Убегая

      - Ты как, блять, умудрился? – Зейн застыл на пороге кухни, ошарашенно созерцая открывшуюся перед ним картину.       - Упал, – Луи изломил рот в неестественной сардонической усмешке и поморщился от очередного леденящего прикосновения мокрой ткани.       - Он поругался с начальником. Сильно, – Гарри неодобрительно поджал губы, позволяя забрать из своих рук обёрнутую в полотенце замороженную фасоль и самостоятельно приложить к пылающей от боли скуле. – Заодно уволился.       - А начальничек-то, видать, тот ещё кабан: отделал так, что залюбуешься.       - Сейчас скину рубашку и сфоткаюсь, чтобы ты мог на стену повесить, – равнодушно огрызнулся Томлинсон.       - Никакого раздевания без подходящей музыки, – не преминул спаясничать Малик, изобразив отчаянные поиски мобильника, а затем и нужной песни. Закончился импровизированный спектакль вопросительным взглядом на Гарри.       - У Луи весь торс в ужасных синяках, – котёнок нахмурился. – Не представляю, что с такими делать, а он даже слышать не хочет про больницу. Надеюсь, Лиам сможет помочь, он вроде разбирается в подобном.       - Лёд хоть приложите, что ли... – озадаченно протянул Зейн, мигом растеряв привычную ребячливую насмешливость.       - Спасибо, обойдусь без льда, святого Пейна и твоих гениальных советов, – попытка сесть ровно отозвалась протяжной болью в области рёбер. – На плите рагу: поешь, если нечем заняться, и свали куда-нибудь с глаз, сделай одолжение.       Малик деловито принюхался, заметно повеселел, шустро пристроился у плиты и с довольным "Сколько томата! Гарри, ты меня балуешь" принялся греметь посудой, отваливая себе порцию под стать здоровому лесорубу:       - Какое ж ты всё-таки невыносимое хамло, Томлинсон, – вяло скривился он, усаживаясь за стол и снимая пробу с ужина. – Мм-м... Гарри, забудь про этого идиота и будь моим мужем. Клянусь сдувать с тебя пылинки, пока смерть не разлучит нас!.. Или что-то вроде того, если пообещаешь так же вкусно меня кормить, – в карих глазах мелькнул задорный огонёк. – Ладно, раз уж кое-кто у нас наконец нашёл в себе силы послать к херам мудака-начальника и честно поплатился за это здоровьем, я поговорю со своим менеджером. Минди уйдёт совсем скоро, замену мы ещё не нашли, а ты, глядишь, ко времени её ухода как раз на человека снова похож будешь. Ну, насколько это возможно в твоём случае. Научишься в придачу к смазливой мордашке правильно общаться с клиентами – и тебя ждёт успех. Что нужно сказать?       - Я не стану вести себя так, чтобы тебе влепили выговор? – с сарказмом предположил Луи.       - Зейн, ты замечательный друг, что бы я без тебя делал! – Малик воодушевлённо театральничал, изображая преданную благодарность на грани экстатического восторга.       - Ты замечательный... кто? – невольный смешок напомнил о полученных побоях новой болью.       - Вы можете перестать дурачиться? – без особой надежды воззвал Гарри.       - А я вполне серьёзно. Он не переломится от простого "спасибо".       - Пошёл бы ты нахуй, Малик, – со злой усталостью выплюнул Томлинсон, осторожно поднимаясь и направляясь прочь из кухни. Ему нужен сон после такой неслабой взбучки. А лучше – кома.       - Я, можно сказать, в процессе, если ты меня понимаешь, – Зейн за его спиной продолжал забавляться в привычной манере.       - Луи...       - Что? – оборачиваясь на неожиданно ровный оклик, приходилось изо всех сил давить в себе раздражение.       - Ты не прав, – уверенно констатировал Гарри. Спокойно, сдерживая закономерно-праведное недовольство происходящим. – Тебе нужно научиться принимать помощь и быть за неё благодарным. Не стоит грубить тому, кто желает тебе добра, даже если маскирует это насмешкой.       Луи скрипнул зубами, проглатывая кислый яд запальчивой резкости и мата. Признавать не хотелось, но котёнок был прав. Видел людей лучше, понимал больше – то ли случайная удача, то ли особая врождённая мудрость. Да и грубости он ничем не заслужил, ранить его просто... нельзя. Сами мысли о подобном не ложились в голову, взгляд на него постепенно усмирял клокотание в груди. Этот мальчишка – чёртов осколок солнца, и задача всей их недружной "компании" – поддерживать его сияние, с чем Томлинсон справлялся просто отвратительно. Он словно только заметил серьёзный усталый взгляд, нахмуренные брови, тревожную складку у губ и в ту же секунду понял, что проиграл и это никчёмное бытовое сражение. Схлынувшая злость уступила место непомерной усталости, полной разбитости; Луи разомкнул было губы, но не нашёл ни слов, ни причин говорить. Побитые и нашкодившие псы не оправдываются – лишь виновато смотрят и ползут в угол зализывать раны.       - Тебе нужно отдохнуть, – просто заключил котёнок в ответ на непроизнесённое. Встал, осторожно взял за руку и потянул за собой, оставляя откровенно шокированного Зейна наедине с остывавшим ужином. - Ты вообще в курсе, что не о нём все пекутся? – запоздало крикнул вслед Малик, с громким звоном опуская в тарелку недонесённую до рта вилку.       Следующие несколько дней Луи провёл в сонном мареве в их с Гарри комнате: сказывались многократные двойные смены и давняя особенность отлёживаться сутками после действительно серьёзных перепалок. В день драки он больше не пререкался с котёнком и покорно позволил ему привести Лиама, скоро поставившего диагноз:       - Тебе, судя по всему, пытались не имея особого опыта отбить печень. Как результат – гематомы и треснутые рёбра: два-три, точнее сказать не могу. Молодцы, что холодное прикладывали.       Псевдоврачебные рекомендации Томлинсон слушал с флегматичной настороженностью, но не возражал. Пейн же в ответ на недоверчивый взгляд лишь невесело усмехнулся, демонстрируя набитые костяшки:       - Такое не только и не столько от тренировок с грушей появляется – я знаю, о чём говорю.       После Луи толком не видел ни его, ни Зейна, заглянувшего лишь пару раз, чтобы коротко сообщить о решениях владельца кафешки. Почти всё остальное время бодрствования он проводил с Гарри. Тот приносил ему еду, раз за разом уговаривал выпить очередной стакан ненавистного молока, оправдывая подобную меру рассуждениями о кальции. Исправно втирал в синяки неприятного вида мазь и накладывал заново тугую повязку, не позволяя заниматься этим самостоятельно. Иногда заводил недолгий разговор или просил немного почитать вслух, но чаще всего уходил с лёгким поцелуем в щёку и тихим "отдыхай", словно чувствовал, как выздоравливание выгрызает Томлинсона из яви.       Дни Луи коротал в сумеречной дрёме, приглушённо слыша, как Лиам периодически без особого интереса справляется о его состоянии, а Зейн подробно описывает его заочное зачисление в штат, неизменно добавляя в конце:       - Надеюсь, он тоже навалял этому начальничку по самое не хочу.       Часы уходили в маячившее на краю сознания неясное ожидание. Необъяснимое, безымянное. Неизменно утихавшее, стоило Гарри почти бесшумно прокрасться в комнату, лечь рядом, плотно и осторожно прижимаясь со спины, неуверенно обнимая. На любое движение в такие моменты котёнок реагировал одинаково: «Ничего, я просто так, спи», и Томлинсон, убаюканный чужим мерным сердцебиением, почти сразу же проваливался в спокойный сон. Успевал лишь сильнее прижать к груди лёгкую ладонь.       Когда Луи впервые обернулся койотом на ночь, Гарри обмер от удивления. Пришлось перекинуться обратно и пояснить:       - Слышал выражение "как на собаке заживает"? Любой оборотень быстрее восстанавливается в звериной форме. Далеко не за пару часов, как в фильмах, но всё лучше обычного лечения.       Ошеломлённый котёнок не имел представления, что делать с устроившимся на постели волком, но уже на вторую ночь лёг близко-близко, приглашая удобнее устроиться под самым боком. Согревал своим теплом, аккуратно зарывался пальцами в длинный мех, ласково поглаживая, и ободряюще поинтересовался:       - Всё же научишь меня контролировать превращения?       Ответ оба знали.       Гарри приходил и уходил вовремя, оставался кстати. Заполнив собой всё реабилитационное существование Томлинсона, он оставался ненавязчиво-нужным, словно пробившийся сквозь шторы лучик, ласкающий теплом застуженную мышцу. С каждым новым днём Луи всё сильнее убеждался: кошки действительно лечат. По крайней мере – его котёнок. Лучшее в мире и, увы, хрупкое лекарство.       На шестой день дверь чавкнула едва ли громче обычного, но этого оказалось достаточно, чтобы потревожить ощущавшийся здоровым сон Томлинсона. Гарри тихо юркнул в комнату и скользнул на постель, привычно прижимаясь почему-то звеневшим от напряжения телом. Казалось, ещё немного – и порвётся, словно натянутая сильнее возможного струна; спокойное и сильное сердце стучало мелко и часто, как у попавшего в силок маленького зверька.       - Что с тобой? – Луи повернулся в окаменевших руках, осторожно обнял в ответ, по привычке запуская пальцы в каштановые кудри, и старался говорить так мягко, как только мог. Что-то стряслось. Что-то, заставившее внутренний свет этого мальчишки отступить, спрятаться, поблекнуть. – Гарри, что случилось?       Тот нервно замер от повторившегося вопроса и коротких поглаживаний, сжался в попытке стать меньше и продолжал молчать. Ему было холодно внутри, действительно холодно, и он не знал, куда с этим идти. Очевидно, Луи был его первым и, кажется, единственным вариантом, человеком, которого он по привычке считал защитником... А теперь он понял, насколько сильно ошибался, и не уходил лишь зная, что лучше не будет. Томлинсон продолжал ласково массировать голову Гарри кончиками пальцев в слабой, почти прозрачной надежде хоть немного успокоить и неожиданно для самого себя заговорил:       - Ты ведь не читал "Дети капитана Гранта"? – не дожидаясь ответа, из его губ полился рассказ о дальнем плавании, приключениях на суше и в море, преодолении трудностей, нежелании сдаваться и отчаянной надежде на лучшее. О вере, отваге, выносливости и верности. Когда-то давным-давно он бесконечно сильно любил эту книгу: мог часами слушать негромкий голос матери, читавшей ему страницу за страницей, чтобы после достать фонарик и возвращаться в удивительный мир странствий уже тайком. Когда ему исполнилось одиннадцать, старая потрёпанная книга стала единственной связью с последним по-настоящему родным и важным человеком. Со смертью матери Луи впервые узнал, каким безжалостным и неотвратимым может быть внутренний холод, как тяжело с ним бороться. Тогда же он понял, что лучше не справляться с подобным в одиночку, крепко-накрепко усвоил: быть рядом с самым далёким из едва близких лучше, чем одному. Для котёнка он был именно таким, самым слабым из всех возможных утешений, поэтому не смолкая говорил-говорил-говорил... Всё лучше тишины и гнетущих мыслей.       - Подожгли ещё одну квартиру Лиама, – наконец произнёс Гарри, перебивая на полуслове. Произнёс так глухо и бесцветно, словно его голос выгорел дотла. – Ту, куда мы ходили на днях. Пять человек умерло прямо во сне. Это точно не случайно. Просто не может быть случайно, понимаешь?       - Может, случайно, может, нет – мы этого не знаем. Кроме квартир Лиама сгорели комнаты, где жили мы, Зейн и Тейлор с мамой и братом. Ещё помнишь Тейлор? Да и тот богатый дом два года назад. Иногда людям не везёт.       - Не похоже это на неудачу, – прохладный кончик носа ткнулся в сгиб шеи да так там и остался. Напряжённое тело котёнка резко расслабилось, обмякнув в руках Луи приятной тёплой тяжестью, тонкие пальцы продолжали сильно сжимать рубашку, но это больше не казалось отчаянной попыткой вцепиться в неспособную спасти соломинку.       - Так что было дальше? – негромко спросил Гарри после нескольких показавшихся странно-уютными минут тишины. – Я прервал тебя, – Луи в бессознательном порыве крепче обнял его и с мирной неспешностью продолжил прерванную историю в полной уверенности: если талантливо делать вид, будто ничего не произошло, можно обмануть обстоятельства. Ну, или почти обмануть.       Время от времени Томлинсону казалось, что под его старательно размеренный рассказ котёнок впадает в беспокойную дрёму, чуть вздрагивая просыпается и прижимается сильнее прежнего, но быстро снова расслабляется, стихает, словно вспоминая о неверном утешении: здесь и сейчас всё хорошо. Ближе к вечеру из-за полуприкрытой двери послышалась традиционная возня: Малик вернулся из кафе, Пейн – со своих таинственных много значащих, но при этом удивительно рутинных обходов, переговоров и Бог знает, чего ещё. Они болтали, делились новостями: Зейн по своему обыкновению хохмил и флиртовал, Лиам благодушно откликался на шутки, с явным удовольствием и ответной заинтересованностью реагировал на проявление симпатии – их вечер протекал своим чередом. Казалось, действительно не случилось ровным счётом ничего из ряда вон выходящего, за исключением, разумеется, того, что на плите не было горячего ужина. Даже отсутствие всегда приветливо встречавшего их с работы Гарри парни заметили не сразу.       - Он более чем наверняка у нашего больного, – заключил Пейн после короткого обмена предположениями. – Надо позвать его ужинать.       - Было бы чем: ничего приготовленного к нашему приходу нет, – подтверждением послужили выразительный грохот пустой посуды и вялый стук закрытой двери холодильника. – Чёрт, а я уже успел к этому привыкнуть, – рассеянно посетовал Малик, явно осознавая своё открытие.       Луи понял, что котёнок не спит и тоже слышит происходящее за стеной по тому, как тот напрягся. Едва заметно и всё же ощутимо. Ему не хотелось покидать своё ненадёжное убежище, но он не мог иначе, осознавая, что в нём нуждаются, старался лишь оттянуть неизбежное ещё на пару секунд.       - Разберитесь с грёбанным ужином сами! – не успев подумать рявкнул Томлинсон, прикрыв ухо Гарри ладонью, снова переплёл пальцы с кудрями поглаживая и пробормотал вполголоса:       - Ты не обязан бежать их обслуживать, если тебе плохо. Твои чувства имеют значение, и они точно важнее желудков этих придурков.       Гарри приходил в себя около двух суток. Известие об очередном поджоге смогло по-настоящему выбить его из привычной колеи: он был угрюм, задумчив и всё время старался проводить с Луи. В день последнего пожара Луи едва удалось уговорить его поужинать: тот, оправдываясь отсутствием голода, не хотел оставаться один даже на минуту и позволил накормить себя с несвойственным ему отстранённым равнодушием. Томлинсон больше не спал днём, без конца рассказывая какие-то дурацкие истории или читая вслух, и перестал обращаться на ночь. Пошедшее медленнее (он чувствовал это физически) выздоровление казалось малой платой за возможность позволить котёнку прижаться к нему ночью, пряча лицо на сгибе плеча и шеи. На языке так и вертелось избитое "всё будет хорошо", но он не мог позволить себе пудрить мальчишке мозги столь откровенной нелепостью. Происходившее в городе определённо не было цепочкой случайностей, совершенно точно имело свои причины, вне всяких сомнений преследовало определённые цели, и никто не собирался объяснять им, как-почему-зачем. Возможно, они поймут сами, когда всё будет осуществлено и уже необратимо, но не сейчас. Пока в их силах лишь строить догадки и надеяться, что они не стоят на пути у сжигавших Лос-Анджелес сумасшедших. Или что смогут вовремя с их пути убраться. Они должны суметь, ведь от огня нет спасения и лекарств, а жизнь давно стала слишком привычной, чтобы отказываться от неё.       Луи не успел заметить момент, когда Гарри снова превратился в самого себя. В маленькое комнатное солнышко. Просто однажды вечером мягкие губы тронула тёплая полуулыбка: «Ты решил больше совсем не обращаться?», а в зелёных глазах засветились добрые лучики: «Я вроде даже привык тебя гладить». Томлинсон криво усмехнулся – "Нравится делать из меня плюшевую собачку, да?" – и перекинулся, так легко и спокойно заснув под ласковые почёсывания за ухом, как не доводилось уместившуюся в пару дней вечность. Всё было в порядке. В той его разновидности, какую мог себе позволить сброд с окраин вроде их весёлого квартета.       На следующий день жизнь шла привычным ходом. За завтраком Гарри слушал накопившиеся у Лиама с Зейном рассказы о не имевших, в общем-то, значения случаях в кафе и на квартирах, те ухитрялись беззастенчиво флиртовать друг с другом не прибегая к помощи слов, Луи с молчаливым неодобрением наблюдал за этим филиалом дурацкого реалити-шоу, в котором его угораздило очутиться. В глубине существа теплилась сдержанная радость кратковременному возвращению жизни на круги своя. Передышка в неприятностях и огорчающих событиях действительно была хорошей новостью. Днём Луи по мере сил и умений помогал Гарри возиться по дому, не замечая рутинности дел за обсуждением недавно дочитанного "Великого Гэтсби", за ужином всеми силами старался не обращать внимания на переходившие все границы заигрывания Малика и Пейна, а вечером в очередной раз безуспешно попытался отстоять право самому наложить бандаж.       Сражение было проиграно, едва начавшись: котёнок и слышать ничего не желал о намерении самостоятельно, "криво и не так туго, как получится у меня" сменить повязку. «И втирать эту штуку в синяки у тебя ни за что терпения не хватит, просто намажешь и всё, – авторитетно заявил он, ставя точку в разговоре. – Раздевайся». Портить окончание лениво-приятного дня спором Томлинсону не хотелось, поэтому он благодушно взъерошил каштановые кудри и стянул футболку, с лёгкой усмешкой позволив снять бинты и уложить себя на кровать. По правде говоря, ему нравилось чувствовать заботу Гарри и разрешать с собой возиться: лёгкие руки действовали очень аккуратно и мягко, боясь причинить малейшее неудобство. Гарри всегда был сосредоточен и собран, стараясь строго контролировать свои действия и следить за реакцией на любое прикосновение. Неизменно бережное и настолько нежное прикосновение, что почти каждое казалось лаской, которой Луи всякий раз бездумно поддавался. Ему было хорошо в этих внимательных руках. Так хорошо, как не бывало годами. Ни с кем. За это он бы с охотой расплатился и переломами.       Гарри удобно устроился на его бёдрах и принялся за работу: тёплые пальцы наносили прохладную белёсую мазь медленно и осторожно, почти деликатно. Лёгкий, едва ощутимый нажим, чтобы втереть потенциально чудодейственное средство, приносил не боль, а удивительный комфорт; Гарри даже это удавалось делать бережно, любовно. Расслабленный приятными ощущениями, Луи прикрыл глаза, полностью доверяясь окутавшей его опеке, и не имел понятия, сколько прошло времени перед тем, как его губ коснулись другие: сухие, чуть заветренные и удивительно мягкие одновременно. Котёнок давно не тянулся к нему с нежностями, и Луи ответил прежде, чем успел это понять. Поцелуй выходил импульсивным, неровным, смазанным, но в какой-то момент руки Гарри оставили бесполезные попытки продолжать лечение, он сам прильнул к Луи плотнее, позволяя путать пальцы в кудрях, и их обоих накрыло волной дурманяще-тягучей томной сладости.       Впервые за несколько месяцев Томлинсон не думал. Он хотел чувствовать этого мальчишку: его мягкие-мягкие губы, горячее тело, очевидное желание близости. Пьяные от вседозволенности и вырвавшегося на свободу пыла поцелуи, напряжённые бёдра, старание притереться ближе, не навредив. Просто чувствовать. Измотанного беспокойством и разморенного трепетной заботой Луи закручивало накрепко забытое: неподдельная всеобъемлющая тяга к другому человеку, полу-осознанное стремление быть с кем-то...       Всё закончилось, когда рёбра прошила тупая невероятной силы боль с коротким ноющим эхо. Одного неосторожного движения хватило для возвращения к реальности – Луи дёрнулся, резко отстраняя от себя Гарри и мгновенно приходя в чувства:       - Прости, я не хотел. Сильно получилось? – зелёные глаза с вытянувшимися в вертикаль кошачьих зрачками смотрели виновато и обеспокоенно.       - Всё в порядке, – ошалело отмахнулся Томлинсон, по привычке взлохматив каштановые вихры, и поспешил выбраться из постели, находя попутно футболку, бессмысленно вертя её в руках и бросая обратно.       - Подожди, куда ты без повязки? – тревога в голосе котёнка нарастала, грозя превратиться в банальный и самый настоящий страх.       - Всё нормально, правда. Скоро вернусь.       Из квартиры Луи вылетел едва не путаясь в собственных ногах, спускался по лестнице перепрыгивая ступени. Казалось, так можно убежать от себя или, по крайней мере, от способности думать. Он отчаянно не хотел отдавать себе отчёт в случившемся; знал: стоит вспомнить – он утонет в бесконечном потоке мыслей и осознаний. Элементарных и до одури логичных, честных, сложных, непоправимо ненормальных. В старательно оборонявшемся от размышлений мозгу навязчиво пульсировала одна единственная идея спасения: обратиться и со всех лап нестись на охоту за пределы города. Туда, где всё всегда было просто и естественно, правильно, где последствия любых ошибок сводились к элементарным и кристально понятным вещам вроде голода, боли и смерти. Где не существовало эфемерных "так нельзя" и "это ужасно", стыдящего "он ребёнок, мальчишка".       Повинуясь какому-то неясному инстинкту, Ник застыл в шаге от распахнутых настежь дверей дома. На ступенях прислонившись к противоположным краям крыльца сидели Кайл и Том, наслаждаясь опускавшимися на город сумерками: пили пиво и в кои-то веки нормально разговаривали. Негромко, открыто, без всяких ужимок. По-настоящему. Ник и не подозревал, что они на это способны.             <....>       Кайл согласно кивнул. Они долго сидели молча, время от времени отхлёбывали пиво, изредка салютуя друг другу бутылками, смотрели в разные стороны. Между ними чувствовались покой, доверие, понимание, словно между старыми приятелями, которых связывала долгая, но не слишком тесная дружба. Ник не мог взять в толк, как людям (особенно этим двоим) удаётся подобное. Так просто и комфортно находиться рядом с кем-то, не говорить ни единого слова и слушать шум вечернего города, не испытывая ни неловкости, ни досады, ни зудящего желания остаться в одиночестве. Это было выше его понимания, не согласовывалось с приобретённым жизненным опытом, не вписывалось в сложившуюся картину мира. По крайней мере, его мира.       Наконец, Кайл поставил пустую бутылку на одну из нижних ступеней и наклонился к Тому, заглядывая глубоко в глаза:       - Знаешь, увлекись мной, – бесхитростно предложил он, как бы невзначай касаясь татуированной руки, чуть проведя по ней ладонью, мягко поглаживая большим пальцем.       - Что если я пытался этого не сделать? – прямо осведомился Том, не сводя ответного взгляда с расширенных, почти полностью затопивших карюю радужку зрачков.       - Зачем? – в глубокий низкий голос Кайла пробились игривые ноты. – Тебе понравится, обещаю.