inside, within

J Δ Y E E M – my favorite game

На несколько дней Джин уезжает к родителям в Аньян и все это время старается не вспоминать о Намджуне. Когда он возвращается, его почти насильно сажают в машину и куда-то везут. «Куда-то» оказывается раменной рядом с домом Намджуна. Джин не совсем понимает, что происходит, но покорно идёт за ним, мысленно готовясь истечь слюной, потому что Намджун, видимо, собрался поесть?.. Он кивает на самый дальний столик и уходит делать заказ, а потом перед носом Джина оказывается тарелка с горячим раменом. Кажется, со свининой. Он хочет убраться отсюда немедленно, но Намджун смотрит на него таким тяжелым взглядом, что приходится остаться на месте. — И как это понимать? — Очень хочется выпить, но в таких местах подают или пиво, или соджу, а Джин не пьет ни то, ни другое. Рэпмон же не брезгует и открывает бутылку Гиннеса. Кроме них, в забегаловке только несколько человек, и Сокджин старается говорить тише. — Бесит уже об твои кости колоться. Поешь нормально хоть раз. Намджун выглядит невозмутимо и даже принимается за свою порцию, наверное, показывая пример. В Джине вскипает злость и обида; от запаха еды в голове мутится, но ему нельзя, как этот придурок не понимает, нельзя, нельзя, нельзя. Вся жизнь Джина — один сплошной стандарт, под который он всегда должен подходить, он — товар, что-то вроде икеевской мебели, которая всегда должна соответствовать написанным на коробке измерениям, чтобы ее могли удачно собрать и вписать в интерьер. Это Намджун может жрать сколько хочет и что хочет, ему не надо заботиться о том, что показывает стрелка весов, да она и не покажет много, сколько бы дерьма он в себя ни впихнул. Джин смотрит ему прямо в глаза и отодвигает тарелку: — Я не буду это есть. Наверное, если бы они встречались, это можно было бы назвать ссорой. Но они — нет, поэтому Джин уверен, что злые глаза Намджуна совсем его не пугают и не расстраивают. Он бесцветным тоном говорит, что тот может поступать как угодно, и Джин, выждав пять минут тягостного молчания, оставляет на столе деньги за свой рамен и говорит, что ему лучше уйти. После этого они не видятся две недели и три дня (оказывается, он считает).

——

Джин рассматривает в зеркале свое полностью обнаженное тело, наверное, уже полчаса. Он измеряет себя почти каждое утро, и последние пару месяцев его показатели стабильно-нормальны, но он все равно видит изъяны. Лишнее на бедрах, слишком широкие плечи, кожа простоватого оттенка. Иногда Джин ненавидит себя, и чаще всего это случается осенью. Он проваливает кастинг для показа Kenzo, ради которого нормально не ел последние два месяца. Джин пьёт две чашки эспрессо подряд в ближайшей кофейне, а потом в туалете запирается в кабинке и чувствует, как по щекам текут слезы. Он ненавидит плакать. И от этого — еще сильнее — себя. Когда его перестаёт трясти, он пишет Намджуну смс: ты дома? можно я приеду? И Намджун перезванивает меньше чем через минуту. — Тебя забрать? — Нет. Можно я просто приеду? Когда Джин выходит на улицу, начинается дождь, а у него нет ни зонта, ни капюшона, потому что единственная верхняя одежда, которую он признает, — это тренчкоты или пальто. К тому моменту, как ему удается поймать такси, он уже промокает до нитки.

——

Намджун ждет его на лестнице, докуривая сигарету. Когда Джин поднимается, он выкидывает окурок в отрезанное донышко банки из-под какой-то газировки и выглядит при этом очень обеспокоенным. Может быть, он вообще не думал, что Джин когда-нибудь ему снова позвонит. В квартире у Намджуна тепло, даже слишком; мощные радиаторы щедро прогревают маленькое пространство. С волос Джина капает; он знает, что выглядит ужасно, но хочет, чтобы Намджун его поцеловал. Тот не шевелится, только настороженно и хмуро смотрит, и Сокджин проходит на кухню, скинув у порога промокшие и, наверное, навсегда теперь бесполезные лоферы. И, о, эта кухня просто ужасна. Тесная, невнятная, в раковине — гора немытой посуды, а плита вообще газовая. — Как ты здесь живешь? — Спрашивает он у Намджуна, на что тот безразлично пожимает плечами. Джин готов выслушать тираду как тогда — про Каннам и феррари, но Мон только притискивает его к кухонному шкафчику, опираясь руками по обе стороны от его головы, и говорит на ухо: — А ты попробуй, может, понравится.

——

Намджун вздергивает его вверх и усаживает на край столешницы — так Джин узнает, что тот может легко его поднять. Они целуются, и он вспоминает свой сегодняшний провал и слёзы в туалете кофейни, и две недели глухого молчания, и бесконечное чувство голода почему-то. Джин так заебался на самом деле, что хочется утопиться. Вместо этого он обнимает Намджуна ногами за талию и пытается прижаться как можно ближе. Если бы они встречались, он мог бы рассказать ему обо всем, и Намджун наверняка бы его утешил. Но они — нет, поэтому Джин помогает ему стянуть с себя свитер и подставляет шею под поцелуи и укусы. К чёрту всё, уже похуй на свое никчемное тело. А Намджун как будто бы что-то чувствует: целует нежнее, гладит, проходясь руками по каждому ребру, по животу и по бедрам — пока еще через джинсы. Джину не хочется делать это здесь, в окружении грязной посуды, круглых табуреток и старомодного печатного календаря с обведенными разными цветами датами, но Намджун сказал попробовать, и он пробует — игнорирует впивающийся в плечи край настенного шкафчика и царапает чужую шею, начиная задыхаться.

——

По-настоящему занимаются сексом они все-таки в спальне, но немного позже, потому что до этого Намджун долго мучает его, не вынимая руку из-за пояса его джинсов, и Джин даже начинает скулить, потому что ему не дают ни остыть, ни кончить. Это немного унизительно — сидеть вот так вот на столешнице, где обычно Намджун разделывает мясо, готовит себе яичницу или что-нибудь ещё. Джин сам чувствует себя продуктом, и хорошо бы быть в глазах Мона деликатесом, а не полуфабрикатом из ближайшего супермаркета. Подушки Намджуна привычно пахнут табаком и немного — его гелем после бритья. Джин одновременно любит и ненавидит этот вечно разложенный диван с не самым чистым постельным бельём. Еще пару недель назад он мечтал, чтобы в перерывах между их и без того слишком частыми встречами Намджун трахал здесь кого-нибудь другого, но сейчас он чувствует почти болезненное облегчение, не находя нигде чужого запаха. — Стой, — после двухнедельного перерыва Джину больно, и он убирает ногу с плеча Намджуна и накрывает своей рукой его ладонь. — Подожди, ладно? Намджун ждет удивительно послушно, только входит до конца и тогда даёт Сокджину привыкнуть. За окном становится всё темнее; на город ложится холодный октябрьский вечер, и спальня тоже погружается во мрак. На следующей неделе у Джина съемки для каталога Джуна Джея — об этом думается как-то невпопад (возможно, он бы хотел, чтобы однажды Намджун посмотрел на его фотографии или пришел на его шоу). Если бы. Джин толкает Намджуна на спину и усаживается сверху. Даже темнота не скрывает его немного удивленную полуулыбку. Джин начинает двигаться сам, позволяя боли добраться до каждой клетки его тела. Он ловит кайф от этого и еще немного от рук Намджуна, блуждающих по его пояснице.

——

— Эй, — Намджун ловит обессиленного Джина в кольцо рук и не дает пошевелиться, прижимая к себе. Сокджин утыкается носом в его влажную от пота грудь и вдыхает его запах, который вместе с табачным шлейфом впитывается в его собственную кожу. — Эй. Ты пиздец какой красивый, я говорил уже, да? Джин хочет сказать: да, говорил, раз пять так точно, но Намджун гладит его по затылку, как маленького, и он, в общем-то, очень чётко понимает, что если попробует сейчас заговорить, то вместо этого разрыдается. Такое иногда бывает — тут дело вовсе не в них, просто работа Джина подразумевает под собой накапливающийся, подобно снежному кому, стресс, и потом он неизменно выплескивается наружу, а Намджун просто оказался рядом по стечению обстоятельств. Джин отчаянно сопротивляется персонификации, он почти уверен в том, что алкоголь помог бы ему пережить этот приступ слабости и ненависти к себе не хуже секса на скрипящем старом диване. — Ты не будешь убегать? Или мне привязать тебя к кровати? — Уже полусонно интересуется Намджун, переворачиваясь на бок; Джин оказывается почти прижатым к матрасу его ещё горячим телом. — Не могу обещать. Где-то далеко слышатся сирены скорой помощи и почти сразу же исчезают. Джин думает, что рано или поздно так же приедут и за ним, и, наверное, это случится довольно скоро. Но пока он кладет голову Намджуну на плечо и позволяет себе ненадолго уснуть. Эта комната — какой-то бермудский треугольник Ким Сокджина, он никогда не может уйти отсюда вовремя, и, может быть, с этим просто пора смириться.

——

Утром Джин просыпается с тяжелой от слишком долгого сна головой и с трудом ориентируется в чужой комнате. Намджун спит, как всегда, мёртвым сном, а ему нужно хотя бы помыться. Крошечная ванная уже не вызывает у Сокджина шока, он здесь, кажется, третий или четвёртый раз и даже успел привыкнуть к перепадам температуры и напора воды. Выйдя из душа, Сокджин обнаруживает в телефоне смс от своего агента — через неделю лететь в Токио. Он, конечно, ничего не собирается говорить Намджуну. Но пока что надевает одну из его футболок и пытается найти на кухне кофеварку.