДЦАТЬ. Ты – восторженная влюблённая девочка. Тепличная практически, о тебе всю твою жизнь мать пеклась, а когда не мать – то брат! Дориан для тебя весь мир, средоточие, квинтэссенция всех твоих чувств. Он разбудил в тебе то, чего в тебе не было, чувственность, женственность, любовь… - Дима мерил шагами сцену, пытаясь объяснить, донести до хорошенькой блондиночки самую суть роли. И чем сильнее пытался, тем сильнее склонялся к мудрости великого магистра Йоды, который говорил: делай, или не делай. Пытаться не стоит и начинать. Мариночка именно что пыталась, не прилагая особых усилий к тому, чтоб делать. И Диму это бесило неимоверно. - Так, стоп, перерыв… Пойди погуляй, милая, проветри мозги, - когда девушка ушла за кулисы – тяжело сел в кресло. – Если они у тебя есть, конечно. Парень, игравший роль Джима, фыркнул, и Дима окатил его ледяным взглядом, после чего сценический брат реальной блондинки поспешил ретироваться всё в том же направлении. Отчаяние имело все шансы стать всеобъемлющим. Знакомые шаги прорезали тишину зала. Лёгкое прихрамывание. Макс отчётливо припадает на ногу. Устал? Вымотан? На него не похоже. Обычно он просто брызжет, фонтанирует эмоциями, а сейчас непривычно тих. Смех-смехом, но парня уже успели окрестить королём эпатажа, особо же когда узнали ЧТО читал Максим, когда явился на пробы к Проханову. - Ну, наконец ты явился… - Дима с улыбкой обернулся к СВОЕМУ Дориану Грею. – Я уж думал, что твоя мисс Вэйн мне душу окончательно вымотает. Так что, предлагаю прогнать сегодня последние три сцены. Посмотрим что у нас получается и решим на что обратить внимание. Как ты на это посмотришь? - Да я, в общем-то, не против, - Макс слабо улыбнулся и поднялся на сцену. Шаги давались ему с трудом, точно он почти бежал сюда. – У меня к вам будет просьба. Дима нахмурился. За всё время их совместной работы Максим ни разу ни о чём не просил. Не пытался даже и заикнуться. Ни о зачёте автоматом, ни о поблажках. И потому просьба эта, такое вот начало разговора, заставило его внутренне сжаться. Слишком сильной и уверенной в себе личностью казался Макс. Слишком ранимым он был на самом деле и слишком преданным. Дима знал таких людей. Слишком хорошо знал. Они скорее дадут разрезать себя на кусочки, чем попросят о чём-либо для себя. Но несмотря на это в ведомости у него уже стояло «отлично» за экзамен, который он должен будет сдать примерно через неделю. Он это заслужил. - Весь во внимании, - кивнул Дима, поудобнее располагаясь в кресле. - Я был в деканате и попросил принять у меня некоторые дисциплины досрочно. Экстерном, своего рода. Мне очень нужно время. Свободное время, - уточнил Макс на случай. – И потому на репетиции я смогу приходить в строго определённые часы и часа на два максимум… - То есть, временного промежутка в ночь с субботы на утро воскресенья тебе уже не хватает? – бровь взлетела, выражая как минимум недоумение. По факту, Бикбаев-старший подобным вопиющим заявлением был возмущён. - Это важно, Дмитрий, поверьте… Я должен быть рядом с отцом и помочь ему… - голос у Макса в этот момент был почти… Мёртвым. Выцветшим. - Что-то случилось? – к горлу подступила дурнота. Дима почувствовал, как пол… Всё-таки хорошо, что он сидит. Очень хорошо. Потому что на самом деле Дима падает, падает, падает… В отчаяние небесно-голубых глаз, в безжизненный его голос, в чудовищную его усталость. Рука помимо воли метнулась к карману джинсов в попытке достать тоненький телефон. То, что вместо этого пальцы беспомощно начали терзать декоративный шов, Дима не замечал вовсе. - Нет, - покачал головой Макс, а Дима до судорог вцепился в штанину, с паническим ужасом глядя на ЕГО сына. Если Макс, трудоголик-Макс говорит о ТАКОМ, если готов бросить всё ради отца… ЧТО ПРОИЗОШЛО?! Влад в больнице? Болен?... или, не приведи небо… - Ничего такого, с чем мы бы не могли справиться. Два-три звонка. И он будет знать ЧТО с Владом… С Владом… С Владиусом, его Владиусом. Где он, как он, чем дышит, если ещё дышит… Спросить Макса? Ну да, какого лешего сука-режиссёр спрашивает о том, здоров ли у актёра папочка? Дима подавил стон. Всё хорошо, всё хорошо… Ведь всё должно быть хорошо!! - Не волнуйтесь. Это не отразится на качестве… я обещаю… просто… - Да, - Дима кивнул. А готов был трясти головой как китайский болванчик, только бы исчезло из голубых глаз Макса это жуткое затравленное выражение. – Да, конечно… Я надеюсь… - голос впервые за много-много лет «дал петуха», - что у вас всё будет хорошо, и скоро ты сможешь вернуться к нормальному режиму. Макс… Дима продолжал уверять себя до конца. Вот только отчего с каждым вздохом, с каждой произнесенной Максом репликой, становилось всё страшнее? ******* Трубка жгла пальцы. От ужаса цепенело тело, и путались мысли. Три звонка заменили один вопрос в лицо. Три звонка в течение четверти часа. Но эти пятнадцать минут Дима сходил с ума. И когда наконец позвонил Герасимов и продиктовал номер, полюбопытствовал, с какой такой радости Диме потребовался ЭТОТ номер, он только и мог что невнятно бормотать что-то об авторских правах и каком-то там друге, которому срочно потребовалось что-то там обсудить. Он врал. И впервые за долгое время врал пошло и бездарно. Оставалось надеяться только, что Вадим расспрашивать в подробностях не станет. Он рано отпустил актёров, долго сидел в тёмном зале, как когда-то, сжавшись в кресле, гипнотизируя взглядом ни в чём не повинный аппаратик, точно он вот прямо сейчас зазвонит и из динамика польётся ЕГО голос. Макс выглядел измученным, смертельно усталым и каким-то опустошённым. ЧТО случилось? ЧТО такого произошло, что не унывающий никогда Макс за один день превратился в такого вот человека? Дима долго сидел в том самом кафе, бездумно вертел в пальцах салфетку… жёлтую… Снова. Это, должно быть, тоже шутка мироздания. Здесь изменилось почти всё. За исключением вот этих вот проклятущих жёлтых салфеток. Дорогущий «Паркер» мягко скользил по бумаге, не сминая, не прорывая нежную целлюлозу. «…я не знаю где ты… я не знаю что с тобой… я не знаю как ты… я только знаю, несмотря ни на что, я люблю тебя. Я всё ещё люблю тебя. И забыть тебя – напрасные надежды. Ты где-то, а мне кажется, что ты рядом. Ты всегда рядом со мной. Смотришь на меня сквозь окна, касаешься меня с афиш. И одно только твоё имя на цветном плакате ласкает мои губы. Твоё имя - поцелуй. Я люблю тебя. Наверное, даже сильнее чем тогда. Время не сумело излечить меня от смертельной этой болезни. Ты моя болезнь. Всегда ты. Один только ты. Я так тебя люблю…» 8. Мелодия, под которую он танцевал, была знакома… Неуловимо, почти не ощутимо, но эти несколько нот дергали, ломали. Корежили фантомным ощущением. А потом Мир узнал. Узнал их. И рухнул, погрузился с головой в замелькавшие перед глазами воспоминания. Фотографии, улыбки, видео. «Твой или ничей». Сердце взвыло и захлебнулось. Отец… Его глаза. Отчаянные, тоскливые сейчас и живые, сияющие счастьем – когда-то давным-давно. Глаза, взирающие на солнечного мальчишку с кудряшками и ободком. Мир тихо застонал, а когда в следующий раз поднял ресницы, на сцене стоял уже не он. И не он потянулся к тому, кто смотрел сейчас на него голубыми глазами. Не он стал его зеркальным отражением. Не он… Макс рухнул в кресло рядом с отцом, чувствуя, что вот-вот рассмеётся тем самым срывающимся, почти истеричным смехом, который в своё время пришлось долго и настойчиво репетировать для одного этюда. Не надо. Больше не надо. Достаточно вспомнить выражение лица Дмитрия, когда он сказал, что сможет быть на репетициях строго ограниченное время. По семейным обстоятельствам. И как метнулась рука Бикбаева-старшего к телефону в кармане джинсов. Впрочем, на сей раз смех… рвался, клокотал в горле, потому что на сцене снова сходил с ума любимый человек. А ведь это только самое начало. Боже, только начало! Макс осторожно тронул отца за руку и снова замер. Взгляд прикипел к тонкой фигуре на сцене. К нему одному. А так хотелось вломиться в безупречный узор чувств и эмоций, что сплетали на сцене мальчишки. И Макс только молча стискивал подлокотники, заставляя себя сидеть на месте и не шевелиться, не шевелиться… пока звучит музыка, пока на сцене ВЛАД и ДИМА… А Мир… Не видел никого и ничего, кроме голубых глаз танцующего рядом с ним мальчишки. Рвался к нему, любил. Жил чужими воспоминаниями о совместных репетициях в «Звездном доме», танцах, номерах. И крутилось, крутилось в голове. «Я твой или ничей. Я твой. Или ничей». - Я твой… ничей… - музыка закончилась, и Мир рухнул на колени на сцену. Сердце билось в горле, дыхание срывалось. – Я твой… - взгляд скользил по залу и не узнавал. А потом в поле зрения попалось искаженное лицо, и дрожь сотрясла тело. Что-то уходило из него, утекало. Что-то родное, любимое, теплое. Но чужое. - Макс, - беззвучно шевельнулись губы. Макс сорвался с места в тот самый момент, когда истаяли последние звуки музыки и воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием танцоров. Взлететь как Мир этим утром он не мог, потому подпрыгнул, присел на край сцены, заставляя неуклюжее своё тело повернуться туда, к нему. И сколько тех шагов? На то, что эти несколько шагов ему пришлось преодолеть почти ползком – Максу было глубоко наплевать. Он замер рядом, осторожно поглаживая дрожащие плечи, спину… - Всё, светлый… уже всё… я здесь… Слышишь? Мир… Но Мир только смотрел и смотрел на него, даже не делая попытки придвинуться, поднять руку, дотянуться. Отчаянно ища что-то в его глазах, он кусал губы, раз за разом пытаясь заполнить образовавшуюся внутри пустоту. - Можешь быть свободен, Саша. На сегодня все, - деревянным голосом произнес Влад, не спуская больших, отчаянных глаз с Мира. - А как же Мир? – Саша шагнул к Ратмиру. – С ним все в порядке? - С ним всё будет в порядке, - не глядя в сторону Саши сказал Макс, мысленно едва не воя. Ну уходи, уходи же! Его трясло ничуть не меньше чем Мира, вот только он заставлял себя сидеть ровно, уверенно и осторожно поглаживать плечи. И голос его не дрогнул ни разу. - Пойдем, Саша, - Влад кинул на сына тяжелый взгляд. – Есть кое-какие моменты, над которыми нам еще нужно поработать… Стоило только шагам стихнуть за кулисами, как Макс рывком прижал к себе Мира, сильно, до боли стискивая плечи, осыпая поцелуями любимое лицо, чуть не плача. - Мир… вернись ко мне, хороший мой, вернись… Прошу тебя… - Не могу, - Мир отчаянно вцепился в его плечи. – Не могу. Держит. Крутится и крутится в голове. Я твой или ничей, твой или ничей… Ты мой или ничей… Они… Я… тогда… На том концерте… Это не я, не я… - МИР!!! – Макс с силой тряхнул его, вынуждая смотреть себе в глаза. – Слушай меня, светлый… Слушай… Ты мой, Ратмир Бикбаев. Только мой… - Твой… - эхом выдохнул Мир и застыл, глядя ему в глаза. Плотный туман в его зрачках словно покрывался трещинками и осыпался. Медленно подняв руку, он провел кончиками пальцев по щеке там, где у Соколовского-старшего был шрамик, а потом обмяк, словно сломанная марионетка, лишившаяся своих нитей. – Макс… Ты здесь. - Здесь, маленький, здесь… никуда я от тебя не денусь… Всё, милый… - Макс укачивал его в объятиях, и понять бы, кого успокаивал, Мира или себя. - Всё хорошо… Сейчас мы пойдём в душ, ты устал… Потом мы соберёмся и куда-нибудь поедем… хочешь? Конечно хочешь… - Сейчас! – Мир вскинулся, с силой сжимая его руки. – Увези меня сейчас! Пожалуйста! Иначе… я с ума сойду! - Идём, - Макс тяжело поднялся и потянул его за собой. – Шмотки в машине есть, если что переоденешься… Поехали ко мне? Отец так и так сам доберётся… А мать… плевать, всё равно, даже если будет. Мир молча кивнул и поднялся, боясь сделать лишний вздох и снова погрузиться в чужую жизнь. Крепко держа Макса за руку и опустив голову, Мир, не смотря по сторонам, пошел вслед за ним. И только когда оказался на воздухе, чуть расслабился. Макс усадил его в машину, совсем как ребёнка, самолично пристегнул, с ужасом понимая, что Мира всё равно придётся отвести домой. И оставить одного. И пусть, пусть дома есть Дмитрий, он всё равно не поможет, не поймёт что происходит на самом деле. А он, Макс, с ума сойдёт в своей комнате… И может быть их поселят в соседних палатах, двоих помешанных, зацикленных друг на друге. - А хочешь, я потру тебе спинку? У меня офигенно вкусный гель для душа… абрикосовый… - джип рванул с места, взвизгнув покрышками. - Хочу, - Мир откинулся на спинку и закрыл глаза. – Только не уходи, - не поднимая ресниц, на ощупь нашел руку Макса, погладил судорожно сжатые на руле пальцы. Ладонь скользнула ниже и застыла на бедре. – Хочу ощущать тебя. - Держись, - выдохнул Макс, чувствуя, как от такого простого, почти невинного касания его начинает вести. И снова поцелуи на светофорах - отчаянные, болезненные, алая муть перед глазами, стоны сквозь сцепленные зубы. - Мааакс… - Мир задыхался, чуть не плача. Жажда, голод… Дикий, невыносимый. Спасение. Мир был готов заползти на колени Макса, обвить его, втереться всем телом. Только бы чувствовать его. Знать, видеть себя в его глазах. – Макс, люблю тебя. Хочу… Они только чудом не въехали в пару столбов и не слетели раза три в кювет. И на встречную их тоже не вынесло благодаря разве только ангелам-хранителям, да отцовым молитвам. И иначе как даром небес отсутствие дома нежно любимой maman тоже не назовёшь. Макс буквально вывалился из машины. И ведь на сей раз… откуда появиться нежности? Если Мир в любой момент может соскользнуть в эту пропасть, и не найти, не вспомнить его, совсем как в первый момент на сцене! Макс впился в жадно отвечающие губы поцелуем на пороге, пока ковырялся в кармане в поисках карты-ключа. Сорвал с него майку на лестнице на второй этаж. Распрощался с собственной ближе к концу ступенек. Продолжая поцелуй, прямо на ходу расстёгивал джинсы… А Мир только вздрагивал, подставляясь под его поцелуи, болезненные ласки. Помогал ему раздеваться и раздевался сам. Тянулся навстречу, глухо постанывая в насилующие его рот губы, и пытался вжаться в его напряженное тело, почувствовать всей кожей. Коридор, дверь, комната… В глазах темнело, от возбуждения было больно, но Мир жадно впитывал эту боль. Это ЕГО боль. Его… Они делили эту боль на двоих. Исступлённо целуясь, держась за руки, глядя в глаза. Макс видел отголоски этой боли, снова и снова врываясь в покорное тело, проклинал себя на все лады, как мог, за страшное удовольствие, что дарила ему ЭТА любовь, за стоны, за закушенные до крови губы. Для одного – боль во спасение. Для другого… - Еще… - искусанные, онемевшие и опухшие губы еле шевелились, но Мир упрямо тянулся за новым поцелуем, раскрываясь сильнее, умоляя о чем-то. Подарить ему любовь, боль, себя, заполнить его, ту пустоту, что воцарилась в нем. Это Макс, ЕГО Макс, любимый. - Любимый… - Мир беззвучно плакал, прижимаясь к нему все сильней. – Мой… И Макс был ещё… Жёстче и нежнее, глубже, сильнее, покрывая поцелуями и укусами нежную кожу, на которой расцветали багровым следы, заставляя его кричать, срывать голос. - Люблю тебя… люблю… Мир… Мир закричал, когда его накрыло яркой, слепящей волной. И кричал, кричал, кричал, пока рассыпалась на осколки чужая жизнь, чужая роль. И рухнул на постель, в руки Макса. Целый, живой. Он. От облегчения, затопившего его, из глаз брызнули слезы. Но губы улыбались. Счастливо. Нежно… - Спасибо. Люблю… Макс ещё долго обнимал его, гладил лицо, легко и нежно касался губами, умоляя подарить прощение за всё, что только что сотворил, и ненавидел себя со всей яростью, на которую только был способен. - Хороший мой… светлый… возвращайся ко мне… всегда возвращайся… А Мир только прижимался к нему все теснее, и с ужасом думал о том, что отец ждет, уже поздно и нужно разжать руки, отпустить Макса, встать и уйти. Сердце билось о ребра испуганной птицей, дыхание то и дело срывалось, но… - Мне нужно в душ, - сорванным голосом произнес Мир, пряча глаза. Почему-то… стало стыдно за слезы, за слабость свою. - Тогда идём в душ. Я же обещал тебе спинку потереть, - доверительным шёпотом заявил Макс, выбираясь из разорённой постели, увлекая за собой совершенно растрёпанного Мира. – И непременно с абрикосовым гелем… Главное после всего этого, не поверишь, не съесть тебя! Больно. И страшно. А вдруг не простит? Мир светло улыбнулся и позволил Максу увлечь себя в ванную комнату. Кабинка была тесновата для двоих, но Мир только счастливо вздохнул, оказавшись в ней вместе с Максом. Встав под воду, он тихо, сквозь зубы зашипел, когда тугие струи ударили по плечам и спине, но, увидев, потемневшие от вины глаза Макса, нежно улыбнулся, касаясь его щеки: - Все хорошо. Спасибо тебе, родной. Мне это нужно. Ты помог мне собраться. И теперь я – это снова я. Спасибо. Макс аккуратно водил губкой по его плечам, спине, развернув от греха подальше. Или поближе? Так он не мог его целовать, а с другой стороны… перекатывающиеся под золотистой кожей мускулы… Макс ловил их губами, сожалея, что их СЕЙЧАС не может длиться всегда. - Я боюсь твоей боли… я хочу ласкать тебя, нежить… а вместо этого почти… - он отбросил прочь губку и скользкими от пены ладонями провёл по его груди. – Но я сделаю всё, чего бы ты от меня не попросил, Мир… - Я знаю, Макс, знаю, любимый, - Мир таял под его лаской, откинув голову и подставляя под брызги, щекочущие кожу, лицо. – Я тоже не могу выносить твою боль. Но сегодня мне это было нужно. И не вини себя, - он поднял ресницы и потянулся к его губам. И Макс поцеловал его, слизнув капельки воды, осевшие на губах. - Надо ехать… знал бы ты, как я не хочу отпускать тебя… - он смыл с Мира остатки пенных хлопьев, сопроводив это нехитрое дело поцелуями и выключил воду. И растирал он разомлевшее чудо своё с величайшей нежностью. – А на завтра тебе придётся плясать в чем-нибудь с воротником под подбородок… Я тебя так изукрасил, что самому страшно. - Плевать, - проворчал Мир, одеваясь в очередную одежду, отданную ему Максом. – Мне все равно кто и что подумает. Это ТВОИ следы, - он натянул джинсы и встал. Тело отозвалось резкой болью, и Мир судорожно вздохнул. Переждал, а потом, уже более осторожно, принялся одеваться дальше. Застегнул пуговицу, натянул майку. Окинул взглядом комнату, ища свою тренировочную одежду, и вдруг тихо рассмеялся, представив, что увидит мать Макса, если вдруг вернется. Одна футболка на лестнице, вторая – где-то там же… - А мои следы уводят в небо… - Макс улыбнулся, натягивая на влажное тело джинсы. Рубашку он просто набросил, застёгивать не стал. Надел первые попавшиеся сандалии и на пороге споткнулся о сброшенные впопыхах спортивки Мира. За родительской спальней валялись его собственные джинсы, а чуть дальше и пояс. На верхней ступеньке футболка, чуть ниже – майка Мира. – Твою мать… в прямом смысле этого слова… Знаешь, я очень надеюсь только, что твой отец тебя под замок не посадит. Мы тогда оба свихнёмся… - Он знает, - еле слышно произнес Мир, принимая вещи, которые поднимал Макс и подавал ему. – Знает, что у меня есть парень. Догадался. Так что не думаю, что его так уж удивят мои следы. Но лучше не проверять. Надеюсь, я смогу проскочить незамеченным. - Тогда не будем испытывать его терпение дальше. Знаешь, я чертовски рад, что он не встречает тебя после репетиций. В противном случае… - стопочку сложенных своих вещей Макс оставил в гостиной на диване. – НАС бы попросту могло и не быть. Они долго целовались на пороге, прислонившись к двери. Никто не увидит, никто не узнает. А дверь совершенно точно не скажет никому. Макс держал его за руку в салоне, сжимал тонкие сильные пальцы и когда Мир уходил – поцеловал раскрытую ладонь, зажмурившись, стараясь как можно сильнее отдалить момент расставания. «Светлый… как тяжело отпускать тебя, взглядом провожать удаляющуюся фигурку и в момент, когда темнота обнимает тебя – видеть, как ты оборачиваешься и ловить твой взгляд, полный любви и безграничной признательности… Знаешь ли ты, что ты со мною творишь?..» 9. Они манили. Звали. Кричали. Тонкие стекла еле освещенного окна. Там билась жизнь, там билось ЕГО сердце. Там был Дима. Что он делает сейчас? Пьет кофе, смотрит телевизор или стучит по клавишам ноутбука? Недовольно морщит нос, когда челка спадает на лицо и нетерпеливым жестом откидывает голову? Или собрал волосы в смешной и трогательный хвостик? Влад криво улыбнулся и замер, когда ему показалось, что в окнах мелькнул чей-то силуэт. Невысокий, все такой же тонкий и изящный. Сердце взвыло, и Влад отступил на шаг, прячась еще глубже в тень. Зачем он здесь, зачем приехал? Мазохист несчастный… Влад отвернулся, и перед глазами встало лицо Мира. Пустое, искаженное. И пришло понимание. Он здесь потому, что ему нужно знать ради чего он все это делает. Ради кого. Влад вскинул голову, снова устремляя взгляд в окна. «…любит вас. До сих пор любит». - Прости меня, - губы шевельнулись, но ни звука не слетело с них. – Прости, родной. Я так люблю тебя… - почти смертельная тоска исказило чистое лицо, и Влад, судорожно вздохнув, отвернулся. Передернул плечами и деревянной походкой вернулся к машине, которую оставил через три дома. Ударил по газам и, визжа покрышками, исчез в темноте ночи. Он чувствовался. Тяжёлый, смертельно усталый взгляд. Отчаянный, горький, полный болезненной нежности и ещё чего-то… Даже сейчас, по прошествии времени чувствовался. Всего лишь выверт воображения. Но отчего тогда всё внутри переворачивается, так, будто это ОН смотрит, совсем как когда-то, при всех наедине. Дима поднялся из-за стола и подошёл к окну, легко тронув полупрозрачную штору. Темно и тихо. Только время от времени слышится, как невдалеке проезжают машины. Иногда он тяготился одиночеством, вот как сейчас, когда хочется включить свет во всём доме, чтоб стены содрогались от громкой музыки, только бы не тишина. Не эта тишина, от которой хочется скорчиться на полу и выть, выть, выть… задыхаясь от несказанного, невыкричанного, невыстонного. Дима вышел в холл, не зажигая света, прошёл в кухню, достал из холодильника бутылку вина. Бокал, наполненный прозрачно-золотистой жидкостью тут же запотел. Вернувшись в холл, он сел прямо на пол, спиной прислонившись к стене, и зажмурился. Ощущение взгляда не покидало. Будто тот, кто смотрел – знал его. Знал все его привычки, желания, страхи, знал всё, и обнимал в темноте и тишине комнаты, лаская плечи, шею. И сильные руки так уютно, так крепко прижимают… Дима застонал, закусив губы. Это невозможно. Это просто невозможно… **** Мир дошел до крыльца, поднялся по ступенькам и замер перед дверью, прислонившись к ней лбом. Пожалуйста… Пожалуйста, пусть папа будет у себя. Пусть не увидит всех этих… следов. Потому что врать ему СЕЙЧАС Мир не в состоянии. Мысленно пожелав себе удачи, он толкнул дверь и буквально утонул в сигаретном дыме, наполняющем холл. Вожделенный полумрак рассеивался только светом, идущим из кабинета, и сначала Мир даже не увидел отца. А потом… - Папа? – забыв о боли, о том, что шея и плечи усыпаны красными пятнами, Мир рванулся вперед, падая на колени перед сидящим на полу отцом, рядом с которым стоял наполовину полный бокал вина и пепельница с горкой окурков. – Пап, что случилось? Пожалуйста… Пожалуйста, пусть все будет в порядке! Иначе он все-таки сойдет с ума. Дима вскинул на него глаза и улыбнулся. И взгляд его, усталый, больной, мягко скользнул по сыну, от макушки до пяток, на короткие мгновения задерживаясь на ярких отметинах на теле. Осторожно, стараясь не задеть сильно, обнял, притягивая к себе, поцеловал в висок. - Ничего, сын. Не волнуйся обо мне… Я просто думал, вот и всё. Много думал. О разном. Вадим был прав, а вот я – нет. Ты стал взрослым, а я всё ещё вижу в тебе моего мальчика, моего Мира. И этим причиняю тебе самое настоящее зло… Иногда родительская любовь это такое зло. Благие намерения, которыми дорога в ад вымощена. Прости меня, сын, я был таким эгоистом в отношении тебя. Мир обмяк в его руках. Зажмурился и еле сдержал порыв заткнуть уши. Потому что грохот рушащейся башни оглушал. Корежило и ломало решетки на окнах, стонали трескающиеся кирпичи осыпающихся стен. А когда осела пыль, Мир замер. Никого вокруг. Он… один. - Нет, - беззвучно шевельнулись губы, а потом слова все-таки царапнули горло, вырываясь из него. – Только не уходи, не бросай меня! Не отдаляйся! - Ты мой сын, Мир, - Дима гладил его по щеке, губами касаясь лба. – И я очень люблю тебя. И всегда буду рядом. Всегда помогу, подставлю плечо, я не дам тебе оступиться… Просто теперь в твоей жизни есть кто-то ещё. И вот ему я мешать не хочу. ВАМ мешать. Я не хочу, чтоб между нами была ложь, и потому не спрашиваю ничего… Ты сам скажешь, когда захочешь поделиться. А на то, что я достоин твоего доверия я надеюсь. И ещё… - Дима на секунду отстранился и достал из кармана брюк кожаную ключницу. – Вот… это мой тебе подарок. Я думал подождать до твоего дня рождения, но… дорога ложка к обеду, да? - Что это? – Мир сморгнул и провел рукой по лицу. Показалось, что он все-таки разревелся, но щеки были сухи. Только глаза неимоверно жгло. Слова отца о «ком-то еще» он отложил в памяти, чтобы подумать о них потом. - Твой собственный дом, - просто сказал Дима. В мягком чехле тихо звякнул металл. – Ключи от ТВОЕЙ квартиры. Внутри карточка с адресом. Ты можешь приходить и уходить когда пожелаешь. Я… я хочу, чтоб тебе всегда было где… остаться. Если хочешь побыть один или… - Спасибо, - выдохнул Мир прежде, чем понял, КАКОЙ подарок сделал ему отец. Вскинул сияющий взгляд и рванулся вперед, обнимая его крепко-крепко. И… черт, кажется, он все-таки разревется. – Спасибо, папа… Спасибо. - Не за что, Мир… - Дима гладил его плечи, спину и улыбался, чувствуя, что ещё чуть и не выдержит. А показывать слёзы… нет, только не сейчас, не когда решил отпустить. – Там есть всё, - шепнул он. – Только пельмени, извини, купить забыл. Мир рассмеялся, забивая внутрь слезы. Боже, позор-то какой… Взрослый парень, а ревет, как девчонка. - Спасибо, папа, - он мягко, почти нежно улыбнулся, крепко поцеловал отца и встал, сжимая в руке ключницу. – Не сиди тут долго, хорошо? - Обещаю подумать над твоим предложением, - Дима кивнул. – Доброй ночи, Мирка… Хороших снов… Мир пробормотал «Спокойной ночи» и направился к себе, чувствуя, как настроение стремительно падает. Отцу плохо. Очень плохо. «Миркой» он перестал его называть когда ему исполнилось десять… 9. Дороги бывают разные. И время на один и тот же промежуток, отрезок от пункта А к пункту В, затрачивается разное. Это только в школе на уроках математики чёткие и точные формулы нам доказывают обратное. На самом деле всё совсем-совсем иначе, и путь, проделанный вместе с любимым человеком кажется непростительно коротким. Время проносится стремительно, не ухватишь за хвост. Путь же обратный в одиночестве салона и темноте ночного города кажется бесконечным. Макс останавливался несколько раз. Выходил из машины, садился на капот и курил, пытаясь успокоиться. Руки дрожали. Чего греха таить, его всего трясло и чем дальше, тем ощутимее. Мелькнула мысль – вызвать эвакуатор и попросить доставить джип домой. Но потом представилось КАК на него посмотрит отец и что подумает, и решил – нет. Бери себя в руки, Макс Соколовский. Хватит растекаться киселём. Садись и поехали. Домой он добрался в полном и абсолютном раздрае. Долго курил у порога, но не помогло. Смял недокуренную сигарету в пальцах, надеясь, что боль хоть немного отрезвит, вернёт к действительности. Но боли он даже не почувствовал. Он должен быть для любимого человека мучителем. Беспощадным палачом. Врагом в постели. Иначе любимый потеряется в лабиринте отражений, созданном им же самим. Потеряется. Не вернётся никогда. Переступив порог и закрыв за собой дверь, Макс сполз по стене на пол, и тихо заскулил, уткнувшись лицом в колени. Больно… как же больно… Влад оторвался от пачки сигарет, которые гипнотизировал взглядом последние полчаса, поднял тяжелую голову, прислушался к звукам в доме и, чувствуя себя столетним стариком, вышел из комнаты в холл. Пару мгновений ему понадобилось, чтобы разглядеть сидящую на пороге фигурку и еще секунда – чтобы оказаться рядом с ним. - Макс? – он попытался поднять его голову, но сын только сильнее сжался. – Ребенок, что случилось?! Макс задыхался, захлёбывался несказанным. Как рыбка, вынутая из воды, он жадно глотал воздух, пытаясь что-то сказать, прошептать, выдавить из себя хоть словечко, но вместо этого только тихонько выл. Без слёз. Без слов. Выл на одной пронзительной, сводящей с ума ноте, пока не вздохнул судорожно и не вцепился в отцовскую руку. - Ребенок, - Влад сам чуть не плакал, кусая губы. С силой прижав к груди его голову, он гладил его по волосам, шепча что-то горячо, как в бреду: - Максим, ребенок, сынок… Маленький мой, малыш… Успокойся… Прости. Прости, слышишь? Максим… И комок нервов, которым был сейчас Макс, дрогнул. - Я сделал ему больно… папа… очень больно… я видел эту боль в его глазах… но когда всё закончилось… он сказал мне спасибо… такого… любовь не должна быть такой… я не хочу, чтоб ему… больно… папа… больно… - и он заплакал. Влад замер. Закаменел просто. Прикрыв глаза, он притиснул к себе сына еще сильнее. Ему… нечего было ответить. Он слишком хорошо все понимал. Как и то, что во всем виноват он сам. Будь все проклято… Он застрелится, если все окажется напрасным. Задыхаясь, глотая слезы, Влад неуклюже поднялся и потянул за собой Макса: - Вставай, родной. Тебе нельзя так сидеть. Вот так, маленький, держись за меня… Мужчины не плачут. Мужчины огорчаются. Но Макс беззвучно рыдал, обнимая отца за талию, едва переставляя ноги. - Я люблю его… боже, как же я его люблю… я всё стерплю… я привык… я не могу видеть… как ему больно… лучше бы наоборот… А Влад молчал, раскрываясь для сына, впитывая его боль. Усадив его на диван, он опустился рядом и прижался щекой к его щеке. - Хороший мой… маленький… Что сказать? Как оправдаться? Все слова будут пусты. Потому что Влада разрывало. От его, ИХ боли его корежило. Но надежда, та глупая надежда, которая стала только сильнее вечером, убивала все. Все остальное, все, что мешало. И Влад только сильнее прижимал сына к себе, обнимая на плечи, перебирая пряди. Прости… Прости! - Семейные обстоятельства… - тело понемногу расслаблялось, доверчиво отдавшись сильным родным рукам. – Я сказал, что это нужно по семейным обстоятельствам… не мог же я выдать, что должен быть рядом с любовником, у которого крыша едет без меня?.. Я и ЕМУ сказал. А он сразу за телефоном полез… испугался… - тихий нервный смешок - Интересно, если бы ОН узнал, что если не отпустит меня… вряд ли увидит Мира вменяемым… что бы он тогда сделал? Влад судорожно вздохнул. Истерика. У Макса истерика. Ушла вглубь, не вылившись до конца. А потом до него дошло. - Ты бы никогда больше не увидел Мира, - тихо, на грани слышимости произнес Влад севшим голосом. – Никогда в жизни. Он спрятал бы его от тебя так же, как когда-то спрятался от меня. А я… - Влад прикусил язык. Только бы не сказать то, что вертелось на его кончике. «А меня бы не стало…» - Я пошел ва-банк, ребенок. Поставил все. Понимаешь? ВСЕ. И если я проиграю… - Влад зажмурился, когда перед ним отчетливо предстала пропасть, на краю которой он стоял. Если он проиграет, он шагнет в нее, не задумываясь. - ОН испугался за тебя… - Макс больше не рыдал, он смеялся, всё громче и громче, пока не затрясся в обнимающих его руках от хохота. – Испугался, что с тобой что-то. Я сказал что должен быть с тобой, помогать тебе… А он… куда он собирался звонить? По больницам? Извините, у вас там Влад Соколовский в коме не валяется? Если… если ты проиграешь… НАС не будет… Его… меня… нас… - Тише, родной, успокойся, маленький, - Влад смысл сказанного Максом воспринимал только через призму его эмоций. Диких, сильных, смешанных эмоций, от которых Влада трясло. – Все будет хорошо, обязательно будет. Это моя вина и моя боль. И если я проиграю… Я сделаю все, чтобы ВЫ, слышишь, Макс? – чтобы ВЫ с Миром были вместе. Обещаю. Тебе нужно успокоиться, сын. Ложись, - Влад мягко надавил на дрожащие плечи, пытаясь уложить сына на диван. – Ты устал. Мы все устали. И сердцу лучше заткнуться. И не прислушиваться жадно к этому «он испугался за тебя». - Посадил дед репку… - Макс намертво вцепился в отца, но уложить себя всё-таки позволил. – Выросла репка бооольшааая-пребольшааааяяя… развесистая, сука… за двадцать лет вымахала… Влад еле сдержал истерический смех. Сравнить всю эту проклятую любовь и весь этот сегодняшний бред с репкой мог только его изломанный, бесконечно любимый мальчик. Сильный, гнущийся, но не ломающийся. - Все вместе мы вытащим ее, - Влад погладил пальцы Макса, судорожно сжимающие ворот его рубашки, и, потянувшись вперед, прижался губами к горячему лбу. – И никакой дед нам не помешает, - он попытался встать, но Макс только сильнее стиснул пальцы и дернул на себя. Влад не удержался и с тихим выдохом рухнул вниз, в последний момент умудрившись извернуться и не придавить сына собой, а всего лишь опуститься рядом, благо, что диван был достаточно широким. Макс спрятал лицо на груди отца, обернувшись в его объятия, вжался, врос, спрятался, кажется, от целого мира, от всех. - Я помогу тебе… и ЕМУ помогу… мне просто надо знать… что всё не зря. Что мы сходим с ума не зря. - Я не знаю, Макс, - тоскливо произнес Влад, обнимая его и прижимаясь щекой к его макушке. – Я ничего не знаю, кроме того, что за возможность вернуть я продам душу. Все равно она никому не нужна. Спасибо тебе, ребенок. Спасибо, родной. - Ты мне жизнь подарил, - вздохнул младший. Знакомый с детства запах убаюкивал, умиротворял. Хотелось просто закрыть на секундочку глаза и вдыхать его, сильный, терпкий, уверенный, запах его отца. – А я хочу, чтоб душа твоя при тебе осталась… Я люблю тебя, пап… - Я знаю, ребенок, - Влад пару секунд боролся с жалостью к себе. А потом понял, что больше не может. Не в состоянии. И плевать, что валяться вот так на диване в обнимку со взрослым сыном – по меньшей мере странно. Если по-другому не получается… Если чувствуешь себя живым только вот так – обнимая его… И даже в сорок Макс будет для него его мальчиком, его любимым сынишкой. – Я тоже тебя люблю. Кроме тебя у меня никого нет. Маленький мой… - Влад чуть ослабил объятия, принимаясь с нежностью поглаживать напряженные плечи, и вдруг запел. Тихо-тихо. Как в детстве, когда Макс не мог уснуть от ноющей боли в ноге, и он проводил с ним почти всю ночь, баюкая голосом и любимыми песенками. Пел и чувствовал, как начинает жечь глаза. Как скапливается в уголках горечь. Все будет хорошо, родной, все будет хорошо. Макс улыбнулся, поднял голову, взглядом обласкав родное лицо. Потянулся, губами коснувшись крохотных слезинок, собравшихся в уголках глаз, на лучиках едва заметных морщинок, и снова нырнул в объятия, щедро делясь собственным теплом. Всё будет хорошо, отец… Всё обязательно будет хорошо… и никак иначе! 10. …он не знал как долго ещё сидел вот так, глядя в темноту, комкая в пальцах пустую сигаретную пачку. Бокал опустел, кондиционер окончательно вытянул табачный смог, оставив лишь лёгкий привкус озона. Стрелки часов неуклонно приближались к двум, когда он всё-таки решился. Экран вспыхнул от лёгкого, почти невесомого прикосновения его пальцев, мелькнула панель меню, выдав телефонную книгу. Дима судорожно вздохнул, когда курсор, издевательски подмигивая, остановился напротив номера, помеченного именем… Всего две буквы. ОН. Дима нажал кнопку вызова и медленно сполз на пол, сжавшись в комок. Сердце колотилось в груди, точно обезумело, силясь вырваться из клетки рёбер. В венах крови было тесно от выплеснувшегося адреналина. Хотелось кричать, вот только с губ срывалось такое трудное дыхание. Он сам себе напоминал сейчас астматика, у которого в разгар приступа отняли ингалятор. …боже… за что эти муки?.. Телефон завибрировал на перилах балкона, и Влад еле успел поймать его. Сердце забилось от мгновенного страха. Два часа ночи – что могло случиться? Макса он все-таки довел до его комнаты и теперь тот спит, Даша – тоже дома. Он кинул взгляд на дисплей и застыл, вглядываясь в цифры, из которых сложился незнакомый номер. Что-то… Сердце сжалось от смертельной тоски, волной накрывшей его, и Влад выдохнул сквозь зубы. Он явно сходит с ума… А телефон все вибрировал и вибрировал, словно издеваясь, переливался подсветкой. Хотелось выкинуть трубку и одновременно прижать к груди. Поймав себя на этом, Влад только выругался сквозь зубы и нажал кнопку: - Да? Но ТАМ, где-то там, по ту сторону незримой изломанной линии, молчали. Ни слова, ни полслова, лишь тишина, в какой-то миг прерванная тихим вздохом… Дима всем телом вжался в гладкие плитки пола, ладонью прикрыв дрожащие губы. Он… это правда он. На самом деле. Щёки обожгло. Из глаз по лицу полились горячие слёзы, но он молчал, вслушиваясь в тихое дыхание где-то там, умоляя небеса, чтобы ОН сказал ещё хоть одно слово. Хоть что-нибудь… Хоть бы и это коротенькое «Да». Влад нахмурился, вслушиваясь в тишину на той стороне. Ни дыхания, ни звука. - Алле? Кто это? Алее? Вас не слы… - слово замерло на языке, когда его накрыло, как девятым валом ощущение… Знакомое, такое родное. Стиснув телефон, Влад закусил губу, давя то, что рвалось изнутри. То, что тянулось туда, в бархатную тоскливую пустоту. Жив… Жив, да, всё в порядке. И голос, хоть и усталый, немного раздражённый, но сильный, по-прежнему сильный и такой уверенный. Сердце зашлось истеричной дробью, сжалось, рванулось туда, в воцарившуюся тишину, к нему, к НЕМУ!!! Только не отключайся… слышишь? Только не отключайся! Просто будь… ещё немножечко, ещё всего пару вздохов побудь… Горько улыбаясь, Влад сел на пол, прислоняясь спиной к ограждению балкона. Зажмурился и вдруг… Он не смог это остановить. И давно забытые строчки полились сами: - Je t’aime, je t’aime Comme un fou comme un soldat Comme une star de cinema Je t’aime, je t’aime Comme un loup comme un roi Comme un homme que je ne suis pas Tu vois, je t’aime comme ca - Зачем… - простонал Дима в трубку. – Господи, зачем… Всё тот же, и выворачивает душу, ангел. Бесконечно любимый до сих пор. Любимый… любимый… - Я не могу… Влад, не могу… От голоса, ЕГО голоса – любимого, родного, все такого же объемного и безумно красивого Влада затрясло. Рука взметнулась вверх и накрыла рот. Влад сглотнул горький ком в горле и зажмурился. Пару секунд просто смотрел в никуда широко распахнутыми глазами, вслушиваясь в ЕГО дыхание, а потом выдохнул: - Прости, - и отключился. – Прости… - Я… люблю тебя… - выдохнул Дима в короткие гудки отбоя. Это… конец? А чего он ждал? Столько времени прошло. У него своя жизнь. Сын. Работа. Только почему столько горя, столько безумной надежды, столько всего слышалось в любимом голосе? - Я люблю тебя, Владиус…